Морошка Глава 17

               
            Первая брачная ночь – это поразительное в человеческой жизни тонкое проявление полового взаимопонимания.  А где тонко, там, как правило, всегда и рвётся, так как сфера целомудренных отношений полов ничто иное, как высочайшая, заложенная в людях самой природой степень бережного обладания телом друг друга.  И в славянских народах первое таинство любви между юношами и девушками всегда было верным показателем будущих взаимоотношений в новой семье. 
            Несмотря на присущий славянам довольно-таки жёсткий и унижающий женщин их домострой, тысячи поколений сумели всё же выработать и сохранить этот хрупкий ритуал  воссоединения непорочных душ и тел, который не разрушал грубой силой и страстью это доверительное начало открытых к любви сердец, поэтому и родилась в народе пословица, где мужик – голова, а баба – шея!   
            Именно она, эта первая ночь, как лакмусовая бумажка и проверяет насколько будет дружным и прочным, содержательным и долговечным союз двоих.  Она же и определяет в будущем кто и какую роль будет выполнять в этой новой молодой образовавшейся ячейке общества.  И надо быть законченным циником, лжецом и гнусным лицемером, чтобы ради плотских и похотливо низменных побуждений, хладнокровно притворяясь, лгать в минуту наивысших откровений.  Но, к сожалению, иногда и так бывает, и тогда постельное, ровно матерщина грубое телесное лишённое целомудрия насилие, превращает эту первую связь в семейной жизни из акта наивысших чувственных потрясений в пошлое, почти животное совокупление.  И, в конце концов, наступает быстрый распад семьи и прочие неурядицы с обеих сторон. 
            Но в этот раз всё было совсем иначе.  Обоих молодых людей страстно переполняли настоящие большие и полнокровные чувства, с которыми они едва-едва пока управлялись.  А наступившая ночь, властно завладев отпущенным ею сроком, настойчиво подталкивала к решительным действиям этих смущённых, неопытных детей Адама и Евы, готовых уже не только по закону страны стать ближайшими в жизни родственниками.  Боялись оба они обидеть ненароком друг друга случайно, навредить или разрушить что-то сугубо личное у каждого из них в душе и в сердце. 
            Вот они, как могли и оттягивали это время их интимных семейных откровений, как будто в этом было хоть какое-то спасение и разрешение возникшей проблемы.  Есть, само собой, конечно, и в робком ничегонеделанье какой-то намёк на временное спасение от той неразрешимой, казалось бы возникшей проблемы, но такое затянувшееся спасение часто и выливается потом в недоверие и страх, и в предвзятую ревность, а порой даже в ненависть между теми, кому так и не удалось познать всю прелесть и полновластную радость первой их брачной ночи. 
            Дело молодое требует своё, но для тех кто вырос не в семье, где родители оба спят в одной постели, это было чем-то непотребным.  Посему среди социально необразованных воспитанников советских детдомов: мальчиков и девочек о запретной тайне чувственных интимных отношений между женщинами и мужчинами, ходили только пошлые и грубые уличные байки, которые ничего общего не имели с жизнью, но вырабатывали эти гадости у них в душе стойкое пренебрежение к любви и нежности, подавляя любую человеческую привязанность.
            Это ханжество в коммунистической системе воспитания обездоленных сирот было грубейшей ошибкой.  В семье маленький человечек видит и понимает, что скоро у мамы, из её округлившегося животика дома появится его крохотный братик или же сестричка.  И эта малая ребятишечка, ревнуя, всё равно уже любила своего родного, ещё неродившегося миленького грудничка.  Со всей своей детской прямотой старший в семье ребёнок ещё до рождения считает эту кроху членом своей семьи.  В этом и сила преемственности естества и достоинства родового гнездовья.   
            А в детдомах и интернатах воспитатели не позволяли себе рассказывать своим уже взрослеющим воспитанникам о привычном семейном симбиозе, тупо надеясь, что и так у этих оглоедов всё само собою в жизни образуется.  И они, социальные отщепенцы всё же сами постепенно сумеют разобраться потом, как и откуда на свете появляются дети.  Ведь только дома в семье все детки радостно воспринимают как положительный факт любви и согласия, когда их мама с папой при них целуются и обнимаются. 
            Но ничего подобного к вящему сожалению из этой важной жизненной школы и ни Семён, и ни Капитолинка ведать не ведали никогда.  Он – один сынок и внучек, мальчонка без отца под крылом у мамы с бабушкой, в будущем детдомовец, не имел никакого опыта о прибавлении в семье, и она – приёмная дочь одинокого мужчины, будущая интернатская воспитанница тоже не помнила, что такое папа и мама в жизни ребёнка.  Но слухом земля полнится.  Оба они подспудно понимали, что целоваться – это одно, а вот переступить им за запретную черту и раздеться друг пред другом донага душой и телом – это уже совсем другое дело.  Ну как им, став по закону мужем и женой, переступить через эту невидимую нравственную нить соединения? 
            - Свадьба закончилась, и чё теперь делать дальше? – корёжил обоих супругов один и тот же мучительный вопрос. – И как им быть в этой непростой для них ситуации?
            Обнажиться телом в первый раз в присутствии человека другого пола – это дело не самое простое.  Все люди с детства приучены скрывать свою наготу.  А как быть с душой  Как примириться на этот счёт?  Душа ведь, как незаживающая рана, если хоть раз её взять и изнасиловать, то болеть и саднеть будет всегда и даже тогда, когда, казалось бы, нет уже и в помине повода для какого-либо беспокойства, но страдает она, эта неотъемлемая часть естества и духа человеческого, сопротивляясь греху, если стыд и честь ещё не утрачены. 
            И этот порочный, привитый сиротской средой в обеих душах пошлый и ханжеский стыд, как что-то непристойное и грязное, из чего следовало в их сознании, что заголяться им до первородства в присутствии противоположного пола непозволительно.  Но именно это и предстояло преодолеть в себе пугливым и необразованным в социальном смысле то любящим друг друга парню и девушке, что для природы, само собой, разумеется, было бы естественным. 
