Нечисть

               
 
                В стоячей воде всякая
                нечисть заводится…
                И в неустроенной жизни то
                же самое…
               
                М. Горький, Фома Гордеев

                1

   Лето 1916 года в Петрограде выдалось неустойчивым. Уже заканчивался  август, но трудно было понять, каких дней было больше - дождливых или солнечных. И все же, горожане не изменили привычки проводить лето в дали от суеты и условностей этикета. Имевшие возможность перебраться на свои или арендованные дачи, стремились сменить ощущение тревоги и неопределенности, пришедшее с войной, на спокойную сельскую жизнь с самоварами, сушками и соседскими посиделками. Несмотря на патриотический подъем духа и отказ от всего немецкого, вплоть до переименования Петербурга в Петроград, ни деревенские радости, ни новые знакомые, рассуждающие о грядущих переменах, не могли развеять зародившееся беспокойство за будущую жизнь.
  Семья Павла Петровича Извекова, известного в городе врача и профессора Императорской медико-хирургической академии, проводила, как всегда, летние месяцы на своей даче в Низино южнее Петергофа. Павел Петрович и  Ольга Ивановн имели дворянское происхождение, поэтому были просты в обращение и старались понять суть происходящих перемен, что делало общество, собирающееся в Низино многочисленным и разнообразным. Была еще одна причина присутствия на даче Извековых молодых людей - это две дочери, Екатерина и Мария. Обе закончили Смольный институт и были завидными невестами, за благосклонность которых разгоралось серьезное соперничество. Обе были по-своему хороши. Катя, старшая из сестер, была статью и лицом в Ольгу Ивановну, а младшая Маша была папина дочь, перенявшая субтильную фигуру и доброту Павла Петровича. Обеих объединяла твердость характера с той только разницей, что Катя была резкая, но отходчивая, а Маша мягкая, но бескомпромиссная. Они нежно относились друг к другу и были лучшими подругами. Если старшая, принимая ухаживания, не отдавала кому-либо предпочтение, то считалось, что у Маши уже есть жених, причем, сама Мария Павловна никому подобных обещаний не давала. Николай Андреевич Шульгин, чьими стараниями создалось такое впечатление, приложил немалое упорство, а иногда и выдумку, чтобы убедить домашних и друзей в самых серьезных намерениях относительно своих отношений с Машей. Она же смотрела на все с улыбкой, не придавая этим слухам особого значения.
   В один еще теплый августовский вечер на даче Извековых собралось обычное общество. Был и Шульгин, приехавший со своим молодым знакомым Трофимовым Романом Карловичем, которого он представил как человека новой  формации. Гости сидели на террасе за большим дубовым столом с большим семейным самоваром и всякой подходящей случаю снедью.
- А какая это такая новая формация, которую вы имеет честь представлять? - обратился с очевидным сарказмом сосед по дачи Шойберг Григорий Самуилович к Трофимову.
- Это еще не формация, а совокупность убеждений. Формацией им еще предстоит стать. Но извольте, жить в свободной стране, где люди сами решают как поступать, а не зависят от желания и настроения одного человека. Разве мы не достойны такой судьбы? - нехотя ответил Роман, явно не собиравшийся продолжать этот разговор.
- Но позвольте, выходит, вы против монархии? - сменил сарказм на удивление Шойберг.
- Да, против, - спокойно согласился Трофимов и продолжил, - а разве справедливо, что такой большой страной управляет такой недалекий и безразличный к судьбам людей человек?
- Ну, знаете, молодой человек, такое свободомыслие очень опасно! Так можно разрушить все созданное веками нашими предками! А удастся ли построить  новое? Не лучше ли усовершенствовать то, что есть? Я тоже за реформы, но не за разруху!
В этот момент на террасу с улицы вбежали Катя с Машей но, увидев незнакомого человека, остановились.
- Разрешите, представить моего друга Трофимова Романа Карловича, - сказал Шульгин, подводя нового гостя к сестрам.
- Роман, - проговорил он и наклонился поцеловать руку старшей сестре.
- Катя, - ответила она, и внимательно посмотрела на него лукавым взглядом.
- Маша, - протянула руку младшая. Трофимов прикоснулся к ней губами и, подняв голову, перевел взгляд на Катю.
- Душа моя, - обратился Шульгин к Маше, - я уже успел соскучиться.
- Вы же  вчера только расстались, - удивленно заметила Ольга Ивановна. Павел Петрович при этом отпил из большой хозяйской чашки и лукаво взглянул на дочь. Она перехватила его взгляд и слегка подмигнула, чем вызвала у отца искренний смешок.
- Ольга Ивановна, Павел Петрович, надеюсь не далек тот день, когда нам вообще не придется расставаться, - по-домашнему, растягивая слова, ответил Шульгин. Неловкость минуты сгладило появление еще одного гостя.
- Анатолий, мы вас заждались! - воскликнула Ольга Ивановна. - Обещали быть еще на прошлой недели!
- Каюсь, Оленька, но на фронте все очень тяжело. С трудом вырвался, - оправдывался  Анатолий Христофорович Развозжаев полковник от артиллерии, только что вернувшийся с юго-западного фронта.
- Расскажи нам, Анатолий, подробней, что с армией, как Брусилов? Мы читали об успехе его прорыва, - вмешался в разговор друг детства полковника и некогда победивший его в соперничестве за руку Ольги Ивановны, Извеков.
- Да, Паша, Алексей Алексеевич сказал новое слово в оперативном искусстве. Прорвать такую оборону! Мало кто в это мог поверить. Но ведь и цена успеха велика! Миллионы жертв с обеих сторон! - возбужденно рассказывал Развозжаев.
- А за что воюем, господин полковник? Можете пояснить? - неожиданно жестко на фоне почти семейного разговора прозвучал вопрос Трофимого.
- Прошу прощения, - обернулся к нему полковник.
- Роман Карлович Трофимов, - представился говорящий.
Анатолий Христофорович внимательно на него посмотрел и ответил вопросом:
- Вы, простите, из немцев?
- Пусть мое отчество вас не смущает, я русский и не собираюсь вставать на сторону Германии и ее союзников. Именно, потому, что я русский и задал этот вопрос. Вы сами сокрушаетесь, что жертв слишком много, так ответьте, за что они погибли да и продолжают погибать. Ведь это русские солдаты, русские! - эмоционально закончил Трофимов.
- А я согласна с Романом Карловичем, - прозвучал голос Кати. Она поднялась из-за стола и облокотившись на перила с резными балясинами, встала рядом с гостем. Маша молча сделала несколько шагов и, обняв сестру, присоединилась к стоявшим.
- Интересный у нас, господа, вечер намечается, стоящие против сидящих, - потер руки Шойберг и принял демонстративно позу за столом.
- Я тоже, господа, пожалуй посижу, - весело отозвался Павел Петрович. Он положил руку на руку жены и погладил ее. Ольга Ивановна взглянула на мужа и одобрительно кивнула.
Шульгин оттолкнулся от стены террасы, где стоял за спиной Маши и обратился к присутствующим:
- Это тот случай, когда чувства совпадают с убеждениями.
С этими словами он встал рядом с Машей и попытался взять ее за руку, но она успела подхватить сестру под локоть, и маневр Николая Андреевича не удался.
- Господа, давайте пить чай, - примирительно сказала Ольга Ивановна, - еще будет время поспорить, лето заканчивается.
Шульгин и Трофимов откланялись первыми.
- Очень рад знакомству, - прощаясь, уже на крыльце, - сказал Роман Карлович, - Екатерина Павловна, Мария Павловна, - раскланялся Трофимов с сестрами.
- Вы интересный человек, Роман Карлович, - вместо прощания сказала ему Катя.
- Позвольте бывать у вас чаще, Екатерина Павловна?
- Конечно, приезжайте без церемоний.
Шульгин начал было извиняться за скорый отъезд, но Маша, не дав ему закончить, высвободила руку из его цепких ладоней и, бросив короткое "Прощайте", вернулась на террасу.

                2

   Вскоре после того вечера Извековы перебрались в Петроград. Зарядили дожди, похолодало да и в столице накопились дела. Мало что изменилось в благородном семействе. Трофимов стал их частым гостем, иногда Катя уезжала с ним куда-нибудь. Шульгин продолжал выказывать всяческое расположение Маше, но дальше дело не шло, и она стала тяготиться его присутствием.
   Павел Петрович много работал, пропадая то в больнице, то в академии, и все меньше оставалось время для занятия любимым делом, помимо врачевания - восстановлением библиографического указателя работ русских художников, собранных его предками. Коллекция насчитывала порядка сорока работ, в основном, малоизвестных художников первой половины 19 века, но было несколько картин Заболоцкого, Фелицина, Лебедева. Особую гордость вызывали работы Николая Ге и Ивана Айвазовского. Первоначальный реестр был утерян, и Павел Петрович с интересом и удовольствием воссоздавал его, добавляя имена авторов и исследуя историю написанных сюжетов. Коллекция целиком находилась в отдельной комнате второго этажа рядом с кабинетом Извекова. Она была достаточно светлой, но прямые солнечные лучи на картины не попадали. Температуру и влажность помещения хозяин регулировал сам проветриванием и  специально выложенной печью. Всем этим премудростям Извеков учился у музейщиков Эрмитажа, который многократно посещал для дела и для души.
   Февраль 1917 года принес надежду и хаос, а после октября появился еще и страх.  Ни отречение бездарного монарха, ни установившееся после февраля двоевластие, ни приход к власти большевиков не принесли людям уверенности, но зато внесли неопределенность и установили власть революционных элементов и озлобленных с замутненным сознанием людей. На улицу стало опасно выходить, особенно хорошо одетым. За пенсне и галстук могли избить или забрать без гарантий на возвращение. Особенно бесчинствовали матросы революции. Они могли вломиться в дом и забрать все ценное под предлогом восстановления справедливости или экспроприации, что означало изъятие излишков у буржуев в пользу молодой советской республики. Такими излишками считались и художественные ценности.
   Николай Андреевич Шульгин до революции служил по финансовой части в департаменте железных дорог. Хорошее жалование и накопления, оставшиеся от умерших родителей, позволяли ему снимать приличную трехкомнатную квартиру в доходном доме на престижном третьем этаже с окнами на улицу. Однако, настоящей его страстью были картины. Сам он не писал, но благоговел перед работами известных мастеров и не плохо разбирался в живописи. С Извековым он познакомился в залах Главного штаба Эрмитажа. Из случайного разговора о роли Щукина и Морозова в судьбе Анри Матисса вышло знакомство, приведшее Шульгина в дом Павла Петровича. Николай Андреевич был представлен семье как молодой ценитель живописи и заложник своей страсти.
   Младшая дочь Извекова ему понравилась сразу, в то время, как он Марии Павловне  сразу не понравился. Однако, размышления на сей счет ее не занимали, и ухаживания Шульгина она принимала ровно до той степени, пока они не начинали становиться излишне заметными для окружающих. Николай Андреевич, обладая, гибким умом и изрядной тонкостью, чувствовал грань, проходящую между ними и не пытался ее переступать, желая сохранить положение друга семьи и потенциального жениха.
   Свою коллекцию Павел Петрович показал Шульгину не сразу. Он считал ее не доработанной, не способной в том виде, в котором она находилась, быть по достоинству оцененной. Время шло, но работы над коллекцией предстояло еще много, и Извеков решил привлечь к ней Николая Андреевича. Как-то вечером Павел Петрович пригласил Шульгина в свой кабинет и, получив на свое предложение положительный ответ, повел в соседнюю комнату. Коллекция произвела производила сильное впечатление. Заболоцкого Шульгин узнал сразу, но с другими авторами дело обстояло сложнее.
- Эээ, батенька, я вижу вас она тоже зацепила, - услышал он позади себя тихий голос Извекова. Николай Андреевич обернулся и увидел восхищенный взгляд устремленный на полотно перед ними.
- Это одна из еще не разрешенных мной загадок, - продолжая завороженно смотреть на картину, произнес Павел Петрович.
- Возможно кто-нибудь из передвижников? - предположил Шульгин, - кто-то из Маковских?
- Я тоже склоняюсь к этой мысли, уважаемый Николай Андреевич, но кто? Очень надеюсь на ваше участие. Только ведь есть еще загадки, которые я думаю решить с вашей помощью, - он подхватил Шульгина под локоть и повел к другой стене. Они остановились перед женским портретом.
- Ваше мнение, коллега? - совсем по-деловому спросил Извеков. Николай Андреевич слегка растерялся.
- Ну так сразу, Павел Петрович, не определить. Я ведь не искусствовед, просто любитель. И все же я думаю, это середина  19 века, возможно, Италия.
- Не скромничайте, Николай Андреевич. Вы правы, это портрет незнакомки Николая Николаевича Ге, написанный им во время второго посещения Флоренции в 1865 году. Картина была подарена моему отцу, с которым Ге познакомился еще в Санкт-Петербурге, как и мы с вами, в Эрмитаже.
- С той только разницей, что я не Ге, - пошутил Шульгин.
- А вот еще не известно, что лучше: писать как Ге или наслаждаться его картинами? Творческие люди вообще очень нервно уязвимы, это я как врач говорю, и муки творчества - не пустые слова. Если у поэта, музыканта, но особенно художника пропадает ощущение момента, то есть, мысль крутиться где-то рядом, но ухватить ее не получается, вернее получается все не то. Вот такое состояние, уважаемый Николай Андреевич, кроме как мукой не назовешь. А ведь оно может длиться долго и доводить человека талантливого до нездоровых последствий, так что, коллега, лучше заряжаться от их таланта, чем разрушаться от невозможности его употребить.
- Однако, согласитесь, Павел Петрович, были и вполне успешные художники,  которых, судя по достатку и годам жизни, похоже, не коснулись муки творчества. Возьмите Эль Греко или нашего Айвазовского, - обращаясь с этими словами к Извекову, Шульгин заметил огоньки, вспыхнувшие в его глазах и, увлекаемый хозяином коллекции, он оказался возле очередного полотна. Николай Андреевич сразу понял причину этой радости.
- Иван Айвазовский! Он тоже у вас! Вы счастливый человек, Павел Петрович! Такая превосходная коллекция! - искренне воскликнул Шульгин.
- И я предлагаю вам быть моим помощником в наведении здесь порядка. Много, что надо еще сделать, а у меня, батенька, ну совсем не хватает для этого время.
- Павел Петрович, дорогой, да для меня это просто подарок! - восторженно ответил Шульгин, тряся протянутую Извековым руку.
 
