О Балобанове

Печь и детский взгляд: природа балабановского зла.

Алексей Балабанов принадлежал к числу тех редких режиссёров, чья жестокость была не патологией характера, а инструментом познания — скальпелем, которым он вскрывал реальность.
 Его мир, сотканный из мрака и безнадежности, подчинялся собственной, им же установленной, оптике.
В этом воображаемом пространстве не действуют привычные законы морали, здесь даже зло становится обыденностью, почти рутиной.

Да, в его фильмах стреляют, сжигают трупы в печах, убивают лыжной палкой.
 Но всё это — лишь внешний слой, обманчивая броня его кинематографа. Истинный, запредельный ужас кроется не в самом акте насилия, а в том, как на это насилие смотрят другие.
Самая страшная сцена в его творчестве — та, где две девочки завороженно глядят на огонь, бушующий в жерле печи, где догорают человеческие останки.

Они не знают.

Они просто стоят перед топкой, как перед костром в пионерском лагере.
Для них огонь — это всегда чудо, игра света, тепло, гипнотическое движение языков пламени.
Им интересно.
В этом детском любопытстве, в этом чистом, незамутнённом взгляде — вся чудовищность происходящего.
Взрослые, те, кто развязал этот ад, кто приносит жертвы и заметает следы, уже мертвы внутри.
 Они утратили способность ужасаться.
Но дети ещё живы.
 Они — единственные, кто сохранил право просто смотреть на огонь, не ведая, что он пожирает.

Балабанов с клинической точностью монтирует два кадра: бездонные зрачки девочек, в которых пляшут отблески пламени, и саму печь — безмолвного истукана, пожирающего плоть.
 Этот монтаж рождает разрыв в сознании зрителя.
 Мы знаем то, чего не знают они.
 И от этого разрыва, от этого несовпадения знания и неведения, нас пробирает ледяная дрожь.
Мы смотрим на огонь вместе с ними, и нас морозит от мысли, что в этом аду они — единственные, кто сохранил человеческое, — но их человечность сейчас, в эту секунду, соприкасается с абсолютной тьмой.

В этом и заключается природа балабановского зла.
 Оно не в сценах расправы, не в крови на экране.
 Оно — в тишине, в бытовых интонациях убийц, в застывших лицах жертв и, страшнее всего, — в невинных глазах, смотрящих на огонь.
 Это зло не кричит, оно не носит маски.
 Оно просто есть.
 Оно дышит жаром печи и отражается в зрачках девочек, которым просто интересно.

Режиссёр с профессиональной тщательностью, почти с научной дотошностью, препарирует этот ужас, лишая нас права отвернуться или заткнуть уши.
Он ставит нас на место этих девочек — завороженных, непонимающих, но уже впустивших в себя этот огонь.
Мы выходим из кинозала, но пламя всё ещё пляшет перед глазами, напоминая: самое страшное — это не то, что мы видим, а то, как мы на это смотрим.