            - Пойдём, Сень, пойдём! – взяла в свои руки инициативу решившаяся Капитолина. – Устала я чёй-то, Сенечка.  Спать уж пора! – повела она мужа, как привязанного телка на малую половину дома, туда, где ещё бабушка его раньше спала и отдыхала.
            - Пойдём! – подчинился ей послушный бычок.
            Погасив во всём доме свет, молодая жена зажгла в спальне новую, мягкую ночную лампадку подаренную Кузьмичом и, не спеша, разобрала супружескую постель, заботливо выстилая брачное ложе.  Она в душе смутно, но всё же ещё надеялась, что ненасытный во дни оные целовальщик её сумеет таки как мужчина преодолеть в себе детскую робость, да и пойдёт, наконец то, в любовное наступление.  Но она глубоко в нём наивная ошибалась. Он, её грозный моряк стоял понуро возле кровати в спальне, как глупый ослик и молчал, с тихим ужасом ожидая дальнейшего продолжения.  Отчаянный по натуре Шишак впервые в жизни остался с женщиной наедине и не знал как к ней подступиться в этот момент, сам понимая, что нужно её хотя бы обнять, но боялся, что она его может неправильно понять. 
            Окончательно уяснив для себя, что от её флотского смельчака нет, да и вряд ли уже будет в этом слишком деликатном деле какой-либо прок, отважная партизанка решила про себя, что, видно, именно ей придётся всё самой начинать сначала.  Помолчав немного, она трижды незаметно от мужа перекрестилась и подошла вплотную к нему, к застывшему на пороге личного счастья каменному истукану и медленно, не развязывая узел, стянула с его шеи нарядную удавку и бросила её на спинку занесённого в спальню стула. 
            Потом всё так же, не говоря ни слова, она сняла с него и модный его с накладными карманами пиджак и отправила вслед за галстуком, затем, не проронив и звука, заботливо расстегнула все пуговицы и содрала с плеч его как кожу свадебную рубашку и швыранула её туда, где было уже и всё остальное.  Привстала на цыпочки, наклонила бестолковый на мощной шее шарабан деревянного идола к себе и жадно поцеловала в пересохшие губы.
            - Капитолинка! – прижал к себе милую долюшку обезумевший болван. 
            Но маленький пальчик отважной пуговки строго прижал его разохотившиеся уста, пресекая дальнейшую попытку.
            - Не сейчас, родной!  Подожди маленько! – выдохнула Капа. 
            Обнажённая мужская природная стать взволновала трепетное сердце пробудившейся женщины. – Какой же ты у меня сильный да ладный, медведушко! – прижалась она к его волосатой груди щекой.
            Великовозрастный дитяти обнял неуклюже ласкающуюся супругу, прижался всем телом к ней и поцеловал, как маленького ребёнка в голову, жадно вдыхая манящий запах её девичьей прически.  Ощутив бедром упругую плоть мужа, Капитолинка решительно от него отстранилась и резко повернулась к нему спиной.
            - Погоди! – утробно выдохнула она.
            - Чё? – не врубился оглушённый тишиной акустик.
            - Расстегни! – слабея в ногах, приказала зачинщица семейного стриптиза.
            - Чё расстегнуть то, Капа? – опешил разом вислоухий тугодум.
            - Пуговичку!
            - Какую, Капочка, пуговку то?
            - На платье, Сенечка, на платье! – начала немного раздражаться его половинка.
            Слегка подрагивающие толстые пальцы мужика, неумело коснувшись хрупкой шеи возбуждённой супруги, попытались высвободить из узкой петельки маленькую, с бусинку пуговичку, но первая попытка не принесла успеха.
            - Не могу! – стыдливо признался дамский угодник.
            - Ну! – потребовала, серчая, возбуждённая стрекоза. 
            Провозившись с пуговицей неимоверно долго, растерянный телок всё ж сумел таки с заданием справиться и опустил безвольно дрожащие руки.  Но тут произошло то, чего он больше всего боялся.  Его любимая Капелька смело нагнулась в пояс перед ним и, ухватив  крест-накрест руками подол своего нарядного платья и, медленно, выпрямившись, сняла с себя этот свадебный с розой уникальный шедевр одесского кутюрье.
            - Розу то, Капулик, свою не помни! – напомнил ей смущённо о своём  присутствии муженёк, так как перед ним ещё никто, никогда из женщин так откровенно не раздевался.
            - Не помну! – развернулась грудью к нему его шалая куртизанка. 
            Матовая белизна её освещённых слабым светом ночного бра оголённых рук и плеч на фоне белой прилегающей к телу шёлковой комбинации возбудила дремлющего самца в матросе до нескрываемой им тряски, но вместо ожидаемой от него страстной агрессии, он будто к полу пеньком прирос.
            - Капа! – только и смог он, пуская внутренние слюни, беспомощно обронить.
            - Ну чё ж ты застыл то, Сеня? – улыбнулась сквозь силу домашняя стриптизерша. – Ну же!..  Иди ко мне!
            - Иду! – приблизился взмокший акустик к полураздетой даме.
            - Ну! – дала она понять ему, дескать бери меня муженёк!  Я вся твоя!
            - Чё ну-то, Капочка? – не уловил её призыв лох последний.
            - Брось моё платье! – последовал незамедлительный совет.
            - Куда, Капитолинка?
            - На стул! – теряя терпенье, выдохнула, озлясь, больничная сестра милосердия.
            - Может, повесить его в шкаф? – взмолился, оттягивая дальнейшее продолжение с раздеванием, оробевший в конец Сёмка Раскатов.
            - Ну повесь! – разрешила, расслабившись на минутку, матросская командирша.