                3

   Минуло еще одно лето. Извековы, как всегда, провели его на даче. Павел Петрович много работал, но жить становилось все труднее. Часть прислуги пришлось уволить из-за экономии, и Ольга Ивановна все больше занималась хозяйством сама. Осталась только Глаша, выросшая в семье и выполняющая работу по дому после смерти своей матери, которая с молодых лет была прислугой еще у отца Павла Петровича. Она считалась членом семьи и была всеми любима, отчего ей прощалось частое ворчание - знак несогласия с происходящим вокруг.  Впрочем, все к этому привыкли и относились снисходительно.
   Извековы раньше обычного вернулись в Петроград. За городом стало холодно, и топить приходилось часто, что также требовало дополнительных расходов. Но была и другая причина раннего возвращения. Квартира, где проживали Извековы уже два десятка лет, стала уютным домом для всего семейства. В столице особенно чувствовалась тревога ожидания чего-то не понятного, и хотелось в такое время держаться вместе с семьей. Визиты к ним почти прекратились, и они ни к кому не ездили. Только двое Шульгин и Трофимов часто проводили вечера у Извековых. Николай Андреевич все свободное время проводил в комнате рядом с кабинетом Павла Петровича, оказывая тому заметную помощь. Это давало возможность практически ежедневно видеться с Машей. Трофимов, открыто симпатизировавший большевикам, встал на сторону революции, но во всем старался поддерживать Извековых. Он выучился на юриста в Московском университете и был направлен на преподавательскую работу в столицу благодаря диплому с отличием и ходатайству декана факультета Всеволода Аристарховича Удинцева. Однажды вечером, когда вся семья собралась в гостиной, Роман Карлович сделал официальное предложение Екатерине Павловне, попросив ее руки у родителей. Все родные, и без того знавшие об их отношениях, все же были удивлены, полагая, что время выбрано не подходящее.
- Ах мама, папа! Когда же оно будет подходящим? В ожидании можно провести пол жизни, а оставшуюся половину будешь жалеть о потерянных годах! - горячо убеждала родителей Катя. Трофимов также стал убеждать Извековых, что в это сложное время он лучше сможет защитить Катю и всю семью. Он согласился переехать к ним, чтобы никто не приходил с обысками, так как мандат сотрудника недавно созданной Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, куда был направлен Трофимов как молодой специалист, обеспечивал семье определенную безопасность. После некоторых раздумий Павел Петрович и Ольга Ивановна согласились выдать старшую дочь за Романа Карловича.
   1918 год стал еще труднее предыдущего. Война окончательно обескровила страну. Настали голод и разруха. На улицах горели большие костры, у которых грелись красноармейцы, ездили машины с кузовами, полными матросов и солдат, патрули с винтовками и маузерами поддерживали революционный порядок, отчего стало страшно и опасно выходить на улицу, особенно в темное время. По домам и квартирам ходили представители власти, все больше в шинелях и с бескозырками на голове, в поисках награбленного у народа богатства. Иногда с богатством забирали и хозяев квартир, и унизительной процедуры обысков и допросов никто избежать не мог. Революционный беспредел охватил всю страну, и никому, особенно из "бывших", не были гарантированы жизнь и свобода.
   Дом Извековых до си пор благодаря Трофимову избегал обысков, и попытки их проведения заканчивались в вестибюле, как только узнавали, кто там живет. Шульгин, продолжая помогать Павлу Петровичу, давно почувствовал опасность, нависшую над коллекцией и поделился этим  с профессором. Извеков и сам уже не раз задумывался о судьбе картин, которые могли быть безвозвратно утеряны. Он продумывал разные шаги для сохранения коллекции, но всякий раз сталкивался с невозможностью поместить ее в надежное место просто потому, что такого места не находилось. Первым, кто озвучил эту идею, был Трофимов.
- Если что-нибудь невозможно спрятать, то лучше положить его на видное место, где никому в голову искать не придет, - предложил он Павлу Петровичу. Роман понимал, что картины скрупулезно собирались предками Извековых, и никто их у трудового народа не крал, поэтому готов был оказать посильную помощь, но как это сделать не знал.
- Роман Карлович, дорогой! Вы просто глаза мне открыли! Это же так очевидно! - восклицал профессор, - ну, конечно, я отдам их в Эрмитаж! Туда, надеюсь, с обыском не придут? - закончил Извеков и вопросительно взглянул на Трофимова.
- Туда, Павел Петрович, не придут, там и так все находится в распоряжении государства.
- Господа, ну какой Эрмитаж, - воскликнул Шульгин, - там же много картин без авторства! Кого вы предложите власти, уважаемый Павел Петрович, неизвестных художников? Зачем они Эрмитажу? Надо закончить работу с каталогом.
- У вас сколько неизвестных? - спросил Трофимов.
- Еще двенадцать, - вместо профессора ответил Шульгин.
- А сколько всего?
- Тридцать восемь.
- Ну, так можно их передать, а с остальными работать, - предложил Роман Карлович.
- Павел Петрович, в конце концов вам решать, вам и карты в руки, - Шульгин развел руки в стороны и стал глядеть в окно.
- Николай Андреевич, не сочтите за труд, подготовьте реестр картин с известными авторами в двух экземплярах, - попросил Извеков Шульгина.
- Так все готово, только второй экземпляр надо сделать, - не отрываясь от окна ответил он.
   На следующий день Павел Петрович после больницы сразу поехал в Эрмитаж к его директору графу Дмитрию Ивановичу Толстому, давнему пациенту Извекова. Процедура передачи картин заняла два дня, за которые специально выделенная машина перевезла коллекцию. Все оформили официально, и Павел Петрович теперь хоть и с грустью, но со спокойной душой думал о судьбе картин. Передачу коллекции музею вся семья полностью поддержала, что еще больше убедило профессора в правильности его решения.
  Тем временем, Шульгин с еще большим упорством продолжил работу по выявлению авторов оставшихся картин. Он почти был уверен, что одна из них с изображением улицы восточного города, скорее всего Каира, принадлежала кисти Константина Маковского. Николай Андреевич очень сокрушался, что не увидел раньше этой коллекции и не мог узнать у самого Константина Егоровича, умершего в 1915 году, он ли написал ее во время поездки по Ближнему Востоку. Однако, выход был найден достаточно легко. Младший брат Константина, Владимир также был известным художником и до недавнего времени возглавлял Петербургскую Академию художеств. Узнав в академии адрес Владимира Егоровича, Шульгин отправился к нему. Маковский его принял с радостью. Николай Андреевич не решился захватить картину с собой или пригласить его домой к Извекову, а рассказав о предмете своего исследования, описал картину  с изображением восточной улицы очень подробно. Владимир Егорович задумался, потеребил седую бородку и, похлопав по руке Шульгина, заключил:
- Молодой человек, могу вас поздравить! У вас одна из пропавших  при возвращении с Ближнего Востока в Петербург картина Константина! Это же прекрасно!
- К сожалению, Владимир Егорович, эта картина не моя. Она находится в частной коллекции. Я просто составляю каталог.
- Тогда поздравьте от меня ее владельца! Не знаю, как она к нему попала, но надеюсь он человек порядочный.
- Да, да, это исключительно порядочный человек, и я уверен в законности ее приобретения, - заверил Шульгин. На том они и расстались. Всю дорогу до Извековых Николай Андреевич провел в глубокой задумчивости. Ведь в коллекции оставались не опознанными еще несколько картин. Если одно полотно не вызывало сомнений, это был один из вариантов картины Иллариона Прянишникова "В 1812 году", на которой запечатлено отступление наполеоновской армии по старой Смоленской дороге, а два женских  портрета, предположительно, художников ХIХ века, требовали некоего уточнения, то к остальным четырем полотнам, он даже не знал как подступиться. Придя к Извековым, Николай Андреевич сразу поднялся  в комнату, где висели остатки коллекции. Павла Петровича дома не было, и Шульгин не мог рассказать о визите к Маковскому. Он вооружился увеличительным стеклом и с особым вниманием сантиметр за сантиметром стал изучать  полотна с изображением благородных дам начала или середины прошлого века. На оной картине черным на приглушенно-золотистом фоне справа он разглядел год написания  и подпись автора, 1886,  Н.Рачков. Вторая картина, датированная 1868 годом, оказалась кисти Сухоровского, на что указывала подпись в правом нижнем углу. К сожалению, кто был изображен на этих полотнах Шульгин определить не смог и указал в каталоге "Портрет неизвестной". Оставалось четыре картины. Николай Андреевич подошел к полотну с изображением сцены из сельской жизни. Исследовав через увеличительное стекло периметр, он снял картину и подошел к окну. Повертев по-всякому ее на свету, он вдруг склонился к правому нижнему углу и, продолжая медленно поворачивать ее, ища лучший ракурс, окончательно слился с ней лицом. Когда он выпрямился, на лице светилась довольная улыбка, словно он получил богатое наследство.
- Клавдий Лебедев!  Клавдий Васильевич, еще одна работа, - почти шепотом произнес Шульгин, - что же вы так спрятались, еле вас обнаружил. Не удивительно, что Павел Петрович не увидел подписи, а ведь можно было встретиться с ним при жизни. Ради такого и в Москву съездить надо было бы. Шульгин еще повозился с каталогом и, не дождавшись Павла Петровича, откланялся.
   
