Сон из начала Войны

   Было раннее утро: я понял это по тому, как на линии горизонта, изредка появлявшейся между деревьев, невысоких домов и заборов, проявлялась мутноватая полоска света, светлящая небо красно-оранжево-желто-белыми проблесками, а ночная тьма лениво отодвигалась, будто обжигаясь о кипяток грядущего дня. Однако туман с противоположной стороны все еще укрывал видневшийся позади овраг, дремлющую растительность и речку, изгибом заходящую в поле моего сонного зрения.

   Я пошел по тротуару пустынной улицы. Освещения не было, но уже привыкшие к утреннему полумраку глаза позволяли мне разбирать дорогу. Листва тополей шелестела где-то выше. Повернув за угол, я почувствовал и виновника этого шелеста: меня слегка обдало прохладным утренним воздухом, еще не успевшим прогреться распространяющимся по небу светлым пятном рассвета – ветер гулял по спящему городку.

   Собственно, мне еще не было понятно, где я находился: в городе или в сельской местности. Высоток на своем пути я, конечно, не встретил, но и для деревни все выглядело слишком масштабно. Тянулись провода вдоль дороги, кое-где ее даже пересекала привычная зебра. Машин не было. За время моего шествия мне встретилась только хозяйственная повозка, возможно, перевозившая хлеб.

   На одном перекрестке я остановился: через дорогу на стене небольшого кирпичного строения я увидел красный крест: становилось светлее. Мне захотелось зайти туда: по образованию я врач, и, может быть, это сыграло роль в том, чтобы я перешел улицу и постучался в деревянную дверь этого, как мне казалось, медицинского пункта.

   Дверь мне открыли. На пороге стоял седовласый мужчина в накинутом на плечи белом халате. Недоверчиво посмотрел он из-за двери, прищурился, прошелся взглядом по мне с ног до головы и прохрипел:

   – Что стряслось?

   И тут я замешкался, ведь только сейчас подумал о том, что я ведь даже не знаю, как оказался в этом населенном пункте, какое сейчас время, но помнил свое имя и свою двадцатипятилетнюю жизнь – до сегодняшнего утра…

   Мне ничего не оставалось, как сказать то, что обычно говорят люди, обратившиеся к врачу:

   – Мне нужна помощь.

   Мужчина на мгновение еще раз сузил глаза в прищуре, но потом открыл дверь, приглашая войти.

   Крохотная прихожая практически сразу переходила в коридорчик с дверями. На них виднелись таблички с написанными от руки печатными буквами: «Процедурная», «Операционная», «Подсобная». Мы проследовали мимо этих трех дверей и вошли в четвертую – без табличек. За ней была квадратная комната, в которой все будто находилось на своих местах: мебель, окна, люди. В центре стоял круглый стол, на котором аккуратными стопками были сложены листы бумаги – написано, как я успел заметить, взглянув на верхние листы, от руки. Посередине – хрустальная ваза с букетом полевых цветов.  Слева от стола у одной из стен – той, что без окон – стояли три шкафа, полки которых были уставлены карточками и прочими медицинскими документами и книгами. Позади – дверь, у двух оставшихся стен – по окну. Напротив стола и шкафов на лавке сидел человек с перевязанной рукой, на вид, он был молодой, но чуть старше меня. На кушетке чуть ближе ко мне лежала девушка, а подле нее сидела пожилая женщина в белом халате. «Должно быть, медсестра», – подумал я, присаживаясь на табурет по приглашающему жесту врача, уже устроившегося на стуле со спинкой.

   – Смотровую пока не открыли, думаю, что тут, в нашем штабе разберемся, – сказал он, вероятно, увидев в моем взгляде непонимание, почему осматривать меня будут тут, при других пациентах (или по другой причине, к нему в голову я не заглядывал). – Ну что ж, рассказывайте.

   – Да вот… – начал было говорить я, но тут меня отвлек странный звук: что-то стало биться о железную крышу, как будто пошел дождь или град. Через окна было видно, что рассвет спешил с концами прогнать с улиц ночь. Причем светало уже чисто, а не как это бывает в пасмурное утро, когда солнце поднимается от горизонта и прячется за облака, и вполне вероятно, что вскоре могут выпасть осадки.

   Стало ясно, что это ни дождь и ни град – через местами дырявую крышу в комнату стали попадать кусочки чего-то…твердого. Я встал и подошел посмотреть на пол: туда сыпались то ли крупинки, то ли осколки. Все были в недоумении. Мне отчего-то стало не по себе. Это были будто металлические осколки, однако их форма была странной: не случайная, а будто специально сделанная…на заводе…военном.