            Бережно водрузив дорогое сердцу платье жены на плечики, которые он сам же как раз перед свадьбой и сделал, и повесил его туда, куда предложил.
            - Повесь тогда и свой костюм! – подсказала пажу своему его мадонна.
            - Но брюки?.. – вытаращил глаза свои неухватистый морячок.
            - Брюки сними и вместе с рубашкой, и галстуком повесь туда же! – подтвердила, не в силах сдержаться, взроптавшая шёпотом милейшая конопушка.
            Провозившись с модными штанами заторможенный любитель девичьей ласки, как эхо выдохнул в тишину:
            - Повесил! – доложил он робко своему командиру.
            - Теперь сними, дурашка, и мою комбинашку! – последовал приказ.
            - Чего? – не поняло одеревеневшее чудо.
            - Комбинацию, говорю, мою сними с меня, Сеня!  Пожалуйста! – отозвалось ему на вопрос. 
            И корабельный вахтенный ухватился дрожащими ручонками за шёлковую одежду своей возлюбленной, за тонкие её бретельки, как за корабельный линь при швартовке, ну и потянул, что ест силы их на себя и вверх, старательно сопя и страшно потея.
            - Но не так же грубо! – укорила неумеху за его неловкие действие храбрая зазноба, – Порвёшь ведь вещь то, медведушко ты мой неуклюжий!
            - А как? – сдался на милость жене её брачный Аника-воин.
            - А вот так! – взяла она его за руки, нагнула к себе и всунула в потные безвольные ладони его подол нательной комбинации. – Теперь и тяни!
            - Дык, куды её тянуть то? – чуть не плача, проканючил, заикаясь, личный у супруги подневольный раздевальщик.
            - В стороны тяни, может, лопнет! – нервно рассмеялась его отважная девственница. 
            Ей самой то, не ахти как образованной в делах любовных девушке даже в голову не могло придти, что полуобнажённое женское тело способно вогнать её мужика в затяжной, бессознательный ступор.  Не знала Капа, что в эту самую минуту в опустошённом мозгу у её засидевшегося в монашестве скромника зияла сплошная чёрная дыра, которая властно поглощала безо всякой отдачи всё, что могло бы связывать его, мужчину с его любимой и желанной женщиной, побуждая к активным интимным действиям. 
            Но выросший в семье, в кругу у двух красивых, но одиноких женщин, скороспелый на сдачу в драке Семён с раннего детства впитал в себя почтительный трепет в восприятие оных.  Но когда он повзрослел, то однажды понял, что все красивые девушки и женщины вызывают в нём неукротимую плотскую страсть, сравнимую с приступом хищнического вожделения. 
            И это порабощающее ум, душу и сердце его испепеляющее чувство было замешано одновременно на кротком, стыдливом и нравственном страхе, и на откровенной плотской похоти, которую он каждый раз подавлял в себе как непристойную агрессию.  Поэтому он и был не в силах справиться с женской бельевой сорочкой, так что шёлковую комбинацию Капитолинке тоже пришлось снимать самой.  Претендент на взаимную, жаркую любовь от решительных действий своей смаковницы слегка онемел и стыдливо отвернулся в другую сторону, а внутри у него уже всё клокотало раскалённой лавой уральского Везувия.
            - Господи! – взмолилась его душа.
            - Иди ко мне! – уловил морской слухач сзади приглушённый голос.
            И тут произошло с ним то, что всегда происходило с ним на пляже, когда он ещё во Владике, так на местном жаргоне назывался город Владивосток, видел лежащих на пляже там женщин в открытых как на показ купальниках.  И их оголённые спины, живот, руки и ноги вгоняли старшинскую душу в трудно описуемый восторг, когда всё натренированное тело его напрягалось и каменело.  Круглые зрачки ошалевших глаз вдруг расширялись до размеров чайного блюдца и, чтобы как-то скрыть свою возникающую при этом страстную по своей силе почти звериную агрессивность, он с огромным усилием воли заставлял себя не смотреть на этих лежащих на берегу загоравших купальщиц. 
            Он понимал, что они, эти женщины чьи-то чужие подруги и жёны не доступны его безумному вожделению.  А тут своя жена да ещё и зовёт к себе.  И как тут быть ему, и что делать, чтобы не свихнуться вдруг от происходящего разорванным в клочья разумом?   
            Откуда ему, таёжному истукану было знать каких ей, его интернатовской стрекозе немалых усилий стоило это выстраданное с болью приглашение к интимной близости.  Ей и самой бедняжке хотелось скукожиться, прикрыться от стыда и смущения руками, но она нарочито, попирая конфузную неловкость ради любви, нагло выпятила свою маленькую и слегка набухшую грудь, укрытую под матерчатым и неудобным бюстгальтере. 
            В драке неуступчивый Акула даже этот женский атрибут одежды одетым на женщине то видел лишь один раз, да и то в ранней юности.  И его, как осиновый лист на ветру затрясла внутренняя лихорадка, в обезумевших глазах мгновенно потемнело, а едва их различимое, освещённое в ночным на стене прибитым им светильником место супружеской ночёвки со страхом превратилась в опустошённый задраенный трюм, и не выбраться ему оттуда ни в жись, ежели этот трюм кто-то сам, пожалев его, не откроет.
            - Помоги мне, Сенюшка! – пропела темнота голосом любимой, взламывая наглухо задраенное чрево виртуального судна.
            - Чё помочь-то, Капитолинка? – взвыл, взроптав, корабельный арестант.
            - Расстегни мне, милый, мой бюстгальтер! – ощутил он животом обнажённый верх спины свой желаемой Капельки.
            - Я боюсь! – признался шёпотом дерзкий мореман.
            - Тогда порви! – приказала ему жестоко возлюбленная.
            - Больно же будет, Капик!
            - Это ты капишь! – отчаявшись, вознегодовала будущая мама. – Рви я тебе сказала!