                4

   Ведомство путей сообщения, где трудился Николай Андреевич Шульгин, после революции 1917 года было переименовано в Народный комиссариат путей сообщения или Наркомпуть. Он занимался планированием товарных отправлений из столицы и расчетами подвижного состава. Жить он продолжал в той же квартире, верно еще весной в одну из трех комнат, которые раньше занимал Шульгин, подселили семью рабочего с ребенком и грозили забрать и вторую комнату, но Николай Андреевич, считавшийся молодым, но уже опытным специалистом, в которых очень нуждалась новая власть, смог  отстоять вторую комнату благодаря кое-каким связям и сообщению о своей скорой женитьбе.
   Вернувшись домой от Извековых, Шульгин вместе с удовлетворением от проделанной работы чувствовал непроходящую тревогу, в причинах которой он еще не разобрался. Он вспоминал встречу с Маковским и удачу, выпавшую при исследовании других картин, но они не приносили радости. Чем больше Шульгин думал об этом, тем яснее осознавал близость конца своей работы в галереи Извековых. Больше не будет того азарта, с которым он приступал к исследованию каждого нового полотна, исчезнет для него лично ощущение магнетизма великих произведений, который его не покидал последнее время. Даже возможность видеться с Машей  уступала  захлестывающему влечению туда, к ним, наверх.
   Утром следующего дня Николай Андреевич уже точно знал, что надо делать. Дальнейшие поиски авторов оставшихся картин он решил остановить и сосредоточиться на спасении трех полотен. Выбор пал на "Улица Каира" Маковского, "В 1912 году" Прянишникова и портрет незнакомки Николая Николаевича Ге. Внеся необходимые поправки в каталог, Шульгин стал продумывать план спасения этих шедевров. Да, он считал передачу картин в музей ошибкой, полагая, что только в частных коллекциях способны по-настоящему сохраняться великие произведения, в то время, как новая власть не способна оценить и сберечь настоящее искусство. 
 Опасения Николая Андреевича были вполне обоснованны. Бандитизм и самоуправство подменили закон и порядок, Дома стало находиться так же опасно, как на улице. Продолжались обыски и аресты, на фоне которых грабежи виделись делом обычным. 
    В один из весенних вечеров, когда Шульгин возился в галерее в доме Извековых, с улице раздались протяжные звуки свистков и предупреждающие крики патруля. Павел Петрович пропадал в больнице, куда массово свозились раненые с фронта и с улиц Петрограда. В доме оставались только женщины. Внезапно раздались сильные настойчивые удары в дверь. Глаша побежала посмотреть, но открывать побоялась. Из своей комнаты вышла Ольга Ивановна и, приложив палец к губам, сделала знак молчать. Колотить стали еще сильнее и с криками "Открывайте, буржуи!" попытались сломать замок. Катя с Машей выбежали в коридор, но мать заставила их спрятаться в дальней комнате и запереться изнутри. В конце концов Ольга Ивановна сделала знак Глаше, и та открыла дверь.  В прихожую ввалилось пять человек, двое матросов и три красноармейца. Возбужденные попытками выломать дверь, они выглядели угрожающе. Один из красноармейцев сунул Извековой в лицо какой-то листок и сообщил, что по решению Петроградского совета их дом подлежит национализации и переходит в собственность Советской власти.
- В связи с этим вам надлежит покинуть его до завтрашнего вечера и переехать по этому адресу, - он ткнул пальцем в бумагу, которую никак не могла прочитать Ольга Ивановна.
- А пока мы осмотрим помещение. Собирайтесь, дамочка, собирайтесь, - продолжал распоряжаться, очевидно, старший, проходя в гостиную, - из ценного ничего не брать, только одежду и еду. Мы еще посмотрим, что вы здесь нажили за счет трудового народа.
   Остальные четверо разбрелись по дому. Шульгин вышел в коридор и все слышал. Он понял, что время действовать настало. Вернувшись в комнату, он сложил отобранные картины в заранее приготовленную холщовую сумку и сунул ее за высокую спинку дивана, который вплотную придвинул к стене. Затем сошел на первый этаж и столкнулся с одним из матросов.
- Кто такой, документы?
- Я друг семьи профессора Павла Петровича Извекова, Шульгин Николай Андреевич, - спокойно ответил он и протянул бумаги.
- Так, Наркомпуть, - прочитал матрос, - а у буржуев что делаете?
- Господа, - послышался голос Ольги Ивановны, - это какое-то недоразумение. Здесь живет член Всероссийской Чрезвычайной Комиссии Роман Карлович Трофимов. Он сейчас в отъезде, но на днях должен вернуться, и все образуется.
- Вот когда вернется, тогда и образуется, может быть, а пока у меня приказ национализировать дом. Там что? - указал на дальние комнаты старший.
- Просто комнаты, - не теряя самообладания ответила Ольга Ивановна. Он кивком указал вглубь коридора, а сам стал подниматься по лестнице. Через несколько минут сверху раздался голос старшего:
- Кулежко, Брюхов, сюда давай!
Вслед за солдатами наверх пошла и Ольга Ивановна.
- Прошу, ничего не трогайте в кабинете профессора. Он лечит раненых в госпитале, там только медицинские книги и медикаменты, они ему очень нужны!- попросила она красноармейцев пока поднималась.
- Это все отсюда надо убрать, - сказал старший, выходя из кабинета.
- Так, а здесь что? - он толкнул дверь в комнату с картинами.
- Здесь висели картины, но Павел Петрович передал их Эрмитажу, - ответила Извекова.
- А эти оставил себе? - указал старший на несколько хаотично развешанных полотен.
- Эти картины неизвестных мастеров и не представляют ценности, - вмешался в разговор подоспевший Шульгин.
- Это для вас они не представляют ценности, а для Советской власти очень даже представляют. Кулежко, Брюхов, изъять! - приказал старший и обратился к Ольге Ивановне:
- Какие еще ценности есть в доме?
- Смотрите сами, - спокойно ответила Извекова и пошла вниз по лестнице. Николай Андреевич остался наверху и смотрел, как солдаты уносят последние девять картин коллекции Павла Петровича. Затем он прошелся по пустой комнате, убедился, что его тайник не раскрыт и сошел вниз. Его поразила тишина, стоящая в квартире. Ни Глаши, ни Ольги Ивановны он не встретил. Тогда Шульгин пошел в дальний конец коридора и остановился перед открытой дверью в одну из комнат сестер. Увиденная картина его поразила, вызвав леденящий спазм в животе. Катя и Маша, прильнув к плечам матери, смотрели отрешенным взглядом куда-то в даль, по щекам катились огромные слезы, блузка старшей сестры была порвана, а Машина прическа превратилась в капну золотистых волос. В комнате висела глухая тишина, и только Глаша, скрестив руки на груди, изредка подергивала плечами. До Николая Андреевича стал доходить весь ужас случившегося.  Он обхватил голову руками и судорожно соображал, как поступить. Затем он сделал шаг из комнаты и еле слышно произнес:
- Надо сообщить Павлу Петровичу.
- Не сметь! - раздался резкий голос Извековой. - Идите домой, Николай Андреевич и никому ни слова!
Шульгин с некоторым облегчением отступил в глубь коридора, поднялся наверх и, забрав картины, тихо уехал. Дома он поднял несколько половых досок, обернул тряпичный сверток с картинами газетами и, посыпав его крысиным ядом, положил в подготовленное заранее место под полом. Он понимал, что полотна могут испортиться и оборудовал тайник рядом с печкой, большего он сделать не мог. Довольный проделанной работой, Шульгин опустился в кресло и погрузился в чуткую дремоту, потому что теперь у него было, что охранять. О событиях в доме Извековых он старался не думать, и это ему без труда удавалось.
      
                5

   После того вечера Шульгин перестал бывать у Извековых, да и их нового адреса он не знал. Николая Андреевича сейчас занимали другие проблемы. Надо было решить, оставлять ли картины в тайнике или поместить их в другое, более подходящее место. Все чаще ему в голову приходила мысль о переходе на службу к новой власти, только служба эта должна дать ему надежную защиту и хорошие перспективы.
   Как-то возвращаясь из Наркомата, Шульгин зашел в продуктовую лавку отоварить хлебную карточку. На выходе он столкнулся с Трофимовым.
- Николай, ты! - радостно воскликнул  тот. Шульгин изобразил радость, и ответив крепким рукопожатием, принялся объяснять, почему не бывает у Извековых.
- Да, прекрати оправдываться, я все понимаю, тем более, что мы переехали в другую квартиру, не ту что выделил Петросовет.
- А тебе кто-нибудь рассказывал, как вас выселяли? - осторожно спросил Николай.
- Катя говорила, а больше никто про это не рассказывал. Да, и понятно, это же было их родовое гнездо, - с грустью заключил Роман.
Шульгин понял, что Трофимов всего не знает и несколько успокоился. От Романа он узнал, что Павел Петрович чем-то заразился в госпитале и второй лежит дома, но состояние плохое. Ольга Ивановна держится и старается поддержать домашних. У них с Катей все хорошо, а Маша стала замкнутой, почти никуда не выходит и очень повзрослела, сам Роман все время пропадает на службе, даже ночевать не всегда удается дома. Он назвал их новый адрес и пригласил Николая зайти по старой памяти. Шульгин пообещал, но только когда разберется с делами.
- Я сейчас думаю, где могу быть полезней. В Наркомпути рутина, с которой может справиться любой гимназист, а я чувствую, что могу сделать большее. Я ведь все понимаю, сейчас очень тяжело, тяжело всем, но изменить жизнь сразу невозможно, нужно терпеть и работать, - так рассуждал Шульгин в надежде, что Тимофеев даст ему отправную точку, а возможно и поможет. Он все верно рассчитал, Трофимов слушал очень внимательно, и казалось приглядывался. Когда Шульгин закончил, он положил ему руку на плечо и сказал:
- А знаешь, Николай, приходи завтра ко мне в ЧК, подумаем над тем. что ты  сказал.
   Они расстались как старые друзья, и Шульгин всю дорогу домой благодарил всевышнего, в которого не верил, за такую удачу. Он чувствовал, что стоит в начале большого правильного пути.
   С раннего утра по улице, на которой жил Шульгин, ездили машины с солдатами и раздавались выстрелы. Николай дождался, когда наступила относительная тишина, вышел из дома и перебежками отправился к Тимофееву. Завернув за угол, он услышал команду "Стой". Не сообразив, что это относится к нему, Шульгин ускорил шаг, но почти сразу раздался выстрел и от стены дома, у которого он находился, отлетел кусок штукатурки. Николай врос в землю и обернулся. К нему уже бежали двое солдат и что-то кричали.
- Ты что, буржуй, команды не слышал?! - заорал один из них.
- Я не думал, что это вы мне, и я не буржуй, - ответил Шульгин и полез за документом. Вдруг в глазах у него заискрилось, все перевернулось, и он оказался на земле. Левая часть лица сильно ломила. Второй солдат склонился над ним и, хлопая по пальто Николая, достал его документы.
- А какого рожна бежал? - спросил он уже спокойнее.
- Да не бежал, а быстро шел в Петрочека на Гороховую к товарищу Трофимову, - сообразил что ответить Шульгин. Красноармейцев ответ насторожил.
- А зачем вам нужен товарищ Трофимов? - спросил один из них. Николай уже понял, что опасность миновала и надо пользоваться моментом.
- Это я ему нужен как специалист. Хотел со мной посоветоваться. А вы не согласны с Романом Карловичем? - с легким нажимом спросил Шульгин. Солдаты молча отдали ему документы и ушли.
   Трофимов проводил совещание, и Николай узнал его в плохо освещенном и накуренном кабинете скорее по голосу. Пришлось подождать в коридоре. Шульгин удивился большому количеству народа снующего мимо, отчего приходилось постоянно подтягивать ноги. Дым от папирос стоял везде, даже на лестнице. Открылась дверь, и Роман рукой пригласил Николая.
- У тебя ведь финансовое образование? - спросил он и, не дождавшись ответа, предложил:
- Надо усилить контроль за использованием государственных средств..., в общем надо помочь товарищу Гуджию разобраться с финансами.
- А кто такой Гуджий, и чем он занимается? - предусмотрительно поинтересовался Шульгин.
- Для простоты понимания он наш бухгалтер. Твоя задача оказать помощь в учете и контроле за расходованием средств Комиссии. Если себя зарекомендуешь, будем решать с тобой вопрос официально. Но а если нет, то...по всей строгости революционного законодательства, - ответил Роман, и Николай так и не понял, он шутит или говорит серьезно.
- Да ты не робей. Я тебя рекомендовал, согласились взять на испытательный срок. Главное, себя не скомпрометируй, докажи, что полезен, - уже по-дружески добавил Трофимов.
- Когда начинать? - спросил Шульгин, поняв, что такой шанс упускать нельзя.
- Завтра и приступай. С Семеном Гуджием я тебя сейчас познакомлю. Да, в Наркомпуть я сообщу, а ты поезжай туда после и все оформи.
   Николай почувствовал, что судьба вновь ему благоволит. Значит, не было в его жизни ничего такого, за что бы приходилось платить по-крупному, не за что его лишать шанса на правильную, а главное, лучшую жизнь. В очередной раз он благодарил бога, в которого до сих пор так и не верил.
   Работа, которую исполнял Шульгин в Петрочека, была ему понятна. Семен Самуилович Гуджий оказался кадровым бухгалтером с дореволюционным стажем. Это был педант и поэтому зануда. Свое дело он знал превосходно, но только он один. Два других работника ничего в учете и контроле не смыслили и, казалось, только мешали Семену Самуиловичу, поэтому, узнав, что ему в помощники дают опытного финансиста, он был просто счастлив. Шульгину тоже был симпатичен этот ворчливый старик, к которому Николай испытывал глубокое уважение за знание своего дела. Так Николай Андреевич Шульгин начал карьеру сотрудника Петроградской Чрезвычайной Комиссии.
   От Трофимова он знал, что происходит в семье Извековых. У Павла Петровича оказался тиф, которым он заразился в больнице, и его по его же настоянию перевезли в госпиталь. Сам Шульгин к ним не заходил, объясняя это Роману неловкостью, которую испытывает после выселения семьи из их родного дома, при котором он присутствовал, но ничем помочь не смог. Да и его появление может вызвать неприятные воспоминания. Тимофеев пожимал плечами и заверял его, что Извековы относятся к нему все с той же теплотой, что и прежде.
   Уже неделю Николай Андреевич служил в бухгалтерии Петрочека. Гуджий был им очень доволен, о чем постоянно твердил на разных совещаниях. Однажды Тимофеев вызвал Шульгина к себе.
- Николай, случилось ужасное - умер Павел Петрович, - дрогнувшим голосом сообщил Роман. Шульгин медленно осел на стул. Он искренне относился к профессору и эта новость слегка выбила его из колеи.
- Бедная Ольга Ивановна! А Катя, Маша! Надо зайти выразить соболезнование, - монотонно проговорил он.
- Конечно надо. Приходи сегодня. Мы вечером дома.
При этих словах Шульгин почувствовал себя посторонним. Они дома, они семья, а он один, вроде прохожего на улице. И  так ему захотелось оказаться там, дома, с ними, что он сразу согласился, и не было в этот момент для него никого ближе этих людей, которых он успел, тем ни менее, однажды уже предать.
   Дверь открыла Глаша с заплаканными глазами и пригласила Шульгина в гостиную. Зеркало в прихожей было завешано черной материей. Все сидели за большим круглым столом и о чем-то тихо говорили. При появлении Николая Андреевича разговор прервался, и во взглядах устремленных на нег глаз он увидел настороженность. Роман встал и подвел его к сидящим. По очереди в низком поклоне поцеловав им руки, Шульгин произнес заготовленную фразу соболезнования. Прозвучала она как-то шаблонно, не так, как хотелось, поэтому он добавил:
- Я просто в это время очень хочу быть с вами.
- Ну полно вам, Николай Андреевич, мы верим в вашу искренность, - произнесла Ольга Ивановна и жестом пригласила его за стол. Шульгину казалось, что ничего ужасного не произошло, обычный вечер только в не привычном интерьере. Сейчас приедет Павел Петрович и всех одарит своей доброй улыбкой.
- Павлуша знал, что заразился тифом и уехал, чтобы нам было безопасно, - сказала Ольга Ивановна, и Николай понял, что слова сказаны для него, - он с нами простился, так что его смерть не стала неожиданной.
Шульгин про себя восхищался этой женщиной. Такому сильному характеру и рассудительности могли бы позавидовать многие мужчины. Однако, он чувствовал себя скованно в ее присутствии, особенно сейчас, когда из связало недавнее прошлое. Он был перед ней словно голый, и рядиться в любые одежды не имело смысла. С сестрами он старался не встречаться глазами, чувствуя сопричастность к тем ужасным событиям, отчего смотрел только в сторону Извековой, и когда Катя поднялась, потянувшись за чашкой, он увидел округлый живот, слегка навалившийся на стол. Шульгин сделал усилия, чтобы промолчать и сохранить не изменившимся лицо. Катя заметила смятение Николая и с присущей ей прямотой спросила:
- Разве Роман вам ничего не говорил?
Видя растерянность товарища, Трофимов вступился:
- Катюша, Николай ничего не знал. Не было удобного случая сказать.
- Да я поздравляю вас... - он запнулся, - конечно, сейчас это не уместно...
- Николай Андреевич, - как всегда пришла на помощь Ольга Ивановна, - горю скорбь, но и жизни подать. Уже ничего не изменить. Павел Петрович был очень рад положению Кати.
- Он и сейчас смотрит оттуда и радуется, - неожиданно раздался голос Глаши.
- Не говори глупости Глаша, - ответила спокойно Извекова, - Павел Петрович ниоткуда не смотрит. Оттуда никто никуда смотреть не может. Он остался только в нашей памяти.
- Николай Андреевич, а как ваши картины?
Шульгин не сразу сообразил, что вопрос задала Маша, отчего повернул голову в сторону говорившего и встретился с ее прямым испытывающим взглядом.
- Какие картины? У меня же нет картин, - ответил Николай и почувствовал всю глупость своих слов.
- Я говорю про те, что вы не успели расшифровать, - пояснила Маша.
- Да, да, Мария Павловна, там оставалось двенадцать полотен, но их же конфисковали. Я не успел внести их в каталог.
- Николай, конфисковали девять картин, я проверял, и они все находятся в запасниках Эрмитажа вместе с другими полотнами Павла Петровича, - сказал Трофимов. Шульгин пожал плечами и предположил, что три картины могли украсть, продать или потерять.
- В любом случае, мне не удалось установить авторство. Возможно, музейщики справятся с этим лучше.
Больше о картинах не говорили. Вспоминали профессора, говорили о политике и новой службе Шульгина. Разговоров с Машей он старался избегать, но постоянно чувствовал на себе ее испытывающие взгляды. Вскоре он простился, обещав не забывать старых друзей.

