Азбука жизни Глава 1 Часть 207 Кто, если не мы?

Глава 1.207. Кто, если не мы?

Тишина в кабинете была не просто отсутствием звука. Она была густой, натянутой, как струна перед срывом. Воздух звенел от невысказанного. Франсуа, обычно такой лёгкий и ироничный, сейчас сидел, уставившись в одну точку, и его пальцы нервно барабанили по столешнице. На экране планшета всё ещё горели строки того самого, старого поста — резкого, безжалостного, будто вырезанного ножом по живому.

«Можешь, если захочешь», — бросила я фразу не в воздух, а точно в эту тишину, как камень в гладь пруда.

«Франсуа, если заставят», — парировал он, но в его голосе не было вызова. Была усталость. Усталость от этой вечной игры в поддавки, от показного благородства там, где нужен кулак.

И тут вошёл он. Соколов. Не просто вошёл — вплыл, как корабль под всеми парусами, наполненный не просто решимостью, а чем-то большим. Он задержался не просто так. В его взгляде, который он бросил на нас, была не радость, а холодная, отточенная ясность. Та самая, которая бывает у хирурга перед сложнейшей операцией. Он что-то понял. Или что-то решил.

«Признавайся, дружок, — нарушила я молчание, и мой голос прозвучал тихо, но с такой интонацией, от которой даже Франсуа поднял взгляд. — Что-то вчера, после концерта, перед сном… новенькое сочинил?»

Я говорила не о музыке. Мы все это поняли. Я говорила о формуле. Об ответе. О том самом «что делать», на которое десятилетиями не могли ответить ни поэты, ни политики.

Эдик, не говоря ни слова, встал и медленно направился к роялю. Это был не жест музыканта, жаждущего импровизации. Это был ритуал. Он шёл, как на эшафот или на трибуну — куда угодно, только не на сцену для развлечения. Мы с Надеждой переглянулись. В её глазах я увидела не «прекрасное ожидание» меломана, а ту же самую, леденящую готовность. Готовность услышать не мелодию, а приговор. Вердикт.

Эдик сел. Его пальцы не коснулись клавиш сразу. Он положил их на чёрно-белые клавиши, будто проверяя пульс у спящего зверя. Кабинет замер. В этой тишине был слышен далёкий гул мегаполиса — тот самый хаотичный шум мира, который требовал не гармонии, а диссонанса. Не убаюкивающей колыбельной, а боевого марша, выкованного из того самого холодного металла правды, что прозвучала в старом посте.

Он ударил по клавишам. И это не был звук. Это был взрыв.

Это не была музыка для ушей. Это была музыка для позвоночника. Низкие, рокочущие басы, будто движение танковых колонн по мокрому асфальту. Жёсткий, отрывистый ритм, в котором не было ни капли лирики — только чёткий, безжалостный шаг. Это был звук не творящего, а разрушающего творца. Звук той самой силы, которую десятилетиями прятали под ковёр дипломатии и политкорректности, называя её «излишней».

И тогда запел Франсуа. Но это не было пение. Это была декламация, выжженная кислотой в нотах. Его голос, обычно бархатный и насмешливый, стал низким, горловым, почти рычащим. Он не пел о любви или тоске. Он произносил манифест.

«Вы считали рублями наши нервы?
Вы торговали на бирже тишины?
Вы разлили по бокалам шампанского
Горечь наших спящих стран?

Вы играли в демократию в салонах,
Где ковры впитывали нашу кровь?
Вы назначали цену на отвагу,
Променяв её на ложь?

Ваше время — песочные часы,
Что мы перевернём одним движеньем пальца.
Ваши игры закончены. Точка.
Начинается наше танго. Без фальца.»

Каждое слово врезалось в тишину, как пуля в бетон. Эдик подхватывал его, усиливал, превращал в звуковой шторм. Это не была ария. Это был ультиматум. Призыв к тем, кто в мягких креслах забыл, что такое настоящая ответственность. К тем, кто разменял честь на комфорт, а долг — на дивиденды.

Я смотрела на них — на Франсуа, в чьих глазах горел огонь давно зревшей ярости, и на Эдика, чья музыка стала оружием. На Соколова, кивавшего в такт с ледяным удовлетворением. На Надежду, сжавшую кулаки так, что побелели костяшки.

Моя «провокация» сработала. Я не хотела новой песни. Я хотела искры. А они принесли целый пожар. Они вытащили наружу то, о чём все думали, но боялись сказать: что терпение — не добродетель, когда его испытывают на прочность. Что есть черта, за которой начинается не «если захочешь», а «потому что должен». И эта черта уже не на карте. Она — в душе. И она только что была перейдена.

Эдик обрушил финальный аккорд — неразрешённый, висящий в воздухе, как вопрос, требующий не слов, а действий. Звук замер, но тишина не вернулась. Её место заняло новое, густое состояние — состояние вызова. Брошенного не врагу извне, а той части нас самих, что слишком долго надеялась на договорённости и верила в выборы там, где пора уже выбирать оружие. Не для нападения. Для очищения.

Соколов медленно поднялся. Он не аплодировал. Он смотрел на Франсуа, потом на меня.
«Новенькое? — переспросил он, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. — Нет, Виктория. Это не новенькое. Это — давно забытое старое. Наш гимн. Тот, который мы пели, когда создавали всё это. Пора его вспомнить».

Он был прав. Это было не начало. Это было возвращение. Пробуждение того самого «если заставят», которое только что перестало быть вопросом и стало ответом. И этот ответ висел в воздухе, тяжелый, как судьба, и неотвратимый, как закон физики: когда отступать некуда, остаётся только одно — идти вперёд. И очищать путь.