            И пять пуговиц дамского туалета сыпанули горохом по полу.  Охнув от боли тихо в ночи, приказчица повернулась лицом к отставному старшине, и того заштормило.  Засопел парень от увиденного и, задохнувшись, поплыл окончательно.  Матово-белые, аккуратные грудки, будто малые церковные маковки и торчащие, острые соски хмельно манили к себе свей непорочной свежестью и красотой, призывали ласкать их любя и страстно. 
            Выпучив глаза и разинув рот от изумления, будто рыба на сковороде гидроакустик Раскатов обомлел и как огромная океанская, разрезающая волну, плывущая махина, вдруг дёрнулся всем телом, осадив, избегая встречи с возникшим айсбергом, и замер, не касаясь увиденного им препятствия.  Капитолинка даже в полумраке увидала охватившее мужика преображение, с которым он едва-едва управляется.  Тогда села она на готовое к любви их супружеское ложе и как бы для удобства слегка подраздвинула ноги.
            - Помоги мне, любимый, снять чулки! – без всякой надежды предложила, уставшая в конец, чистая дева. – Или ты так и будешь попкой стоять? – пробился тихо сквозь тугую, как вселенская пустота глухоту её жаркий призыв к любви.
            - Чё снять то, радость моя? – подал голос глухонемой.
            - Чулки мои, Сеня.  Чулки! 
            Пережив круговерть немыслимых метаморфоз, чулочных дел мастер тупо мотанул опухшей головой и рухнул камнем перед супругой на оба колена.  Подполз к ней неловко, кондыбая хромым ишаком, и вцепился левой рукой в её тугую чулочную резинку повыше колен, подсунул под неё свои деревянные цепкие пальцы и потянул неуклюже, как кота за хвост злосчастную резинку на себя.  Тонкая подвязка тут же и лопнула, больно щелкнув в ответ по пальцам самого ухажёра.  А внутри у него уже кипел, готовый вырваться наружу огнедышащей лавой вулкан.  Но боялся необкатанный в делах любовных простофиля, что его любимая увидит вдруг эту его, едва скрываемую страсть, и тогда…
            - Не могу! – выдохнул он.
            - Чего ты не можешь? – повысила голос Капитолинка.
            - Снять чулки!
            - Почему?
            - Боюсь порвать твои чулки или ногу тебе поранить!
            Но полуобнажённая пигалица продолжала сидеть в приглашающей позе и тихо, но закипая, терпеливо ждала. 
            - Должен же когда-то её неуклюжий медведушко научиться таки за своей любимой женщиной ухаживать? – надеясь, размышляла она.  А то, что она женщина и любимая им, которая до безумия нравится родному и желанному её мужчине и, что этот мужчина не в силах совладать с собой в данный момент, чтобы уж хоть как-то, но начать проявлять себя в желании с нею сблизиться, она с диким восторгом ощутила это именно сейчас, в полной мере осознав всё его неадекватное, но бережное к ней отношение, и тут же ещё немножко шире раздвинула ноги. – Ну?! – подтолкнула она голосом мужа, совращая его откровенно.       
            И капроновый чулок медленно, сбираясь в мягкое гофре, пополз-таки вниз, оголяя её женское бедро под неуверенным действием наэлектризованных рук Шишака.  И второй чулок по мере обретённого опыта уже на полу оказался лежать немного быстрее первого.
            - Иох! – вздохнула в голос дуэтом тишина в супружеской спальне. 
            И одурманенная тыковка, утонувшего в пучине собственных желаний, безвольного раба, ткнулась в щель между двух маняще раздвинутых ног подруги, и в нос ему шибанул резкий, но упоительно сладкий, притягательный запах возбуждённого женского лоно.  Что может сравниться с полуобнажённой, к любви расположенной женщиной в глазах любого
мужчины – только сама, разумеется, но уже совсем обнажённая женщина.
            - Капа! – взревел прощальным гудком потонувший пароход, и разверзлась под ним призывно пучина любви, поглотив всё его естество в себе без остатка. 
            Весь огроменный, окружающий их с Капитолинкой космический мир с мириадами звёзд разом сжался до размеров супружеской постели, а потом, уплотнившись всего лишь до одной и единственно желаемой звездочки, смяв совместно лёгкие преграды на пути их планетарных сближений.  Ещё мгновение – и этот мир измявшихся двух сердец взорвался единым всплеском чувств и желаний, превращаясь в новую единую звезду под названием семья и закружил в сумасшедшем вихре ненасытной страсти жаркое сплетение двух, как в первородстве обнажённых тел в умопомрачительную карусель в первом их познании друг
друга в интимной сопричастности.

            Утром, проснувшись, сама вальяжность тихо посмотрел на своего мирно спящего к нему спиной милого пупсика, совсем как дитя свернувшего ноги калачиком, и вспомнил в сладостном упоении их парящие с Капитолинкой тела и томную негу удовлетворённых от избытка разлитых чувств утомлённые души и рвущий сердца бешенный темп скачущего в ночи загнанного табуна – результат их ночных сопряжений. 
            - Какой же я был вчера глупый валенок! – укорил себя утративший девственность в прошедшую ночь Сёмка Раскатов за свою мужскую бездейственность. – И, нагнувшись, с неизгладимой нежностью благодарно погладил спящую голышку по тёплому плечу. 
            А та, подсунув под голову сложенные ладошками руки, посапывала себе и чему-то загадочно улыбалась во сне.  И снова, испытав трепетный прилив нежности к своей мирно дремлющей супруге, муж признательно погладил жену по распущенным волосам.  В ответ она, не открывая глаз, доверительно откликнулась на его тихо проявленную ласку.
            - Медведушко ты мой несмышлёный! – повернулась она к прирученному хищнику лицом и положила свою голову на его широкую грудь.
            - Радость ты моя! – поцеловал свою половинку её счастливый соратник постельных баталий в прильнувшую к его груди Капитолинкину макушку.