   И тут меня как током ударило. Я вспомнил, что я человек, живущий в 2023 году – в неспокойное время накаленных международных отношений, потрясений и переделки мира. И в мою голову пришла мысль: что если это не осколки…что если это новое оружие?.. Как в фантастических фильмах про возможные изощренные способы массового поражения, главное преимущество которых не просто во внезапности, а в искусной маскировке под совершенно обыкновенные вещи…

   Страх подступал ко мне, готовый заполнить все мое существо. Если это оружие, то каково будет его действие: оно обезвредит электрические приборы и средства связи? Произведет масштабный взрыв, уничтожив все и всех на значительной территории? Заразит население и среду смертоносным вирусом? Выбросит огромное количество радиоактивных частиц? Или же все вместе и сразу?.. Миниатюрный ласковый убийца!

   Но это все было в моей голове. Все в комнате сидели и не понимали, что происходит. Только переглядывались и наблюдали за сыпавшимися на пол непонятными крупинками.

   Однако чуть позже к дребезжанию крыши присоединился шум. Протяжный шум, исходивший с неба... Меня смутило и это.

   Врач встал и пошел из комнаты к входной двери. Я – за ним. Выйдя на улицу, мы посмотрели вверх: по небу с запада на восток летели самолеты…военные самолеты.

   «Неужели война… Неужели на нас напали они…», – думал я, глядя на стаи металлических птиц, заполонивших небо как воронье: темное облако надвигалось на нашу страну… «Неужели началась война против нас…»

   И тут я присмотрелся: на корпусах самолетов виднелась нацистская свастика…

   Мысли смешались в рой, я пытался связать одно с другим, но у меня пока ничего не получалось. Казалось, что мне недостает какой-то детали, которая бы связала все в прочную логическую цепочку. Однако, похоже, надо было перекреститься…

   Седовласый врач прервал молчание одной только фразой, которая раздалась словно набатный звон:

   – Начал все-таки Гитлер войну…

   И это была та деталь. Только она не утвердила логику и не объяснила все – а разрушила все окончательно. Зато очень четко я услышал как наяву слова, возникшие в голове: «Началась Великая Отечественная война, которая продлится тысяча четыреста восемнадцать дней – три года и десять месяцев. Столько дней и ночей не сомкнет очей наша Родина, стоя у печей и станков в тылу – и с оружием на фронте. Выдержав все… Но до этого далеко».

   Мы вернулись в «штаб». Повисло молчание. Только самолеты гудели, продвигаясь дальше в небе над страной, да сыпались непонятно откуда взявшиеся и что собой представляющие крупинки, ударяясь о крышу и пол. Я понимал: передо мной советские люди. Мы говорили глазами. И все понимали друг друга. До единого слова. Безукоризненно. Нам не нужно было знать имен: мы все уже знали. Мы братья.

   Мне стало понятно, почему врач с прищуром осматривал меня, прежде чем запустить: я был в одежде из XXI века… А сейчас был 1941 год, и мы находились в СССР.

   Медсестра, закаленный медицинский работник, боевая подруга врача не показывала эмоций – только твердую готовность действовать. Мы с мужчинами молчали, слушая боевой клич поднимающей меч Родины, пробивавшийся через шум и гам. Мы все понимали это. Мы понимали и то, что самолеты могут начать бомбить в любой момент. Однако не бомбили: тянули свои крылья к большим городам, большим разрушениями, большим жертвам.

   Было видно, что девушка на кушетке изо всех сил пытается не поддаться панике, но глаза ее оросили полоски слез.

   У меня перехватило дыхание, в горле пересохло. Казалось, что я не могу произнести ни слова. Но это было только на первый взгляд: я подошел к кушетке, склонился над девушкой – и поцеловал ее сначала в одну щеку, затем в другую. Мне захотелось утешить ее; в этот момент она как будто вобрала в себя всех русских, советских женщин – всю нашу Родину. Также хотелось не просто подбодрить: нужно было вселить в нее уверенность твердо стоять на своем, не отступая перед врагом. Я посмотрел ей прямо в глаза, и с моих уст сорвались четыре строки:

   Нам должно стоять, не колеблясь душой –
   И нам не сойти с этой тверди.
   Мы землю Родную прикроем собой,
   Ее сохраняя от смерти.

   Я не знал, почему стал произносить их. Казалось, это идет из глубины души. А девушка смотрела на меня: она верила мне.