                6

    Подходил к концу 1921 год. Шульгин вступил в партию большевиков и был направлен в экономический отдел Петроградскую Губчека. С Трофимовым они виделся часто, хотя и работали в разных отделах. К Извековым, напротив, заходил редко, ссылаясь на загруженность. Несмотря на сохранившуюся симпатию к Маши, общение с ней его тяготило. Он чувствовал себя виноватым всякий раз заговаривая с ней или встречаясь взглядом. В конце концов, он решил поговорить с ней, и, зайдя к Извековым накануне Нового Года, попросил уделить ему время для важного разговора. Маша охотно согласилась. Встретились они в недавно открывшейся после введения новой экономической политики кофейни на Гороховой, где хозяин знал Шульгина, бывавшего там по долгу службы или просто перекусить. Николай пришел заранее и ждал Машу за своим обычным столиком в углу у окна. Он нервничал, ощущая всем нутром ужасный дискомфорт от предстоящей встречи, но лучше было объясниться, чем испытывать постоянные переживания из-за не понятных ему намеков Маши. Николай увидел ее в окно и отметил, насколько привлекательной была эта женщина. Стать, походка, размер шага, слегка склоненная набок  голова с выбившимся из-под платка светлым локоном-все выдавало в ней женщину, на которую хотелось просто не осознанно смотреть или осознанно ее добиваться. Прохожие мимолетно бросали на нее взгляды или задерживали их дольше, словно впуская что-то красивое в свою трудную некрасивую жизнь. Из сбавившей ход машины с одетыми в кожу людьми в ее адрес раздался окрик, отозвавшийся громким мужским гоготанием, вырвавшимся вместе с клубами пара изо ртов кожаных людей. Маша беззлобно улыбнулась и открыла дверь кофейни. Шульгин вскочил навстречу, выдавая сильное волнение.
- Я не очень опоздала, Николай Андреевич?
- Раньше был Николай, - попытался найти правильный тон Шульгин.
- Так и я раньше была Маша. Давайте перейдем к делу, ради которого вы меня пригласили.
- Извольте, хотя я хотел просто попить с вами кофе. Для меня здесь могут приготовить.
Маша молча продолжала ждать, глядя на него своим прямым спокойным взглядом.
- Дело в том, что уже долгое время, - он запнулся, подыскивая правильное слово, - я с вами чувствую себя виноватым. Это меня очень тяготит. Я вас знаю давно и не могу в этом ошибаться. Так скажите мне, в чем я провинился?
Мария Павловна усмехнулась, отчего у Николая Андреевича окончательно испортилось настроение, и ответила:
- Очевидно, вам не известна степень моей осведомленности, поэтому вы и гадаете что да почему. И знайте, то, что случилось в тот день к этому не имеет никакого отношения. Это были не люди, а животные. Не станете же вы предъявлять претензии собаке или обезьяне, если она вам что-то сделает? Нет, Николай Андреевич, дело в другом. Вы предали Павла Петровича. Воспользовались моментом и украли картины.
Шульгин допускал, что Маша могла что-то узнать о картинах и поэтому готовился к подобному повороту. Он сделал максимально удивленное лицо и произнес:
- Да как вы могли такое подумать, Мария Павловна! Откуда такие обвинения?
- Вас видели.
- Кто видел, когда? Этот человек точно ошибся или у него корысть.
- Не пытайтесь перейти в нападение. Вас видела я.
Шульгин не знал, как реагировать. Он сидел бледный, лоб покрылся мелким потом, а мозг судорожно вспоминал события того дня.
- Нет, Маша, вы не могли этого видеть, потому что этого не было, - заключил, наконец, он.
- Ну, раз у нас разговор начистоту, я могу пояснить. Я была в галерее утром того дня. Мне хорошо известны все двенадцать картин, остававшиеся там. Вы не видели бумагу, которую оставили солдаты, потому что ее забрала Глаша. Так вот, в ней описаны все девять конфискованных картин, девять, не двенадцать.
- Так почему вы решили, что их взял я? - отбивался Шульгин.
- Я видела вас, уходящим с холщовой сумкой, и шли вы озираясь как вор.
Шульгин понял, что все это было возможным и клял себя за неосторожность, но сейчас надо было решать, как быть дальше.
- Действительно, со мной была сумка, но в ней лежали мои записи, книги, а не картины. Вы этого не допускаете?
- А что лежало в портфеле, который вы несли в другой руке? Записи, книги? Не много ли сумок для записей с книгами?
Шульгин понял, что дальнейший разговор только усугубит его положение и, разведя руки в стороны, сказал:
- Что ж, любезная Мария Павловна, что вам не говори, везде я получаюсь виноватым. Надеюсь, никто больше так не считает?
- Никто больше этого не знает. В галерее мы были вместе с Катей, но этой темы мы никогда не касались. Так что, пусть это остается на вашей совести и прощайте. - Она встала и неспешно пошла к выходу. Именно это спокойная уверенная походка заставила Шульгина почувствовать опасность, исходящую от этой некогда дорогой ему женщины. Решение пришло мгновенно, и весь оставшийся день он думал только об этом.
   Новый 1922 год Извековы-Трофимовы встретили в кругу семьи, которая полтора года назад пополнилась еще одним членом Сергеем Романовичем Трофимовым. Мальчик родился болезненным, с рахитом, у матери молока не было, поэтому Глаша позвала из деревни родственницу с малышом, которая стала кормилицей Сережи. Жизнь в деревне была не слаще городской, и она согласилась. Кормилицу по имени Настя с Глашей и двумя младенцами поселили в большой комнате, Ольга Ивановна с младшей дочерью перебрались в комнату Глаши, а Роман с Катей остались в своей. Гостиной стала кухня, где хозяйничала Глаша, считавшая теперь возможным давать там указания, которые с улыбкой старались выполнять. Шульгин больше не навещал Извековых. Он с головой ушел в работу и почти каждый день задерживался допоздна.
   Семья очень любила Сережу. В этом чувстве объединились и память о Павле Петровиче, и забота о маленьком человеке, и надежды, связанные в будущим семьи. Всем хотелось заботиться о нем, поэтому Катя занималась воспитанием сына, Маша старалась помогать во всем, что касалось вне дома: магазины, лавки, иногда, давая отдохнуть сестре, гуляла с Сережей. Глаша вела хозяйство, а Ольга Ивановна посильно поддерживала домашних во всем. К кормилице Насте никаких требований никто не предъявлял, лишь бы было достаточно молока. Трофимов возвращался домой поздно, иногда ночью, но старался проводить время с семьей, сколько получалось.
   Когда Сереже исполнилось два года, Ольга Ивановна предложила постепенно отучать его от груди и переводить на супы и каши. Все посчитали это правильным, и в доме стало появляться больше круп и овощей. Цены на них были высокие, как впрочем, и на все остальное, поэтому Настя стала чаще ездить в деревню за овощами, которые она меняла на крупу. Так было выгоднее.
   В очередной раз Маша, проводив Настю на вокзал, обычным путем возвращалась домой. Ярко светило солнце, и она решила срезать путь, пройдя через двор и черный вход, ранее использовавшийся для прислуги. Проход до лестницы был темным и Маша, инстинктивно нащупав стену, замедлила шаг. Вдруг ее рука наткнулась на что-то живое. В тот же момент она почувствовала руку на своей талии и резкую боль в животе. Она вскрикнула и, обмякнув, стала сползать по стене. Уже лежа на полу, Маша увидела склоненное над собой лицо. Она было хорошо ей знакомо.
- Нечисть... - услышал Шульгин и встретился в презрительным взглядом угасающих глаз. Это были последние слова Марии Павловны.
   Тело обнаружили к вечеру. Трофимов по телефону сообщил Шульгину, что Машу убили и помчался домой. Скоро приехал и Николай. Маша лежала на диване накрытая до головы пледом. Рядом сидела Ольга Ивановна, держа руку дочери. В ногах стояла Катя и, сжав зубы, стальным взглядом смотрела на сестру. Шульгин встал рядом. Он хотел видеть лицо Маши, чтобы убедиться, что она мертва, и ему ничего не угрожает. Чем дольше он вглядывался, тем сильнее рос страх разоблачения. "Так можно сойти с ума", подумал Николай и отступил назад. Роман давал какие-то указания милиционерам. К вечеру Машу увезли в морг, а через два дня похоронили рядом с Павлом Петровичем. Тимофеев сам взялся за расследование, и Николай попросился в его группу. Время шло, но никаких зацепок обнаружено не было. Из кармана убитой был похищен кошелек, следов насилия обнаружено не было, поэтому посчитали, что убийство произошло с целью ограбления, что было не редкостью, и закрыли дело.
   Некоторое время Шульгин жил спокойно. Не раз Роман звал его в гости, но Николай отказывался, говоря, что не хочет будоражить рану, слишком много для него значила Маша. Зато он с удовольствием проводил время с Тимофеевым. Хоть и редко, но получалось посидеть в трактире с пивом и вспоминать былое. В один из таких вечеров Шульгин выпил лишнего и стал вспоминать тот день, когда красноармейцы выселяли Извековых с конфискацией картин. Еще тогда  Роман узнал, кто приходил в дом и проверил законность выселения. Он не стал добиваться возврата Извековым их бывшей собственности, а нашел приличную квартиру, куда все и переехали.
- А больше ты ничего не знаешь? - пьяным голосом спросил Николай.
- А что еще я должен знать? - насторожился Роман.
- Только дай слово, что ничего делать не станешь. Я обещал Ольге Ивановне молчать, сам понимаешь, она святая женщина!
- Ты договаривай, коль начал. Ничего я обещать не стану, - с нажимом продолжал Тимофеев.
- Ну, слушай, сам захотел, - вздохнул Шульгин. Когда он закончил, Роман продолжал неподвижно сидеть, уставившись в стол, и только кулаки то сжимались, то разжимались, да сжатые губы были белее обычного.
Шульгин смотрел на друга и жалел, что проговорился.
- Столько время прошло, Роман. Не надо мстить, и так много крови льется. Подумай о Кати, Ольге Ивановне! - испуганно уговаривал Николай.
Наконец Трофимов вернулся в свое обычное состояние и, хлопнув по плечу Шульгина так, что тот еле удержался на стуле, ответил:
- А я и не собираюсь.
После того вечера отношения между Романом и Николаем стали более официальными. На попытки Шульгина вернуть им дружеское состояние Тимофеев отвечал сдержанно, иногда сухо и все чаще стал обращаться к нему по отчеству. Николай искренне не понимал, почему произошло такое изменение, ведь его вины в случившимся не было. В конце концов Шульгин перестал посещать Извековых-Трофимовых. Прошел еще год, очень тяжелый во всех отношениях. Настя вернулась к своим, и Глаша тоже решила уехать к тетке в деревню, где хотела завести свою семью, где ей было проще и понятней по сравнению с городской жизнью. Расставание было тяжелым для всех. Семья лишалась еще одного своего члена, а Глаша теряла очень близких ей людей. Теперь Катя с Ольгой Ивановной все больше оставались одни с Сережей. Мальчику шел четвертый год, но здоровье его ухудшалось. Врачи поставили диагноз "анемия". Для исключения наследственных причин болезни потребовалось взять кровь у родителей. Такой анализ не давал точного ответа, но какие-то выводы можно было сделать. Врач, к которому обратилась Катя работал еще с Павлом Петровичем и проведя исследования, пригласил ее заехать в больницу.
- Катюша, дорогая! Как я рад тебя видеть! Или вас? - приветствовал он дочь своего друга.
- Первый вариант мне нравится больше, Антон Павлович, - улыбнулась в ответ катя.
- Тогда к сути вопроса. Извини, у меня операция, поэтому буду краток. Сереже пока ничего не угрожает. Надо правильно питаться. Сейчас, голубушка, это очень трудно сделать, я понимаю, но без правильного питания могут начаться проблемы. Здесь все подробно написано, - он протянул лист бумаги, - но возник еще один вопрос. Буду прям и откровенен. Анализ показал не более десятипроцентную вероятность отцовства Романа Карловича, это максимум, который может быть. Исследования, конечно, не совершенны, но тебе лучше это знать. Конечно, нигде это отражено не будет. Мы можем сделать повторный анализ, ведь нельзя исключать и ошибку.
- Не надо повторного анализ, Антон Павлович, и спасибо вам огромное за все, - с этими словами Катя обняла профессора и отправилась домой.
   После "дружеского" рассказа Шульгина Роман заметно изменился. Он стал жестче с подчиненными и резче в отношении задержанных. Открытость  сменилась замкнутостью. Он осознавал, что с ним происходит и старался не нарушать грань, за которой принципиальность превращается в жестокость. Однако, все это было там, за дверью, на улице, а дома он стал еще внимательней к Кати и Ольге Ивановне, сильно сдавшей после убийства младшей дочери, и много время теперь проводившей, лежа на диване, который раньше занимала Маша.