            - Просну-улся? – пошарила блуждающей рукой по его улыбающемуся лицу ночная блудница и, нащупав родные, пересохшие от желания губы, всем телом потянулась к ним.
            - Капа! – откликнулся на призыв Семён.
            - Косолапка ты мой, рысак необузданный! – жадно прошептала женщина.
            И долгий, жаркий поцелуй окончательно скрепил печатью их ночную супружескую близость.  Но тут женскую грудь обжёг холодный металлический кружочек.
            - Се-ень! – осторожно взяла в руки медный кругляш милая мордашка, разглядывая его, будто старый медальон, что свисал с шеи у мужа на шёлковой верёвочке. – Чё это?
            - Как-нибудь я потом тебе расскажу! – нежно пообещал ей тот. – Только, Капочка, не сейчас!  Хорошо?!
            - Хорошо! – согласилась с ним его прелестница. – А когда?
            - Когда время придёт!
            - А когда оно придёт твоё это время? – блеснули игриво лукавые глазки.
            - Когда придёт, тогда и придёт! – коротко не поощрил дамский каприз Семён.
            - Ну, Сёма!.. – капризно растелешилась под ним нагая красота.
            В ответ постельный орденоносец сгрёб свою любимую стрекозу в охапку и стал, со  всей страстью быстро покрывать всё её тело горячими поцелуями.
            - У каждого времени – есть свой срок, а у срока его момент! – успевал он вставлять словцо между своими смачно призывными чмоканьями.
            - Какой момент? – откликнулась телом на мужнину ласку его любопытная Варвара.
            - Тот самый! – выдохнул неистовый ласкатель, и супруга охнула слегка, прикусив в порыве страсти припухшие губы.
            Упоительный взлёт, и две души на седьмом небе от счастья.  Парят, как птицы где-то там высоко, расправив крылья, томясь и наслаждаясь, погружённые в негу.  Так они и стали, ублажая друг друга, жить да поживать сладко и гладко в любви и в тесном на всё по согласию взаимопонимании, надеясь на скорое в срок в семье прибавление.  Сам же, глава дома, продолжал как и раньше по сменам ходить на работу, с каждым днём умножая свой почёт и уважение среди своих товарищей по работе у себя в бригаде и, как следствие, уже и у начальства. 
            И его молодая жена, ставшая Раскатовой, всё так же привычно изо дня в день и без суеты соблюдала лад и порядок теперь и в стенах хирургического отделения, и в доме, где поселилась, не давая себе ни в чём и никаких поблажек.  При этом оба супруга грызли так же настойчиво и гранит наук, посещая по возможности десятый класс в единственной для взрослых в городке школе рабочей молодёжи.
            Доставшуюся по наследству от Бориса Ветаминовича двухкомнатную квартиру его приёмная дочь, покинула общагу, став хозяйкой оформила на себя и закрыла её до лучших времён, так как в доме у Сёмы она не была прописана, рассчитывая предоставить её потом кому-то из будущих своих детей.  И всё, что было у старого профессора в его холостяцком скиту, было решено супругами оставить на месте, как и было при нём на память о добром человеке, удочерившем сироту, а ныне семейную женщину. 
            Иногда хозяйка этой, в дар ей унаследованной жилплощади, время от времени тихо навещала её, чтобы содержать там всё, как и положено в чистоте и порядке, а через год уж приходить туда совсем ей стало не обязательно, так как там с её согласия в тайне от своих родителей со обеих сторон, начали встречаться, уже серьёзно женихаясь, близкие друзья и свидетели на свадьбе: Вовка-гармонист и Танюха-Вероника.  Дело там по всем статьям уж близилось к свадьбе, которую годом позже они справили в родительском доме у Татьяны, оставшись жить с её стариками как будущие наследники всего нажитого по линии жены. 
            Время шло, на дворе вперемежку со студёным ветром лил задиристый ноябрь, то и дело обещая, снежком побаловать округу.  Всё было как обычно и в уральской природе, и на работе, и в счастливой молодой семье, да только вот однажды, где-то ближе к декабрю произошёл в жизни супругов Раскатовых непонятный, но памятный случай.  Когда уже их медовая пора, сбавив обороты, после ужина улеглась милая парочка, как обычно, сразу же в постель и после долгих, жарких дебатов, отвалившись на спину, уставший докладчик на тему о продолжении рода в семье оставил свою трибуну в покое и тут же уснул. 
            Нелёгкая смена в цеху и сладкий порыв возбуждённых тел дали знать о себе, и сон  провальный быстро сморил уставшего работничка.  Сколько он успел поспать, Семён и не помнил, но проснулся он от того, что кто-то тонюсенько так, жалостливо поскуливает, как бы царапается беззащитным кутёнком в его волосатую, мускулистую грудь.
            - Ты никак плачешь, Капелька ты моя? – с трудом разлепил электрик сонные, будто свинцом налитые, неподъёмные веки. – Чё происходит то?
            - Ничего не происходит! – откликнулась, всхлипывая, просолённая его Конопушка. – Спи, давай!
            - Я так не могу! – заверил рёву смелый защитник.
            - Чё ты не можешь? – отёрла глаза заплаканная молодайка.   
            - Спать не могу, когда ты слёзы проливаешь! – начал, ласково оглаживая, как дитя успокаивать любушку свою в полудрёме заспанный мужик. – Мокро ведь так ночевать то!
            И та ещё больше разрыдалась в ответ не на шутку, обхватила крепко мужа за талию и подлезла под него, зашептав горячо сквозь слёзы ему на ухо:
            - Люби меня, Сеня!  Люби, родной – не выпускай из рук!  Страшно мне!
            - Да чё ж тебе страшно то, ягодка ты моя курносая, сладкая морошка?