   Теперь я обратился и к медсестре, взяв ее за руки; речь стихотворная лилась живою песнею, чеканив каждое слово:

   Нам трудно и горестно осознавать,
   Что ныне творится все это.
   Но нужно нам страху пути преграждать –
   И в мужестве наша Победа.

   Медсестра кивала и смотрела мне в глаза, соглашаясь со всем произнесенным. Парень с перевязанной рукой встал со скамьи. Он и врач вместе подошли ко мне и поочередно пожали руку. Я чувствовал единение с ними, чувствовал, что нас связало большее, чем случайное присутствие в медпункте и начало войны. Мы ощущали себя гражданами единой страны, общего Отечества. Отечества, которое в опасности…

   Одно из окон комнаты выходило на улицу, которая уводила на восток, к бесконечным полям богатой плодородной родимой земли. Я подошел к нему и продолжил говорить, словно обращаясь к ним:

   Мы Землю-кормилицу будем пахать
   Вперед супостатных снарядов.
   Мы будем хлебами ее засевать –
   Взойдут и под шквалистым градом.


   Дверь резко открылась. Послышалась немецкая речь – в комнату ввалились нацистские солдаты. Они приказали всем встать. За ними вошли два немецких офицера. От неожиданности – и так как я владел немецким языком – я выпалил: – Халло! –  и тут же осознал всю нелепость этой выходки: это приветствие не соответствовало ни ситуации, ни нормам немецкого и советского общества. Это выглядело как минимум странно, но самое главное – было опасным.

   Немецкий офицер на пару секунд остановил на мне недоуменный взгляд, а затем приказал вывести врача и медсестру. Те пытались сопротивляться, но у них ничего не вышло.

   Дверь захлопнулась, и в «штабе» с нацистскими военными остались только трое: я, девушка и парень с перевязанной рукой. Последнему на русском – с сильным немецким акцентом – один офицер велел сесть, и приставил к нему солдат с оружием. Мне и девушке второй немецкий офицер – уже без акцента – вежливо предложил сесть за стол. Мы напряглись. Но оба сели, понимая, что любое сопротивление – бесполезно и небезопасно.

   – Итак, – заговорил он, устроившись на стуле, на котором совсем недавно сидел седовласый врач, – Вы изволите говорить на языке Третьего Рейха. Опустим бестактность и неуместность Вашего приветствия, – обратился он конкретно ко мне, – но все же поговорим по существу на русском языке, чтобы все русскоговорящие понимали, о чем идет речь. Вы согласны?

   Я молчал, только моргнув. Тогда он повернулся к девушке – она не реагировала.

   Приняв молчание за согласие, офицер продолжил говорить со мной: – Начнем с Вас. Ваше имя нас пока не интересует – а, может быть, вообще не заинтересует: многое зависит от исхода разговора – а вот некоторые моменты мы бы хотели от Вас узнать. Например, каких политических взглядов Вы придерживаетесь.

   И тут я понял, какую игру они затеяли. Так как это было только начало войны, немцы еще особо не были заинтересованы в вербовке значительного количества людей из местного населения для формирования диверсионных групп – это будет происходить чуть позже, когда «Молниеносная война» немецких нацистских захватчиков против советского народа затянется, и этим будет чрезвычайно недовольно их командование. Однако воодушевленные «опытом» на западном фронте, немецкие офицеры и агентура понимали важность диверсий для быстрого продвижения в сторону противника (хотя еще не осознавали, что на советских территориях эта работа будет значительно затруднена) и поэтому работали «про запас». Помимо этого, для установления контроля в зонах оккупации захватчикам были нужны определенные люди из местного населения. Поэтому выкрикнутое мной неуместное приветствие сыграло в неожиданном ключе: теперь они хотели определить, подходим ли мы (в частности, я) на роль таких «определенных людей». И наконец, вопросы о политических взглядах являлись типичными при допросах, и нужно было на них правильно ответить, причем правильность зависела от ряда факторов и обстоятельств, при которых вопрос был задан. Поэтому в тот момент я озаботился главным: нужно потянуть время, чтобы придумать, что делать дальше – мне самому и моим товарищам – только не переусердствовать, чтобы не было беды.

   – Хочу отметить, что мои политические взгляды умеренные. В демонстрациях не участвую, в партии и комсомоле не состою. В последнее время на выборы не хожу в силу занятости. – Я сделал ход.

   – Как Вы относитесь к большевизму? – последовал ожидаемый провокационный вопрос. Медлить было нельзя: если бы я показал, что задумываюсь, мне бы не стали верить и дальше – это свело бы все старания на нет.