                7

   Прошел еще один год. Закончилась гражданская война, но жить легче не стало. Трофимовы все старались делать для Сережи, но он рос слабым и замкнутым. Ольга Ивановна тайком подкармливала внука, отчего сама тоже слабела. Иногда Роман приносил продовольственные пайки, за счет которых несколько дней можно было почти не экономить. В них были даже шоколад и баранки. Катя догадывалась откуда эти продукты, но лишних вопросов не задавала, а наоборот, была благодарна мужу.
   По долгу службы Трофимов много мотался по губернии. Вернувшись из очередной поездки, он поставил на стол бутылку Шустовской  "Рябиновой на коньяке", большую плитку кускового шоколада и кулек с ватрушками.
- Вышедшая к мужу Катя уставилась на снедь, и на лице появилась радостная улыбка.
- Сережа, иди быстрее. Смотри, что папа принес.
Из комнаты не спеша появился мальчик не высокого роста с некрасивыми чертами на бледном лице. Он подошел к столу и потянулся за шоколадом. Выбрав кусок побольше, Сережа сел на стул и принялся его грызть.
- Паек выдали? - спросила Катя, целуя мужа.
Тимофеев обнял ее и прошептал на ухо:
- Их больше нет, обоих.
Катя внимательно посмотрела на Романа, потом уткнулась ему в плечо и тихо сказала "Спасибо". Он гладил ее голову, спину, плечи и в этот момент был счастлив. Из комнаты вышла Ольга Ивановна и, увидев бутылку с продуктами, спросила:
- Просто так пируем или по поводу?
- По поводу, мама. Роман нашел их.
Извекова задумалась, потом кивнула головой и, указав на бутылку, скомандовала:
- Открывай!
 Потом пили чай с ватрушками, шутили и никто ни словом, ни намеком не вернулся в тот жуткий день.
 После разговора с Шульгиным в трактире Трофимов сразу решил искать матросов. Сделать это было не легко, многих тогда отправляли на фронт, в документах была неразбериха, единственное, что было известно Роману - дата выселения Извековых. Еще тогда, проверяя законность этой акции, он выяснил, кто приходил в их дом и знал их фамилии. Наконец, удалось выяснить, что матросы Шумейко и Глебов, были направлены на советско-финляндскую границу в город Сестрорецк в составе Петроградского гарнизона Красной Армии для борьбы с белофинскими войсками. Затем, после подавления Кронштадтского мятежа их перевели в Кронштадтский гарнизон, где они и служили последнее время. Тимофеев тщательно проверил эти данные и получив подтверждение, организовал поездку на остров по делам ведомства. Найти матросов уже труда не представляло. Он пришел к начальнику гарнизона и сообщил, что матросы Шумейко и Глебов проходят свидетелями по делу о хищении художественных ценностей в Петрограде в 1918 году и требуется их препровождение в Петроград для очной ставки. Тимофеев специально не говорил о деталях, понимая, что в то время они занимались экспроприацией ценностей, и такое объяснение не вызовет подозрений у командования гарнизона и самих матросов. Им же он сказал, что нужно опознать мародеров, снюхавшихся с контрреволюционными элементами, и без их помощи не обойтись. Зима заканчивалась, но лед на Невской губе или как ее называли Маркизовой лужи был еще крепкий, поэтому Тимофеев не сомневался, что на подводах они управятся без осложнений. Он посадил Шумейко в свою подводу, а Глебова с провожатым из своего отдела. По дороге он начал расспрашивать матроса о былом - о службе в Петроградском гарнизоне, войне с белофиннами и работе в Питере. В конце поездки он уже не сомневался, что с ним ехал тот, кто надругался над Машей, в за ними ехал его кровный враг Глебов. В Петрограде Трофимов отпустил подводы с провожатым и, сказав, что так будет быстрее, повел матросов по заранее продуманному пути. Петроград во многом строился с целью максимального размещения доходных домов, что приводило к образованию большого количества дворов, похожих на колодцы. Трофимов повел матросов в один из таких дворов. Тупик, где они остановились, был скрыт от окон выступами. Роман поставил обоих к дальней стенке, достал наган и задал наводящий вопрос:
- Помните ли вы, товарищи матросы, как в 1918 году выселяли семью профессора Извекова и конфисковали пять картин?
Глебов закивал и посмотрел на Шумейко, ожидая подтверждения. Тот почувствовав что-то неладное, пожал плечами и сказал, что не помнит.
- Тогда напомню я, - продолжил Трофимов, - на первом этаже в дальней комнате две девушки, вспоминаете?
Матросы уже не сомневались, что никакого опознания не будет и хотели лишь избежать худшего.
- Так вот, одна из них была моя жена Катя, - он взглянул на Глебова, - а ты, мразь, ее изнасиловал. Вторая ее сестра Маша, - он перевел взгляд на Шумейко.
- Товарищ уполномоченный Губчека, - взмолился Глебов, так кто же это знал? Неужто мы бы сподобились, коль знали?
- Готов выслушать последнюю просьбу, - коротко отрезал Роман.
Оба стояли молча, и он понял, что для них настал момент истины, и они могут напасть. Он навел наган на Шумейко и выстрелил прямо в голову. Тело рухнуло, словно обрезали веревку, державшую его вертикально. Мгновение, и наган уже смотрел на Глебова. Он выкатил наполненные ужасом глаза и, тяжело дыша открытым ртом, мычал что-то не членораздельное. Его монолог ужаса был прерван так же выстрелом в голову. После казни Трофимов развернулся и, не взглянув на убитых, вышел на проспект. Затем он зашел в знакомую лавку и купил со скидкой бутылку Шустовской  "Рябиновой на коньяке", большую плитку кускового шоколада и кулек с ватрушками.