            И ягодка перестала мусолить слюни, размазывая по щекам кипучие слёзы, и так же внезапно, как и разрыдалась, вдруг успокоилась и рассказала своему сонному защитничку какое-то странное такое, на веру то как бы и неправдоподобное вовсе, сверхъестественное явление, которое с ней только что в избе якобы и произошло.
            - Когда ты, Сёмушка, уснул! – начала она с опаской. – Я так же полежала, полежала одна в тишине и начала дремать, и вдруг слышу я, как в сенях кто-то тихо так, осторожно, чтобы не разбудить нас, хозяев, в дом вошёл, и за ним хлопнули слегка парадные двери то крылечка.  А дверцы то эти я точно помню, что сама лично закрыла как всегда перед сном на щеколду! – робко, с ужасом в зарёванных глазах призналась своему медведю от страха очумевшая рассказчица.
            - И чё? – не врубился в тему всё ещё вялый пленник сонного Бога Морфея.
            Дальше началось совсем невообразимое, во что поверить-то трудно, но и не верить тоже нельзя.  Не станет же человек ни с того, ни с чего такое понапрасну придумывать. 
           - Лежу я,!– продолжила напуганная пигалица. – И думаю, что дверь закрыта и зайти в дом никто к нам не сможет.  Тогда почему двери то стукнули, пытаюсь уразуметь я, или же мне примерещилось это?  Но тут слышу я, Сеня, как тихохонько так же снова хлопнула и вторая наша входная дверь уже в дом, и сразу разлилась вокруг нас с тобой такая густая и непроглядная темень, будто на кладбище.  Жутко мне стало до невозможности, Сенечка!  Гляжу я бедная твоя нагая как пред Богом грешная бабонька в немую пустоту и вижу, как приближается к нам с тобой, как по воздуху плывёт, медленно так и бесшумно какая-то с виду странная фигура похожая на женщину.  И заходит она к нам в спальню прямёхонько, только шторы чуток холодком шелохнулись!
            - Какая ещё женщина, Капа? – не воспринял всерьёз сказанное заводской работяга. 
            - Женщина эта сама по себе с виду была довольно стройная и высокая! – перешла в глухой шёпот суженая. – Но одежда на ней болталась какая-то странная, потрёпанная или сильно истлевшая, как на восставшем покойнике!  И голова её была белым лохмотьем, как остатком погребального платка покрыта, поверх поредевших, распущенных волос.  И глаз вообще не видать.  Пустые у неё глазницы то были!  Тут то я и оробела, Сенюшка, кнопка твоя! – прижалась пугливо к мужу его половинка. – Чую, похоже, подналожила я в штаны.  Пошабуршала я у себя тама, промеж ног рукой, но сухо оказалось в постели то подо мной.  А вошедшая то эта тётка смотрит на меня пристально пустующим взглядом, словно хочет разглядеть, что же это тут за птица такая рядом с тобой молча в кровати в обнимку лежит, развалясь, и полёживает!
            - И чё? – сладко зевнул, не веря в сказки, разбуженный ночевальщик.
            - Прижалась я тогда, Сеня, к тебе, к спящему мужу моему и защитнику! – смахнула снова слезу со щеки напуганная виденьем рассказчица. – Обхватила я шею твою и молча в уме пытаюсь вспомнить молитву, что слышала ещё во время войны от подобравших меня бежавших от бомбёжек женщин, и не могу родимую спасительницу повторить!  Путаются неразумные мыслишки мои, лезут в голову на раскоряк отдельными словами, но в целом у меня молитва никак не складывается.  Нагое тело моё, ровно, спеленали жёстким и зябким как снег мертвенным саваном!  Ни рукой, ни ногой я со страху шевельнуть не могу!  Лежу одеревеневшая вся, а женщина эта подходит неслышно к нашей кровати и в ногах у тебя и садится, Сеня!  Села она и смотрит пристально на нас с тобой, но я то, жена твоя чувствую кожей, что рассматривают нас с тобой, сонюшка ты мой родимый, как на рентгене, прямо насквозь так и пронзают, просвечивают, и – ни слова!  А вокруг нас в доме темнота стоит
и тяжёлая, мёртвая тишина по нему разлита!  Не поверишь, Сёмушка, жуть да и только!
            - Ты только, Капонька не плачь! – огладил супругу, прижав её к себе, терпеливый и заботливо-нежный полуночник.
            - Не буду! – пообещала ему та.
            - А дальше то чё? – подтолкнул он легонько к дальнейшему рассказу отошедшую в его объятиях от ужаса родную бедолагу. 
            - Насмотрелась на нас эта жуткая тётка! – взобралась на супруга с руками и ногами Капитолинка. – И встала с кровати, а я вдруг, как будто кто то мне торкнул в бок, подняла с подушки голову то свою, и сердце моё зашлось, заколотилось как бешеное, потому как я в этой женщине то узнала, медведушко ты мой, мамку твою!  Это она, мать твоя покойная стоит и глядит на тебя, вспомнила я её по твоим фотографиям, и совсем душа моя в пятки ушла!  Но я на это зрелище взираю деревянным болваном, а сама то думаю, чё же всё-таки это может значить то?  И представь себе, Сенечка, я поняла! – судорожно вздрогнула всем телом его сказительница. – Это ж мамка твоя к нам сюда в дом приходила удостовериться в будущем собственного сынка, то бишь твоего! – как на пляжном песке возлегая на муже, уточнила его телесная нахлобучка. – Ты хоть понимаешь, чё я говорю тебе? – растолкала начинающего дремать муженька, мало-помалу осмелев, набравшаяся страху бабонька.
            - Может быть! – равнодушно зевнул сонный слушатель. – Чё от вас женщин можно ещё ожидать?  Сказки да небылицы – ваше любимое занятие! – и развернулся со спины на правый бок, сбросив с себя свою напуганную амазонку.