   – Я не отношусь к большевикам. Я уже указал, что в партии не состою.

   Девушка смотрела на меня не отрываясь. Постепенно складывалось впечатление, что я на допросе не у немцев, а у нее. Я мигал осторожно, левым глазом, чтобы она увидеть смогла, а офицер, сидевший чуть правее, нет (делал я это, когда он, не задерживая на мне взгляд, поглядывал на другого офицера или перевязанного). На мгновение мне показалось, что она мигнула в ответ.

   – Я имею в виду, что Вы думаете о большевизме? – уточнил офицер, прервав наш «обмен шифрами» через подмигивание.

   – Знаете, – на мгновение отвел глаза в сторону я, но тут же вернул взор на надпереносье офицера, – не хочу показаться грубым – это, несомненно, не в моих интересах – однако я уже ссылался на занятость. У меня действительно нет времени, чтобы размышлять о политиках и их учениях, и тем более, пристраститься к ним. – И буквально через долю секунды добавил: – К сожалению или к счастью.

   – Вот, что делают с вами Советы, – с деланым состраданием сказал офицер. – Обезличивают вас, вы не способны думать сами, и вы – масса.

   Я краем глаза увидел, как сжались кулаки у парня, сидевшего на скамье: это было особенно заметно по движению, растяжению ткани повязки от напрягшихся мускулов. По напряжению мышц лица стало понятно, что он стиснул зубы.

   Мне очень хотелось просигнализировать ему, чтобы он держал себя в руках, что сейчас идет игра с высокими ставками, и ни к чему здесь была демонстрация злобы. Однако я не мог этого сделать незаметно для всех остальных. Кроме того, эта демонстрация сдержанного негодования могла в тот момент придавать естественности на фоне разыгрываемого мною спектакля, а значит склонить немцев чуть больше в сторону доверия. Поэтому я краем ресниц маякнул девушке, еле заметно дернул глазами в сторону парня, про себя умоляя ее понять, что я имею в виду. И она поняла: переведя взгляд на него, она чуть расширила глаза, как бы указывая на опасность напряжения и говоря: «Спокойнее, мы действуем сообща».

   – Впрочем, раз уж Вы ссылаетесь на занятость, – цокнул допрашивающий, подняв одну бровь вверх и сделав характерный жест, выкинув ладонь вперед, - Скажите, чем же Вы таким занимаетесь?

   Счет был в мою пользу: удалось отклонить разговор от политики. Практически сразу я многозначительно, подчеркнуто гордо ответил:

   – Я врач. Мне нужно лечить много людей. Их всегда много, а врачей – тем более таких, как я – не хватает. Вот и приходится жить и ночью и днем в заботе о пациентах.

   По лицу офицера я понял, что такой ответ произвел на него нужное мне впечатление. Однако оно снова вернулось к прежнему своему выражению, и он проговорил, заключая в слова всю сущность нацисткой идеологии:

   – Это ненадолго.

   Опять краем глаза я видел, как злится перевязанный. На этот раз его напряжение было видно не в руках: его ноздри расширялись и сужались, как у быка, готового рвануть на красную тряпку. Но было видно, что он изо всех сил старается уровнять дыхание и не показывать, что он злится: девушка отчаянно взывала к нему через мигательные телеграммы.

   Укол офицера-провокатора не вызвал с моей стороны видимой реакции. И тогда он перевел разговор в плоскость других ценностей:

   – Ваше семейное положение?

   – Не женат.

   – А были?

   – Нет, был в свободных отношениях с женщинами. В настоящее время – холост.

   – Хорошо. Тогда ответьте, как Вы относитесь к изменам?

   И снова провокационный вопрос. Здесь имелся острый камень, который нужно было обойти, во что бы то ни стало, поскольку иначе разговор мог вернуться в политическое русло.

   – Мне никогда не изменяли. И я не изменял своим женщинам. По крайней мере, мне и им об обратном ничего не известно.

   – Интересно, - у офицера промелькнула чуть заметная улыбка. – А вот скажите такой момент. Как вы находите, скажем, эту фройляйн? – Он кинул взгляд на девушку, которая в ответ только отвернулась от него.

   Пока я смотрел на нее оценивающим взглядом, офицер подозвал одного из солдат, приставленных к перевязанному, и стал шептать ему что-то на ухо. Не понятно было, зачем он устраивает это представление, поскольку обычно нацистам было безразлично, что и как говорить при жителях оккупированных территорий, тем более, если они были не из приближенной к арийцам расы. Однако это давало время «посигналить».