                8

   Была поздняя весна. Яркое солнце слепило, но еще не грело. Катя возвращалась с Сережей после визита к Антону Павловичу. Сыну становилось лучше, и она шла в хорошем настроении, изредка бросая взгляды на витрины. Роман регулярно приносил что-нибудь полезное из продуктов, что, очевидно, поддерживало Сережу. Катя держала сына за руку, а другой рукой защищалась от солнца. Вдруг из остановившегося чуть дальше них автомобиля вышел человек в кожаной куртки и форменных брюках. Солнце светило ему в спину, и Катя не могла разобрать его лица.
- Здравствуйте, Екатерина Павловна! - сказал он, и Катя сразу узнала голос Шульгина.
- Здравствуйте, Николай Андреевич! - ответила она сдержанно. Шульгин почувствовал, что ему не рады.
- Еду, смотрю вы с сыном. Это ведь Сережа?
Катя слегка кивнула головой.
- Все собираюсь зайти, но дела не дают. Как Ольга Ивановна?
- К чему этот политес? Я же знаю, что Маша запретила вам бывать у нас.
- Бросьте, Екатерина Павловна, она просто была на меня в обиде, что стал забывать ее.
- Николай Андреевич, я же все знаю, к чему объясняться? - жестко в своей манере ответила она.
- Что значит все? Прошу пояснить, - потребовал Шульгин.
- Ничего я пояснять не буду. Прощайте.
Он смотрел вслед удаляющейся Кати с сыном, и забытая тревога вновь возникла в его душе. Он вспомнил последний разговор с Машей, холодность в отношениях с Трофимовым, и воображение начало рисовать всевозможные картины, плохо для него заканчивающиеся. И тут ему в голову неожиданно пришла мысль, не мало его заинтересовавшая. Он подумал, что у таких красивых и статных родителей родился такой невзрачный сын. Сначала эта мысль была просто мелкой местью за презрительное к нему отношение, но потом в продолжении дня она оформилась в конкретный план.
   Как-то выбрав момент, Шульгин как будто невзначай столкнулся с Трофимовым.
- Привет, Роман. Недавно видел Катю с Сережей. Мне показалось, что он не здоров или я ошибся? У меня есть отличные знакомые доктора, могу похлопотать.
- С чего ты взял, что Сережа болен? - неприветливо спросил Роман.
- Значит мне показалось, - улыбнулся Николай, - я просто хотел предупредить по-дружески, без обид: учитывая обстоятельства, можно допустить. что у Сережи плохая наследственность.
- Иди ты со своими советами куда подальше и не вздумай болтать об этом, - угрожающе предупредил Трофимов.
- Ну вот, обиделся! Я же как лучше хочу.
- А получается как хуже.
На этом разговор закончился и бывшие друзья расстались.
   Шульгин очень не любил находиться под прессом любых обстоятельств и всегда старался избежать, а если не получалось, изменить все, что доставляло дискомфорт. Такое поведение присуще большинству людей, но главное здесь средства, к которым они прибегают. В начале лета Роман перевез семью в деревню, сняв по знакомству небольшой дом в районе Стрельны. Неподалеку в  Низино раньше была дача Извековых, где семья многие годы проводила летние месяцы. Там же познакомились Роман с Катей, поэтому всем понравилось предложение Романа и, собрав нехитрый скарб, семья с начала июня стала жить в деревне. Там была речка, а вокруг хвойный вперемежку с лиственным густой лес. Единственное, что насторожило Трофимова, было большое болото, но оно находилось в нескольких километрах вглубь леса, и он решил, что опасаться нечего.
   Подходил к концу первый месяц деревенской жизни. Все были довольны. Ольге Ивановне это напоминало их дачу, и она часто просиживала на лавочке у калитки, глядя через лес в сторону Низина. Сережа постоянно был на свежим воздухе, то играя во дворе, то гуляя с матерью в лесу. Роман приезжал не каждый день, но если задерживался на несколько дней посылал кого-нибудь с продуктами и разузнать как дела. В этот день тоже были неотложные дела, задержавшие его допоздна, и он решил переночевать в городе, чтобы никого не будить своим приездом. Утром как обычно Роман послал нарочного с продуктами в деревню. Тот вернулся быстрее обычного и доложил, что пропала Екатерина Павловна. Трофимов взял машину с двумя красноармейцами и рванул к своим. Всю дорогу его не покидало дурное предчувствие. Ольга Ивановна ничего сказать не могла, она заснула в комнате с Сережей, а Катя ушла к себе. Больше никто ее не видел. Соседи, вроде, что-то ночью слышали, но ничего не видели, следов борьбы не обнаружили, только на опушке леса в сторону болота трава была излишне примята, но дальше ничего больше не проясняло причину исчезновения Кати. Поиски не дали результатов, и через неделю ее искать прекратили. Только Трофимов продолжал приезжать и бродить по лесу, доходя до болота.
   Почти месяц Шульгин готовился осуществить свой план. Он проследил, куда Тимофеев перевез семью, изучил подъезды к дому, расположение комнат  и стал ждать, когда Роман останется в городе. Наконец, это случилось. Он отправился поездом, чтобы не привлекать внимание машиной. которая еще была редкостью в деревне. Дождавшись, когда окончательно стемнеет,  он подошел к окну Катиной комнаты и постучал. Скоро он увидел за отдернутой занавеской ее лицо и, приложив палец к губам, сделал знак, чтобы она открыла окно.
- Катя, извини. что так поздно, но мне позвонил Роман. У них что-то произошло, вроде перестрелка, есть раненые. Не знаю, что с Романом, но он просил предупредить тебя. Если решишь ехать. то я на машине, только долго ждать не могу. Напиши записку Ольге Ивановне, чтобы не волновалась. Я жду на крыльце.
Катя быстро оделась, написала, что за ней приехал Шульгин, что-то случилось с Романом, вернется сегодня, но когда не знает. Николай повел ее в сторону леса, сказав. что оставил машину там, потому что не знал точно, как подъехать к дому. Поравнявшись с густыми высокими кустами. он резко обернулся и, сделав шаг навстречу Кати,  обхватил одной рукой ее за шею, повернул к себе спиной, а другую с при готовленным платком, пропитанным хлороформом, прижал к ее лицу. Она пыталась сопротивляться, но на долго ее сил не хватило, и Катя обмякнув, потеряла сознание и повисла на руках Шульгина. Он положил ее на землю и быстро пошел назад. Тихо войдя в дом, он взял записку со стола и так же тихо вышел. Дальнейший путь был разведан заранее, и через полчаса они уже достигли болота. Здесь Шульгин свалил Катю на землю и прислонив платок к ее носу немного подождал. Он действовал как машина, боясь остановиться и дать волю чувствам, но инстинкт самосохранения и природная осторожность гнали его дальше. Он сломал длинную палку, с помощью которой нащупал подходящее место средь бездонной чавкающей жижи. Затем Шульгин вернулся к Кати. Она лежала в нелепой позе с приоткрытым ртом и слегка удивленным выражением. Он склонился над лицом, но тут же отпрянул назад.
- Черт, мерещится всякая чушь, - прошептал он. Потом немного подумал, достал наган и, нацелив его в голову, спустил курок. Несколько ворон, каркая наперебой, взмыли вверх и, глухо отозвавшись эхом, звук выстрела потонул в сырой темноте. Скинув тело Кати в нащупанное шестом место, он подождал, пока топь не поглотила его, и отправился на станцию. Так закончился жизненный путь второй дочери Павла Петровича Извекова, к которому Шульгин питал искренние дружеские чувства.
   После пропажи Кати Роман привез Ольгу Ивановну с Сережей в Петроград. Она замкнулась, даже с внуком была рассеянна, почти прекратила есть, а вскоре вовсе слегла в постель и больше уже не поднималась. Трофимов остался с сыном один. Все больше он стал отказываться от служебных поездок, потому что не с кем было оставить Сережу, начал срываться на подчиненных и часто стал просиживать в трактире. Он нанял женщину сидеть с сыном и вести хозяйство, но домой его уже не тянуло, и он все чаще задерживался на работе, придумывая разные причины не идти домой.
   Сережа вновь заболел, и Роман повез его к Антону Павловичу. Определив ангину, профессор предложил оставить мальчика в больнице, и Трофимов согласился. Он приезжал к сыну почти каждый день, как только выпадал случай. Сережа шел на поправку, и Антон Павлович обещал выписать его через пару дней. Когда Роман заехал за сыном, профессор пригласил его в кабинет.
- Вот о чем я хотел с вами поговорить, уважаемый Роман Карлович, - начал он. -Не стану говорить намеками, дело-то, хоть, и семейное, но важное, особенно теперь... - профессор слегка замешкался, - суть в том, что Сережа может быть не вашим сыном. Простите за такую прямоту, но все дело в наследственности. Его проблема может идти оттуда, а значит, и лечение должно быль скорректировано. Я Екатерину Павловну предостерегал, теперь вот вас.
Трофимов, как показалось профессору, слишком спокойно его выслушал и сказал:
- Я, дорогой профессор, знаю. Мне Катя все рассказала. Возможно, я не родной отец Сережи, но разве это главное?
- Совершенно согласен, только ведь наследственность, дорогой Роман Карлович...Если что-либо известно, скажите. Это не уйдет дальше стен этого кабинета. У Сережи патология, и с этим надо разбираться.
Трофимов не хотел больше продолжать этот разговор и, пообещав Антону Павловичу сообщить, если что-то узнает, откланялся. На следующий день он вновь посетил Антона Павловича. Его интересовал лишь один вопрос "Как можно определить степень отцовства в его положении?" Профессор собирался было подробно рассказать о возможностях современной науки, но спохватился и свел объяснение к одной фразе "Степень родства определяется по сравнительному анализу крови родителей с кровью ребенка". Предупреждаю, что анализ не совершенен, в вашем случае он подтверждает отцовство лишь на десять процентов. Кроме того внешние признаки, ими тоже пренебрегать не стоит. 
После посещения больницы ясности не прибавилось. Трофимова раздирали сомнения относительно его причастности к отцовству Сережи,  и это все накладывалось на исчезновение Кати, со смертью которой он не мог смериться. За последнее время он потерял трех близких ему людей и, выросший без родителей, погибших еще в его раннем детстве, и воспитанный бабушкой, полностью их заменившей, Роман очень тяжело переживал эти потери. А тут еще эта наследственность. Невольно в памяти всплывал тот судный день, когда он расправился с обидчиками. Он ни на минуту не усомнился в правильности своего поступка и был убежден, что поступил бы также еще раз. Он вспоминал этих двух нелюдей, особенно Глебова, невольно ища в нем сходство с Сережей. Да, они похожи, оба невзрачной наружности, белесые, но тот бандит и насильник, а это его сын, которого он растил и любил пять лет. Да, он и сейчас его любит! Разве мальчик в чем-то виноват? Вдруг его кто-то окликнул и, прервав грустные размышления Трофимов увидел Шульгина. Ему было неприятно встречаться с ним последнее время, а сейчас особенно. Каким-то образом в голове Романа он увязывался с их семьей, вернее с ее бедами. Он остановился и дождался. пока Николай сам подойдет.
- Здравствуй, Роман. - сказал Шульгин и протянул руку. Трофимов ответил на приветствие, но руку не пожал.
- Ты что, на меня сердишься? Почему?
- Слушай, Николай, я сейчас на всех сержусь и на тебя тоже, - ответил он, показывая, что не расположен к дружеской беседе.
- Я тебя понимаю. Только хочу сказать, что не верю в смерть Кати. Здесь что-то другое. Надо продолжать поиски, и я готов тебе помочь.
Роман внимательно посмотрел на него, словно портной прикидывал, какой костюм подойдет на такую фигуру, и сказал:
- Спасибо, конечно, но давай я с этим сам разберусь.
- Ладно, но знай, если что - на меня можешь рассчитывать, - ответил Николай и пошел к машине. Всю дорогу до работы Трофимов не мог отделаться от неприятного осадка после встречи с Шульгиным. Его предложение продолжать поиски и навязчивость вывели Романа из себя. Он с раздражением думал о Николае, сожалея об их недавней дружбе. Объяснение он этому не находил, да и не искал их, просто этот человек стал ему неприятен.
   Слишком тяжелые мысли, весь день крутящиеся в голове Трофимова, требовали расслабления. Завершив по-скорому дела, Роман зашел в трактир не далеко от дома. Его там знали и иногда отпускали в долг. Заказав водки с закуской, он выпил ее в два приема и заказал еще. Настал поздний вечер. Трофимов продолжал повторять, но облегчения не наступало. Наконец, он собрался уходить. Встав из-за стола, он тут же рухнул на лавку, ноги не слушались, а в голове все вертелось. Хозяин трактира решил не оставлять у себя пьяного чекиста и послал полового отвести Трофимова домой. События последних дней сильно повлияли на Романа. Все чаще он стал заходить в трактир, и всякий раз его оттуда провожали до дома. Случалось, он опаздывал на службу, а как-то вообще с утра оказался в трактире и просидел там допоздна. На следующий день он никуда не пошел, а прибывший к нему посыльный нашел его в постели с простреленным виском и наганом, зацепившимся за указательный палец безжизненно повисшей руки. Рядом рыдала няня Сережи. Так закончилась жизнь еще одного члена семьи Извековых-Трофимовых. Остался только мальчик.

                9

    Шульгин один из первых узнал о самоубийстве Трофимова. В ОГПУ, как стала называться ВЧК, это расценили как слабость и неспособность противостоять жизненным испытаниям, но широкой огласки решили этот случай не предавать,  хотя все понимали истинные причины произошедшего и многие сочувствовали Роману Карловичу. Среди них был и Шульгин. Он не скрывал своей дружбы с Трофимовым, и сам предложил позаботиться о Сережи, оставшимся круглой сиротой. Он определил его в детский дом, дав соответствующие пояснения директору и, потребовав достойного отношения к сыну героя, обещал следить за судьбой мальчика. Он, действительно, раз в месяц наведывался в детский дом, виделся с Сережей, разговаривал с ним, иногда приносил какую-нибудь сладость или дешевую игрушку. Мальчик постепенно привык к дяде Коле и ждал его приходов. О родителях они не говорили.
   Шли годы. Шульгин продвигался по службе в ОГПУ он входил в группу,  курирующую все музеи Ленинграда, как с 1924 года стал называться город. Столица перебралась в Москву, но на предложение переехать он отказался, обосновав это большей пользой, которую он может принести, оставшись в Ленинграде, где все было знакомо, и советское музейное дело создавалось, в том числе, и его руками. Руководство с пониманием отнеслось к его доводам и оставило его с задачей осуществлять политический контроль над процессами, происходящими в сфере  сохранности и использования музейных предметов искусства.
   В то время уже полным ходом шла продажа художественных ценностей за границу. Молодому Советскому государству требовалась валюта для проведения ускоренной индустриализации  В ноябре 1929 году была создана Всесоюзная Государственная Торговая Контора «Антиквариат», деятельность которой заключалась в заготовке предметов старины и искусства с исключительным правом реализации их за границей. На протяжении этих лет Шульгин держал в поле зрения Эрмитаж и знал обо всем, что там происходило. В некоторых акция он участвовал сам. В Главном политическом управлении ему доверяли, особенно после его активного участия в превращении Казанского и Исаакиевского соборов в антирелигиозные музеи. Заметна его роль была и в создании мемориальных музеев, посвященных событиям и деятелям революции и гражданской войны. Он осознано способствовал внедрению командно-административной системы управления музеями. Однако, все что касалось Эрмитажа, для Шульгина имело особое значение. Он благоговел перед полотнами великих мастеров, собранных под сводами этого дворца и внутри своего сознания был возмущен продажей этих шедевров на зарубежных аукционах, но вынужден был смириться с решением большевиков продавать бесценное.
   С первым председателем правления "Антиквариата" Абрамом Моисеевичем Гинсбургом Николай Андреевич был знаком  с конца двадцатых годов. Человеком он был плохо образованным и как следствие ничего не смыслил в искусстве. Отличить Рембрандта от Рафаэля для него было так же непосильно, как Шопена от Баха. Продавая бесценные картины заграницей, Гинсбург считал, что не имеет смысла заниматься углубленно их оценкой, достаточно знать "наскоро" их стоимость, и по ходу дела уже решать, как с ними быть. "Антиквариат" имел независимый статус и решения о продаже ценностей из музеев  фактически принималось на уровне его руководства без учета экспертной оценки специалистов. Затем "Антиквариатом" стал руководить товарищ Самуэли, путавший Ван Дейка с Ван Эйком, зато с  революционном задором разбазаривавший  коллекцию самого лучшего на то время музея в мире. В тридцатом году председателем "Антиквариата" стал Николай Николаевич Ильин. Его рабочее происхождение и место бывшей работы в торговле в отделе сырья давали основание полагать, что пополнение валютных запасов страны за счет шедевров изобразительного искусства и других значимых ценностей находятся в надежных руках. Шульгин понимал, что происходят непоправимые вещи, За последние годы Эрмитаж безвозвратно потерял тысячи экспонатов мирового значения, которые перекачивали с аукционов в частные коллекции и музеи других государств. Только перечисление проданных шедевров заставляют замолчать и с глубокой грустью думать о былом. Рембрандт, Рафаэль, Ван Дейк, Рубенс, Тициан, Халс, Ван Эйк, Боттичелли, Веласкес, перечисляя эти имена, становится жутко.... Шульгин испытывал похожие чувства. Он давно думал, как можно без ущерба для себя препятствовать разбазариванию ценностей, причем, для него ценностями являлись только картины. Николай Андреевич стал ревностно относиться ко всем полотнам Эрмитажа и смотреть на них как на имеющих отношение к нему, Шульгину. После долгих раздумий он пришел к выводу, что если помешать этому невозможно, так хоть сохранить малую часть шедевров попробовать стоит. Знаток живописи в нем соединился с азартом собирателя, а природная осторожность и эгоизм превратили в расчетливого авантюриста. 
   Тем временем подрастал Сережа Трофимов. В 1930 году ему стукнуло двенадцать, и Шульгин, выполняя свое обещание, толи из-за чувства вины, толи в благодарность за участие семьи в его судьбе, следил за условиями, в которых воспитывался мальчик с особым вниманием. Он давно уже стал самым близким Сереже человеком, которого тот слушал беспрекословно. Понимая, какое влияние он имеет на мальчика, Николай Андреевич решил стать его опекуном. Уже тогда Шульгин, возможно еще не осмысленно понял, что Сережа будет ему полезен.
   Между тем, выполняя решение руководства страны, активно шла продажа ценностей на заграничных аукционах, прежде всего, шедевров Эрмитажа. Борьба между Народным комиссариатом просвещения и Народным комиссариатом торговли, в которой первый был против продажи столь значимых для человечества художественных произведений и выступал за продажу только не имеющих большого значения работ, закончилась победой второго, для которого итоговая цена продажи была куда важнее художественной ценности самих картин. В такой неразберихи, когда одни отбирают работы на продажу, другие этому противостоят. не трудно было просто что-нибудь своровать. Шульгин решил воровать не просто, а с  выдумкой  и благопристойно, как он сам считал. Используя свое знакомство со всеми председателями правления "Антиквариата" и директорами Эрмитажа Сергеем Николаевичем Тройницким и Иосифом Орбели в разные годы руководившими Эрмитажем, Николай Андреевич способствовал включению в списки на продажу картин, отобранных лично им. Шульгин решил не замахиваться на шедевры иностранных мастеров, особо значимые, а следовательно, заметные, а остаться преданным отечественным авторам, не висевшим на стенах музея, а хранящимся в запасниках. И здесь он не стал оригинальничать, а устроил так, чтобы в списки попали полотна, подаренные музею Извековым. Затем эксперт, привлеченный Николаем Андреевичем, после беседы с ним рекомендовал Антиквариату исключить эти картины из отобранных на продажу, что и было исполнено без особых возражений. Картины не стали возвращать в запасники, а просто временно поместили в другую комнату. Потом в эту комнату решили отложить картины  второй очереди из уже отобранных, а  находящиеся там полотна из коллекции Извекова перенесли еще в одну комнату. Во всех этих перемещениях присутствовала рука Шульгина. При неразберихе вокруг отбора картин и противостоянии ведомств, имеющих к этому отношение, было не трудно "потерять" какую-нибудь из них, особенно, когда находишься внутри этого процесса. Итак, Николаю Андреевичу оставалось только вывести картины из музея, что было возможно, подменив новый список старым, а потом проделать обратный обмен. Вот таким  простым и дерзким способом подпольная галерея Шульгина пополнилась полотнами великих русских художников. Сам Николай Андреевич считал свою миссию делом благородным и полезным для общества. В музее ничего не заметили, и Шульгин задумался о большем.
 