Уткнулась тогда к непроснувшемуся до конца мужу в плечо Капитолинка, смотрит одним глазом, в чернеющую пустоту неуютной спальни и думает:
            - Всё!  Конец, видать, мне пришёл!  Не приняла, знать, меня мужнина мать к себе в невестки!  Отвергла как неподходящую пару ему!  Видно, ждать тебе беды, Капитолина! – горько сделала она скоропалительный вывод.
            И вспомнила тютя, что посидела мать немного, в ногах у спящего сына, посидела и, наглядевшись всласть на него и не проронив ни слова, так же тихо, как и пришла, встала с постели и направилась обратно к себе восвояси.  Оглянулась назад в остатний раз, глянув на свою родную, лежащую на кровати кровинушку, и покинула дом.  Слышит напуганная столь странным визитом, притихшая стрекоза, как снова почти неслышно хлопнули, как и при входе, закрываясь, в начале дверь в избу, а за ней и в сенях дверная половинка, как бы с намёком негромко лязгнула кованой щеколдой металл о металл будто на прощание и тут же всё стихло, как и не было ничего.  После этого то голого пупса и начало трясти да так, что вся она холодным потом покрылась.  Дрожит сердешная, не в силах успокоиться.
            Не может замёрзшая жужелица в кровати под одеялом согреться, колотит озноб её, бедную красавицу, потрясывает мелкая лихоманка, не может мужнина зазнобушка придти в себя.  И тут словно прорвало её.  Завыла она не своим, а мышиным голоском, убоясь его разбудить намаявшегося в цеху работничка.  А самой невыносимо жутко до смерти, вот и начали пальцы сами собой скрестись в его грудь будто проситься, чтобы пустил он к себе под защитное крыло свою озябшую половинку.  На том он и застал, проснувшись, в слезах писклявую свою невинность. 
            На улице ночь непроглядная.  В доме темно и огромные, будто зажжённые в дороге автомобильные фары, но полные влаги глаза не на шутку встревоженной бабы прожигали этот гнетущий мрак с немигающей надеждой и панической опаской. 
            - Чё случилось, слёзка моя? – улыбнулся засоня. – А слёзка его лишь молча в ответ покачала головой. – Успокойся! – погладил дрёма её по голове. – Тебе ж это всё, милая ты моя, приснилось! – утешил напугавшуюся малявку бесстрашный старшина, повернувшись к ней спиной, засыпая. 
            - Хоть бы и приснилось!– всхлипнула тихо его конопушка. – Страшно же! – снова, ухватив за руку мужа, развернула его к себе лицом и зашептала горячо и страстно. – Сеня, люби меня!  Люби!  Крепко люби!  И никогда не выпускай из рук!  Люби пока силы есть у тебя и будут!  Люби!!
            И защитник расстаравшись, любил и терзал в истошных ласках всё своё желанное и податливое женское тело.  Так и заснули оба, не разъединяя тел, в изнурительном сне, но с упоением потеряв ощущение времени.  И опять, будто толкнули трудягу в бок.  Открыл он тут же один свой глаз, но нет рядом с ним его знойной Клеопатры.  Где и в какой книге он прочитал это странное имя, Сенька, конечно, не помнил, но точно знал, что это имя как-то связано с большой человеческой любовью и с трагическим концом.
            - Может, во Владивостоке в драмтеатре? – торкнулась в голову дерзкая мыслишка. – Смотрел он как-то там одну в постановке интересную пьесу под названием то ли Антон, то ли Антоний, но вот оттуда это нерусское или нет имя он знает, так и не вспомнил.  Зато это точно там он видел, что ещё в далёкой древности от любви к какому-то военачальнику какая-то царица лишила себя жизни! – сел сонным торчком на кровати матёрый театрал. – неужели и его Капитолинка с испугу решилась на это? – враз обожгла сонный мозг глупая и тревожная догадка. 
            Слез с койки постельный воитель.  Огляделся при тусклом свете ночника.  Пусто в спальне.  Тишина в доме.  Встал.  Накинул у входа в избу, не спеша, на голое тело старый тулупчик и оглянулся, внимательно осмотрев неосвещённую кухню – и там никого.  Тогда  сунул босые ноги в катанки опорки полусонный поисковик и вышел в сени.  И там – тоже пусто.  Двинул дальше на крыльцо в поисках своей любимой пропажи и обнаружил в ночи закутавшуюся зябко в старую заячью изношенную бабушкину шубку, сидевшую на самой верхней ступеньке там уткнувшуюся сникшей головой себе в голые колени задумчивую в тишине пугливую ласточку-потерю.
            - О!  Первый снег! – удивился, появившись на крыльце, обряженный следопыт.
            - Он самый! – грустно отозвалась, не поднимая головы бескрылая птаха.
            - Поздновато для первого, но всё равно хорошо! – констатировал её муженёк.
            - Чем хорошо то? – вздохнула заячья шубейка.
            - Чем больше снега, тем больше влаги останется в земле!  Значит, и урожай будет в будущем году хороший!  Простынешь ведь, так-то сидя, клуня моя! – пристроился к ней в ряд на ступеньку, успокоившись, благоверный.
Нахохлившаяся наседка приподняла взлохмаченную голову, поглядела пристально на него и обронила тихо в пустоту.
            - Неспроста твоя мать приходила к нам нынче, Сеня!  Ой, не спроста!
            - Ну почему ты, Капа, так решила? – обнял её Семён. 
            - Просто так по земле покойники по ночам не шастают! – последовал робкий ответ. – Не приняла она меня, видать, твоя мать в невестки!  Ой, не приняла!
            - Да ладно тебе! – обнял местами поеденный молью заячий кожушок заступник. – С чего ты это взяла? 
            - Чует моё сердце, что чё-то будет! – обдала горячим дыханием мужикову грудь, к ней прижавшись голова в изношенной меховой телесной накидушке.