   «Посмотри на меня, посмотри же!», – мысленно кричал я в сторону девушки, в надежде, что она повернется, и мы сможем обменяться сообщениями. Нужно было быть готовыми в любую минуту действовать.

   Наконец девушка посмотрела на меня. Я начал было мигать, однако в этот момент офицер закончил шептать, а солдат выпрямился и проследовал обратно к парню на лавке. Он приказал ему встать и, грубо схватив его за перевязанную руку, начал толкать к двери, параллельно сказав второму солдату следовать за ними. Мы пересеклись с парнем взглядами: я передал ему: «Выйди, но будь готов вернуться. Сам вернуться!», а он кивнул, будто поняв инструкцию. Я очень на это надеялся.

   – Так как Вам эта девица? – повторил вопрос офицер. Полным взглядом желания он оглядывал ее, глазами и подбородком указывая в ее сторону второму офицеру. – Что, если бы она была Ваша, но изменила Вам?

   Я стал понимать, к чему все движется, и посмотрел на девушку: ее глаза были широко раскрыты. Она тоже все понимала. Понимала, что бояться нельзя – страх неминуемо сковывал ее. Я сигналил: «Будь готова! Будь готова сейчас!». Но мне казалось, что в первую очередь все сейчас зависит от меня самого. И когда офицеры встали из-за стола и начали приближаться к ней с обеих сторон, а она, оцепенев от ужаса, закрыла лицо руками, я сказал уже себе: «Сейчас. Сейчас – или никогда!».

   Как только один из них схватил ее, потянувшись к юбке, я вскочил с табурета, на котором сидел, и, взяв его за ножки, со всего размаху огрел офицера, стоявшего спиной. Тот отшатнулся и повалился на пол. Пока второй, ничего не заметил и продолжал лапать девушку, которая пыталась отбиваться от него и вскрикивала, я схватил со стола вазу – шваркнул по голове и второго.

   Ваза – вдребезги. По затылку офицера – кровь. Он рухнул подле второго. Девушка вскрикнула. Позади двери – шаги. Дверь открывается: на пороге – парень с перевязанной рукой. Я достаю у офицеров оружие и кидаю: одно – ей, второе – ему. Послышались шаги и немецкая речь.
И больше я ничего не слышал и не видел: тишина и тьма.


   Я проснулся и два раза ударил по экрану телефона: было утро 16 сентября 2023 года, суббота. Лучи солнца тихонько просачивались через небольшую щель между шторами. Я поднялся с кровати и открыл их. За окном – мой двор и соседний дом. Я в своей квартире. Это был сон…

   А чувство, что вовсе не сон. Не сном было то, что началась Великая Отечественная война, что самолеты летели по небу над Родиной и бомбили наши города, что нацисты оккупировали территории Европы и СССР, вели допросы и вербовали, насиловали, убивали и уничтожали – все самое дорогое и самых дорогих.

   У печей и станков с молотом и наковальней, на полях и в теплицах с киркой и серпом, на фронтах с мечом и винтовкой простояла Родина-Мать; сорвав голос клича сыновей и дочерей, выплакав все слезы, читала она похоронки и разделяла горькую долю матерей, жен и детей, потерявших сынов, мужей и отцов. И выстояла она. Благодаря силе своей и Народу своему – советскому – выстояла! Вопреки всему выстояла!

   Я проснулся и верю. Даже если это сон, верю: та девушка, тот парень с перевязанной рукой тогда выжили, отбились от нацистской нечисти. Верю: седовласый врач и его медсестра, которые так и не узнали, «что стряслось» у меня, тоже выжили и помогли огромному количеству больных и раненых, отняв их у смерти слепой, чтобы они жили, трудились и творили – во имя жизни и во имя добра!

   Те осколки-крупинки, что падали, откуда ни возьмись, были не оружием людей – это были осколки мира. Мир сигнализировал – и сигнализирует сейчас: «Очнитесь!».

   Но тогда не хотели ничего замечать люди, а сейчас забывают – не учатся. Забывают державы – не учатся. Забывают – и оскверняют. Проклинают – и отменяют. И зло пригревают на груди своей.

   Сейчас идет война – настоящая война в наших умах и в наших сердцах. И от нас самих зависит, чем она завершится для каждого. Я надеюсь – Победой.

   И надежда моя – в этих строках:

   Настанет Победа, мы верим в нее,
   Ее мы, как сможем, приблизим.
   Затопчем, затопчем гнилое тряпье,
   А добрую силу – возвысим!

                16 сентября 2023