                10

   С Елизаветой Аркадьевной Крымской Шульгин познакомился на улице, когда она с трудом несла большой чемодан, останавливаясь передохнуть. Он издали заметил ее среди прочих прохожих, потому что хрупкая девушка с такой несоразмерной ношей сразу привлекала внимание. По внешнему виду ее можно было принять за учительницу или гувернантку. НЭП подходил к своему закату, и пока власть не переодела граждан в одежды эпохи советского конструктивизма, в магазинах еще можно было купить что-нибудь по моде. Очевидно, Лиза воспользовалась такой возможностью. Шляпка из итальянской соломки, сдвинутая вперед, прикрывала ее аккуратную головку, русые волосы свисали по бокам и собирались в тугой пучок на затылке, открывая на шее нежную ложбинку с маленькими прозрачными завитками. Выразительные глаза смотрели внимательно и слегка настороженно, движения были излишне порывисты, но не портили общей картины. Одета она была просто, но не бедно - прямая серая юбка из тонкой шерсти давала возможность видеть белые шелковые чулки и тонкие щиколотки над черными с перепонками туфлями на невысоком каблуке. Сверху белая блузка, украшенная кружевной отделкой, была заправлена в юбку, перехваченную матерчатым поясом на тонкой талии. На улице было полно народу. Люди сновали между повозками, трамваями и машинами, создавая впечатление муравейника. Когда в очередной раз Лиза остановилась передохнуть, из толпы выскочили двое подростков и, схватив чемодан, побежали вглубь дворов. Однако, чемодан оказался настолько тяжелым, что в первом же дворе Шульгин их нагнал и держал обоих за шиворот, пока не прибежала Лиза. Она остановилась и, глядя на ребят, одетых в старье с чужого плеча, сказала с улыбкой:
- Там же книги, вы читать - то умеете?
Пацаны извивались в цепких руках Шульгина и, ругаясь, требовали их отпустить.
- Спасибо вам, отпустите их, пожалуйста, они ведь ничего страшного не сделали.
Он посмотрел на одного, потом на другого и разжал пальцы. Ребят тут же сдуло ветром.
- Николай Андреевич Шульгин, - представился он, слегка кивнув головой.
- Елизавета Аркадьевна Крымская, - ответила она.
- Что же вы не взяли извозчика, ведь такая тяжесть? - поинтересовался Николай, предугадывая дальнейший ход событий.
- Извозчики нынче дорого берут, - просто ответила Лиза.
- Тогда разрешите вам помочь, у меня машина, - и не дожидаясь ответа, он подхватил чемодан и, указав свободной рукой в сторону улицы, посмотрел на Лизу. Она слегка задумалась, но потом порывисто кивнула головой и еще раз поблагодарив Шульгина, пошла в указанном направлении. Он довез ее до дома тетки, к которой она перебралась после увольнения из семьи мануфактурщика, где проработала два года гувернанткой и предложил свою помощь с работой. Лиза стала отказываться, но, сказав, что отказы не принимаются, Шульгин простился.
   Всю дорогу на службу Николай не мог отделаться от стоящего перед глазами образа девушки. Он ощущал теплоту в груди и чувство щемящего ожидания новой встречи. На следующий день Шульгин поехал в Эрмитаж. С новым директором он был знаком поверхностно, но рассчитывал на свой авторитет и умение ладить с людьми. Несмотря на быстротечность встречи с Лизой, из которой он почти ничего о ней не узнал, было только понятно, что она девушка образованная и хорошего воспитания. Николай решил, что этих качеств достаточно для работы в главном музее страны, тем более, он рассматривал свое участие в ее судьбе как вклад в их зарождающиеся отношения, о которых, впрочем, сама Лиза пока не догадывалась.
   Борис Васильевич Легран возглавил Эрмитаж в 1930 году. Это был умный, образованный человек, с военным прошлым и удачно сложившейся дипломатической карьерой. Шульгин увидел Леграна на верхней площадке Иорданской лестницы в окружении работников музея. Они что-то горячо обсуждали. Увидев Николая Андреевича, он знаком пригласил его подняться и, отдав распоряжения, стоял в ожидании, когда Шульгин преодолеет многочисленные ступени последнего марша.
- Рад познакомиться поближе, уважаемый Николай..,- он сделал небольшую паузу.
- Андреевич, - напомнил Шульгин.
- ...Николай Андреевич. Чему обязан?
- Я тоже рад нашему знакомству, Борис Васильевич. Прежде, хочу предупредить, что я здесь не по служебной необходимости. Можно сказать, по вопросу личного свойства.
Легран сделал заинтересованное лицо.
- Дело в том, что я принимаю участие в судьбе молодой женщины, Елизаветы Аркадьевны Крымской. Это исключительно образованная девушка, оставшаяся по случаю без работы. Полагаю в столь не простое время музей нуждается в образованных работниках? - мягко пояснил цель своего визита Шульгин.
- Ну чтож, похвально, а образованные люди нам, действительно, очень нужны. А по какой причине Елизавета Аркадьевна осталась без работы?
- Она была гувернанткой в доме промышленника, но дети выросли и в ее услугах перестали нуждаться, - на ходу придумал ответ Шульгин.
- Хорошо, Николай Андреевич, присылайте свою протеже завтра с утра, я с ней побеседую.
- Благодарю вас, Борис Васильевич, надеюсь вы не будете разочарованы.
   Из Эрмитажа Шульгин сразу отправился к Крымской. Он застал ее буквально на пороге квартиры.
- Здравствуйте, Елизавета Аркадьевна! Как хорошо, что застал вас. Вы куда-то спешите? - спросил он тоном давнишнего друга.
- Здравствуйте, Николай Андреевич! Право не ожидала вас здесь встретить. Да, я иду искать работу.
- Именно по этому поводу я и зашел. Разрешите пригласить вас в кафе, там и побеседуем, - предложил он и сделал шаг в сторону, пропуская Лизу вперед. Она пристально на него посмотрела, отчего Шульгин почувствовал приятное волнение, и кивнув, молча стала спускаться по лестнице.
   Стояла теплая солнечная погода. Гул улицы вперемежку с криками извозчиков, трамвайным звоном и рычанием автомобилей пробуждали в душе надежду на лучшее, словно вся эта кутерьма наполнена смыслом, без которого жизнь просто остановится. Шульгин предложил Лизе руку и не спеша повел ее в кофейню, примеченную им раннее.
- Прошу прощения, Елизавета Аркадьевна, за некоторую вольность, допущенную по отношению к вам, но у меня просто не было время с вами посоветоваться. Дело в том, что товарищ Легран Борис Васильевич, нынешний директор Эрмитажа согласился с вами встретиться по поводу вашей работы в музее. Прошу вас не отказываться и завтра утром зайти к нему в Эрмитаж. Это вас не к чему не обяжет, - пояснил Шульгин суть своего предложения. До этого момента Лиза хранила молчание и только изредка кидала на него испытывающие взгляды. Она пыталась понять, почему и зачем появился в ее жизни этот человек и сразу стал принимать столь активное в ней участие? Предложение Николая окончательно сбила ее с толку, и, стараясь не показывать растерянности, она решила внести ясность в происходящее.
- Николай Андреевич, я в очередной раз должна вас благодарить, но мне совершенно не понятно, зачем вы это делаете? Мы знакомы всего два дня, а вы уже принимаете столь активное участие в моей судьбе.
-  Желание вам помочь возникло сразу же, как я увидел вас с огромным чемоданом, - с улыбкой ответил Шульгин, - но есть другая, более важная причина - вы мне понравились.
Последние слова он произнес серьезно и, не зная, как к ним отнесется Лиза, скрывая волнение, с ожиданием смотрел на нее. Прямота объяснения ее не удивила, а скорее взволновала. Лиза сразу не нашла, что ответить, и Николай, видя ее смущение, постарался разрядить обстановку.
- Елизавета Аркадьевна, я просто хочу быть честным с вами, но сейчас главное определиться с работой. Мне показалось, что Эрмитаж может быть вам интересен. Вероятно, придется начинать с низов, но это же Эрмитаж! Кто туда попадает, уже не может освободиться, но это сладостный плен, это вечность! - говорил Шульгин, и его слова были абсолютной правдой, они подкупали своей искренностью, и Лиза согласилась на предложение Николая.
   Утром она уже была в Эрмитаже и спросила, где найти товарища Леграна. Пришлось дожидаться, когда он освободиться. Она, конечно,  и раньше бывала в музее, но как посетитель, сейчас же, пройдя по залам к кабинету директора и сидя в его приемной, Лиза пыталась на все посмотреть изнутри как сотрудник этого грандиозного заведения, но, поймав себя на этой мысли, решила, что мечты еще должны сбыться и не стоит испытывать судьбу.
   Борис Васильевич принял ее через час. Он извинился и попросил рассказать о себе. Лиза подала ему аттестат, характеристику и рекомендательное письмо.
- Петроградский университет, историко-филологический факультет, - произнес Легран, просматривая документы, - похвально, похвально. Это ведь бывшие Бестужевские курсы, очень хорошо!
Они поговорили об университете, бывшей Лизиной работе и ее планах на жизнь. Борис Васильевич немного рассказал об Эрмитаже, его текущих задачах и в конце разговора добавил:
- Ну что же, Елизавета Аркадьевна, вы молоды, образованы, красивы, в чем я абсолютно согласен с Николаем Андреевичем, такие кадры нам нужны. Только предупреждаю, много вы здесь не заработаете, у нас искусство, а это пища духовная, но очень, знаете ли, заразная.
- Да что вы, Борис Васильевич, здесь находиться - большая радость, а работать просто счастье, какие тут деньги!
- Я разделяю ваш восторг от соприкосновения с прекрасным, но любой труд, помимо получения удовольствия, должен быть оплачен. Это марксизм, и законы экономики пока никто не отменял. Только, Елизавета Аркадьевна, придется подучиться. У нас открыты подготовительные курсы для работников музея, как мы их называем "эрмитажников", и вам следует на них пойти.
   В прекрасном настроении Лиза покинула Эрмитаж. Она не спеша шла домой по оживленной улице и представляла себя среди мировых шедевров и интеллигентных, образованных людей. О Шульгине она вспоминала с теплотой и благодарностью, но своего отношения к нему  пока не определила, все случилось как-то скоротечно и странно.