            На улице стало подмораживать.  В воздухе снова закружились пушистой добавкой запоздалые вестники зимы, увеличивая мягкий слой снежного покрывала.
            - Пойдём ка в дом, родная моя, кумушка озябшая! – встал со ступенек уверенный в себе гроза врагов своего дома и надёжный защитник своей семьи. – Пока я с тобой, никто тебя не посмеет обидеть, Капулечка ты моя ненаглядная, сладкая ягодка!
            - А какая ягодка? – запрокинула голову Капитолинка.
            - Морошка мороженная! – сделал ударение на слово мороженная лукавый филин. – Но не могу без тебя жить, не поевши!
            - Чё ты там говоришь насчёт того, что можешь без меня?
            - Жить без тебя не смогу! – подал руку жене учтивый кавалер. – Даже на том свете!
            - Дурашка! – сказала, встав, вторая половинка его, окончательно освободившись от ночного кошмара.
            Ходики на кухне мирно отстукивали, отмеряя точное время, и стрелки показывали под мерные тик-так, что в миру уже идёт седьмой час утра. 
            - Скоро на работу! – размял пальцы ног в опорках бродяга.
            - Ты ложись!  Поспи немного! – сказала мужу ранняя пташка. – А я камин пока для приготовления завтрака растоплю!
            - Какой уж тут сон? – откликнулся хозяин дома. – Я сам его растоплю!
            - Ну растопи!  А я чайник поставлю! – не снимая шубы, засуетилась хозяйка.
            Ушло из сердца её ночное приключение, успокоилась её душа от осознания, что он, её желанный мужчина рядом с ней и никого и ничего не боится.  А тот, сидя на корточках, любимый и любящий её супруг и истопник по совместительству кинул в топку камина со двора принесённых заранее несколько сухих полешек, поджёг бересту, подсунул снизу её под сухую стопку наколотых на растопку тонких лучин подожжённую бересту, и те живо занялись огнём – ярко-розовым костерком, слегка потрескивая разгоравшимся пламенем.  Минута-другая, и в камине уже запылала, загудела живая стихия согревающего тепла.   
            - Хорошо! – довольный собой улыбнулся печник. – Совсем как в детстве когда-то! – подумал он, радуясь разгорающемуся в топке пламени.   
            В тёмной кухне по стенам забегали, заиграли, шарахаясь шаловливо, яркие сполохи разыгравшегося в камине костерка.  Капитолинка, наполнив чайник, водрузила его поверх плиты, сняв пару чугунных кружков, и присела на корточки рядом с мужем.  Обнажённые коленки обеих супругов приятно согревало тепло исходившее от бойко гудящего огонька из широко открытой каминной печки.  Не знала она и не догадывалась тогда зарёванная в постели плакса, что понесла в эту самую ночь живительное семя родного мужа.  Не ведал и тот, за суеверные байки приняв ночные россказни своей супруги, напуганной женщины. 
            - Сегодня у нас собрание в цехе будет! – начал Семён из далека.
            - Чё за собрание? – положила голову к мужу на плечо уральская Даная в шубке.
            - Профсоюзное!
            - И чё? 
            - Передовиков чествовать будут и нашего Кузьмича тоже!  Так что нынче, сдаётся мне, прольётся щедро в городских «Бабьих слёзах» вино на угощение!
            - Чё пить, чё ли будете? – отстранилась ревнивица.
            - Я думаю! – признался уважаемый на заводе трудяга. – Кузьмич то уж всяко будет обмывать свою награду!
            - Какую ещё награду? – подняла настороженно брови удивлённая наседка.
            - Орден, похоже, корячится ему! – улыбнулся, радея за своего наставника, Семён.
            - Да что ты! – расплылась и меховая голышка.
            - Так и есть! – подтвердил сказанное супруг.
            - Ну это дело святое у вас, у мужиков, награду обмыть!  Только не пейте много! – на всякий случай предупредила Семёна жена.
            - Я впереди работы гульбище не ставлю!  Ты же знаешь, Капа, меня! – приобиделся с голым пузом облезлый тулуп.
            - Да знаю я, знаю! – согласилась деловая колбаса.
            - Ну зачем тогда и воздух зря сотрясать! – укорил её адвокат рабочей солидарности.
            - Да так это я, по-бабски, к слову сказать! – извинилась доверительно втора часть в Семье. – Женщины, сам ведь знаешь, с пелёнок бабы!  Они всё, что считают своим, просто так ни кому, ни за что не отдадут!  Особливо, если это касается ещё и мужчин!
- И я, выходит, тоже твой?
- А то чей же? – расползлась в сладкой улыбке, зардевшись, молодуха.
- Ну уж коли так! – хлопнул ворчунью по голой коленке истопник. – Шла б ты моя 
голозадая матрёна одеваться!  Время семь часов утра!  Опоздаешь ненароком на службу!
            - А ты? – хохотнула, скидывая меховую накидку с плеч, хозяйка дома.
            - И я успею! – двинул в спальню заводской трудяга. – Нищему собраться – только подпоясаться!
            - Ну и я вовремя буду! – поспешила за мужем вслед счастливая медработница, тихо сыпанув на выдохе весёлым горошком. 
            На том и кончились все их семейные страхи.  Жизнь вернулась в привычную колею и пошла себе ни шатко ни валко своим чередом.  Любые события в семье большие, малые, простые, сложные – все в этом, наверное, и заключается, собственно, сама жизнь – бытие. Будничные дни незаметно слагаются в недели, недели в месяцы, месяцы в годы, а годы – в века.  Но у каждого человека своя пора и свой срок пребывания на этой планете по имени Земля.  Иногда, правда, вклиниваются в суетную круговерть бытовых коллизий, как ясное солнышко по утру после ночных ненастий, изредка светлые праздники, и всё это вместе, к сожалению, и называется простым, говорящим об ограничении возможностей и желаний в людях понятийным смыслом и словом колея, дорога или тропка.