                11

   Детский дом, в который Шульгин поместил Сережу, находился на Петроградской стороне недалеко от новой квартиры Николая Андреевича, доставшейся ему благодаря его принадлежности к ОГПУ. Он успешно использовал уже проверенный способ, объясняющий увеличение жилплощади женитьбой и усыновлением ребенка из детского дома. На этот раз Шульгин не врал, он, действительно, собирался сделать Лизе предложение и позже забрать к себе Сережу. Эту квартиру Николай присмотрел еще раньше и ждал удобного случая заявить на нее права в жилищном комитете. Такой случай вскоре представился, когда семью с двумя детьми бывшего владельца дома, где находилась квартира, переселили здесь же в две комнаты коммунальной квартиры. Одна из трех комнат нового жилища Николая Андреевича очень подходила для размещения картин. Он, конечно, не собирался развешивать их по стенам, но в комнате за небольшой дверью была просторная кладовка, выходившая маленьким окошком под потолком на черную лестницу,  ранее используемую прислугой. Это помещение очень подходило для устройства подобия запасника. В самой комнате Шульгин оборудовал кабинет, а в угол, где была дверь в кладовку, поставил массивный шкаф, заднюю стенку которого сделал раздвижной. Получилось так, что через него можно было попасть в запасник, превращенный в потайную комнату.
   В то время Шульгин занимал должность заместителя отдела экономического управления ленинградского представительства ОГПУ и имел возможность прямо или косвенно контролировать деятельность хозяйственных организаций в том числе музеев. Будучи внутренне противником распродажи художественных ценностей Эрмитажа, о чем никогда не высказывался, Николай Андреевич считал себя патриотом, спасающим эти самые ценности от разбазаривания. Выбранный способ спасения его не смущал, главное - картины остаются в России, и этот маленький вклад в дело сохранности мировых шедевров Шульгин считал исполнением своего долга перед людьми. Такой взгляд на происходящее его устраивал, потому что оправдывал в собственных глазах нахождение картин в его квартире. Остальные события, главным героем которых был он сам, его уже не беспокоили, он просто вынес их за скобки своей жизни. Николай Андреевич про себя гордился, что приложил руку к увольнению первого председателя правления "Антиквариата" Гинзбурга, верно его последователь на этом посту Ильин мало чем отличался от своего предшественника, если не считать большего остервенения, с которым он обеднял Эрмитаж. Поэтому Шульгин, прибегнув к простой формуле: "лучше мне, чем за границу", окончательно уверовал в свою безнаказанность. Приходя на работу, он прежде всего просматривал музейные отчеты, ревностно следя за деятельностью "Антиквариата".
   План пристроить Лизу в Эрмитаж у Шульгина родился после того, как он проводил ее до дома тети. Сделать же ей предложение выйти за него он решил на следующий день, после ее встречи с Леграном. Заводить своих детей он не стремился, полагая, что это будет только отвлекать от главного, а главным он считал свои отношения с Эрмитажем. Верно, после встречи с Лизой позиции Эрмитажа несколько пошатнулись, но все же оставались достаточно сильными.
   Так случилось, что друзей Шульгин не нажил да и сближаться ни с кем не стремился, однако на службе имел со всеми хорошие отношения,  При случае он вспоминал своего старого друга Романа Трофимова, и этого было достаточно, чтобы не выглядеть странно. Его такое положение вполне устраивало, так как давало свободу от дружеских обязательств и делало его единственным свидетелем своих поступков, а с совестью он давно уже договорился. Сейчас для него главным стало влюбить в себя Лизу или, по крайней мере, сделаться для нее необходимым человеком. Он хорошо понимал, что существует грань, за которой можно превратиться в друга, а этого нельзя было никак допускать. За друзей замуж выходят только от безысходности.
   Николай старался видеться с Лизой часто, но не давать ей основания считать, что их встречи могут зависеть от ее желания, он приучал ее к мысли, что очень рад ее видеть, но только когда у него появляется такая возможность. О своей работе он ничего не рассказывал, а Лиза лишних вопросов не задавала, понимая, что этого лучше не делать, так как догадывалась о его принадлежности к могущественной организации.
   Так прошло полгода. Однажды, провожая Лизу домой, Николай спросил, как относится ее тетя к их встречам. Она подняла на него глаза и, лукаво улыбнувшись, ответила:
- Она надеется, что из этого получится что-то хорошее. Она у меня дама старой закалки и считает, что ваше участие в моей судьбе не может быть просто благотворительностью и не раз меня просила вас ей представить.
Николай ничего не ответил. Он повернулся к Лизе и видя, что она не отводит глаза, нежно ее поцеловал. Она ответила ему, и этот поцелуй перечеркнул все опасения Шульгина.
- Я готов познакомиться с твоей тетей, - ответил он, когда их губы разомкнулись.
   Аглая Петровна была тетей Лизы по материнской линии. Первое, что бросалось в глаза при знакомстве с ней была аккуратность. Она виделась в прическе, чертах лица, одежде и движениях. В ее присутствии хотелось быть подтянутым и таким же аккуратным. Потом только обращали на себя внимание ее приятное с беличьими глазами и ямками на щеках лицо и ладная невысокая фигура. Аглая Петровна работала машинисткой в конторе по снабжению. Ее интеллигентность и воспитание выдавали не рабоче-крестьянское происхождение, что послужило причиной устройства только на место машинистки да и то благодаря совершенной техники владения машинкой, приобретенной за годы замужества с известным ученым биологом Шацким, когда ей приходилось печатать научные труды ныне покойного мужа.
   Шульгин был представлен Аглае Петровне Шацкой через два дня. Он склонился, целуя руку тети, и передал ей коробку с пирожными.
- Извините, не знал ваших предпочтений и взял на свой вкус.
- И правильно сделали, проходите, а я поставлю чайник, - она пропустила Шульгина в комнату и пошла на кухню по длинному коридору коммунальной квартиры. Это было небольшое аккуратное помещение с двумя окнами, что визуально увеличивало его площадь. По углам у окон стояли две кровати, застеленные шелковыми гобеленами, а между ними диван со столом перед ним. Обстановка была лаконичная, но достаточная для двух женщин. Слева от двери Шульгин заметил большой ларь с кованной оплеткой, вероятно, служивший для складирования всевозможных вещей. Он напомнил Николаю детство. На даче у бабушки, куда его отправляли каждое лето, был похожий ларь, в котором хранился "всякий хлам", как она сама его называла. Коля любил туда залезать с ногами и, из-за боязни темноты не закрывая крышку, рассматривал разные диковинные вещи. Особый интерес и даже восхищение у него вызывала астролябия. Металлический круг с разными знаками, линейками, узорами, похожими на паутину, казалось, заключал какую-то тайну и манил красотой и непонятностью. С тех пор Шульгин стал примечать красоту изображения, в какой бы форме она не выражалась. Как-то вернувшись от бабушки, он увидел на столе в гостиной толстый альбом с репродукциями великих художников, и чем дольше он его листал, тем сильнее чувствовал восхищение от увиденного. Сам он рисовать не умел да и не стремился этому учиться, зато интерес к изобразительному искусству поглотил Шульгина и сделал настоящим его ценителем.
   После знакомства с тетушкой Лизы Николай стал еще увереннее. Только после вопроса о его роде деятельности, на что Шульгин ответил. что следит за тем, чтобы не разворовывали страну, на лице Аглае Петровны на мгновение появилось выражение настороженности, и все же, он чувствовал, что произвел на нее хорошее впечатление, и Лиза это подтвердила. Она не стала рассказывать, что тетя, действительно, хорошо о нем отозвалась, но посоветовала еще присмотреться, слишком положительным и скрытным он ей показался.
   Вскоре после того вечера, прогуливаясь с Лизой в Александровском саду недалеко от Эрмитажа, места ее работы, Шульгин решил, что настал момент для окончательного объяснения. Он положил ее руку на свою, накрыл ее ладонью и, тихо поглаживая, сказал:
- Лиза, я хочу с тобой объясниться, потому что дольше ждать не могу.
Он остановился и, взяв ее за плечи, развернул к себе лицом.
- Я тебя люблю и предлагаю стать моей женой.
Она подняла к нему голову и спросила:
- Почему дольше ждать не можешь?
- Потому что я сотрудник ОГПУ, не последний человек в Ленинграде и хочу, чтобы между нами не было недоговоренности, - ответил он серьезно.
- А вас в ОГПУ заставляют быстрее жениться? - тянула Лиза и почувствовала, как глупо прозвучал вопрос.
- Нет, конечно, этого хочу я, - не обращая внимания на иронию, ответил Николай.
Лиза опустила голову и, ковыряя ногой несуществующий камень, произнесла:
- Я тебе отвечу через два дня.
Она взяла Шульгина под руку и попросила проводить домой. Он покорно пошел за ней, но уже не сомневался в положительном ответе.
   Дома Лиза решила расспросить тетушку о ее сомнениях относительно Николая.
- Тетя, милая, что же тебя насторожило в Николае Андреевиче? Скажи, мне это очень важно.
- Знаешь, Лизонька, бывают люди будто отполированные, ни зацепочки на них, ни изъяна, - начала Аглая Петровна, - он симпатичный, следит за собой, легок в разговоре, образован. А ведь, за плечами почти полжизни в такое нелегкое время! Она как-то должна же на человеке отразиться? А у меня создалось впечатление, что Николай Андреевич провел все это время где-то на облаке. Ты зря смеешься, Лиза, многое становится понятно по одним глазам человека, по его взгляду, а в глазах Николая Андреевича нет жизни, они все время одинаковые, даже когда он говорил о тебе.
- Он сделал мне предложение. Я обещала ответить через два дня, - сказала Лиза
Аглая Петровна покачала головой и спросила:
- Ты сама-то его любишь?
- Да, он мне очень нравится, он надежный.
Тетя улыбнулась.
- Надежный, это хорошо, моя дорогая, а тебя к нему влечет как к мужчине?
- Думаю, да. Когда он меня целует - мне приятно.
- Здесь, Лизонька, ты должна решать сама, это твоя жизнь.
   Два дня Николай не виделся с Лизой, а вечером третьего дня встретил ее у Эрмитажа. Они прошлись по парку, зашли в кондитерскую и только по дороге домой Лиза затронула тему, о которой оба молчали.
- Ты, ведь, ждешь от меня ответа?
После этих слов Лиза сделала паузу и посмотрела Николаю в глаза. Она смотрела, пытаясь понять, о чем говорила тетя. Шульгин начал волноваться, и чтобы нарушить неудобную паузу спросил:
- Итак, Лиза, каков твой ответ?
Она сделала несколько шагов вперед, оставив Николая позади, порывисто развернулась и произнесла:
- Николай Андреевич Шульгин, я согласна стать вашей женой!
После этого признания прежняя уверенность вернулась к Шульгину.  Улыбнувшись, он подошел к Лизе и обнял ее.



                12

   Свадьбу решили не играть, вернее Шульгин убедил Лизу и Аглаю Петровну сделать все по скромному, не афишируя. Он сослался на специфику своей работы, где не приветствуются пышные торжества по случаю женитьбы сотрудников НКВД в столь тяжелое для страны время.
   Накануне Николай пришел к Лизе и сказал, что надо с ней обсудить один важный для него вопрос. Тети дома не было, и он, чтобы успеть до ее прихода, посадил Лизу за стол, взял ее руки в свои и спросил:
- Есть ли что-нибудь такое, из-за чего ты откажешься стать моей женой?
Лиза подавила вырвавшейся смешок и ответила:
- Ну, возможно, если ты окажешься шпионом.
- Молодец, товарищ Крымская! Бдительность прежде всего! - и она не поняла, шутит он или говорит серьезно.
- Я хочу тебе рассказать одну историю, очень печальную историю. Речь пойдет о семье моего друга Романа Карловича Трофимова...
   Когда Николай закончил, по щекам Лизы текли слезы. В дверях стояла Аглая Петровна, опершись на дверной косяк, стараясь не выдать своего присутствия. Он почувствовал, что не одни в комнате и повернулся. Увидев Шацкую, он сказал первое, что пришло в голову:
- Добрый вечер, Аглая Петровна, вот видите, рассказ про моего друга расстроил Лизу.
- Здравствуйте, Николай Андреевич. Я кое-что услышала, уж извините, а где сейчас Сережа?
- Я уже рассказывал Лизе, что он в детском доме. Я его навещаю, слежу, чтобы с ним нормально обращались.
- А сколько ему лет?
- Уже двенадцать, последний год в детском доме.
- А что же дальше? - продолжала расспрашивать Аглая Петровна.
- А дальше либо новое казенное заведение, либо опека кого-нибудь из родственников. Но у Сережи, к сожалению, никого не осталось.
- А вы не думали взять над ним опекунство? Для этого, насколько я понимаю, не требуется кровного родства? Еще в 1926 году опекунство разрешили законом. Я это знаю из статьи, которую перепечатывала на работе.
- Вы правы, Аглая, Петровна, опекунство и усыновление разрешено, но в моем положении я должен думать в первую очередь о Лизе.
Шацкая внимательно посмотрела на Шульгина и сказала:
- Вы правильный человек, Николай Андреевич, конечно, вы теперь должны это решать вместе с Лизой.
- Так я и пришел поговорить о Сереже, посоветоваться, но своим рассказом довел Лизу до слез, - с сожалением ответил Шульгин.
- Николай, а ты можешь меня познакомить с мальчиком? - вмешалась в разговор Лиза.
- Конечно могу, только имей в виду, это все-таки детский дом.
   В следующее воскресенье Шульгин забрал Сережу и, заехав за Лизой, повез их к себе. Она уже была в его квартире и, войдя, сразу пошла на кухню ставить чайник к купленным по дороге пирожкам с картошкой и повидлом. Сережа из некрасивого мальчика превратился в некрасивого подростка. Он молча сидел за столом и, болтая ногами, ел пирожки один за другим. Когда в тарелке осталось два пирожка, он откинулся на спинку и сказал:
- Ну все, а то лопну.
- Надо сказать "спасибо", - мягко подсказала Лиза. Сережа удивленно на нее посмотрел и ответил:
- А, ну да, спасибо!
- Сережа, а чем ты увлекаешься, - обратилась к нему она.
- Что тебе нравится делать? - пояснил Шульгин.
Парень закатил глаза и ответил:
- Рисовать люблю.
- Он, действительно, не дурно рисует, - подтвердил Николай. Он принес карандаши и бумагу, - Ну, Сережа, нарисуй нам что-нибудь, что хочешь.
Мальчик задумался и начал рисовать. Николай с Лизой перешли в кабинет и устроились на кожаном диване.
- Знаешь, а я, ведь, раньше подумывал взять на ним опеку. Ждал, когда ему исполнится двенадцать. Считаю, это мой долг перед Романом и Катей. Только теперь кое-что изменилось, и я не вправе решать один, - произнес Николай, обнимая одной рукой Лизу, положившую голову ему на плечо.
- Давай решать вместе. Я предлагаю оформить над мальчиком опекунство, то есть, чтобы ты стал его опекуном.
   Шульгин поцеловал ее в волосы и сказал:
- Я не сомневался, что ты меня поймешь.
Они сидели обнявшись и, казалось, никто им больше не нужен на этом свете. Он изредка гладил ее по голове, а она всякий раз при этом ластилась, словно кошка, к его плечу.
   Дверь в кабинет резко открылась, и на пороге появился Сережа с листом бумаги. Он протянул его Николаю и оставался стоять, пока тот не поднялся и взял рисунок. По тому, как Шульгин стоял, глядя на лист бумаги, Лиза поняла, что там что-то необычное. Она подошла и заглянула через плечо. Несколько минут прошли в тишине. Николай держал в руках рисунок картины Иллариона Прянишникова "В 1812 году". Они с Лизой не могли поверить в такое совпадение. Конечно это была не копия, но сюжет, настроение и даже некоторые детали одежды были переданы очень точно. Рисунок более походил на эскиз в карандаше, но вызывал полное восхищение.
- Сережа, мальчик мой, где ты видел эту картину?  - с изумлением спросил Шульгин.
- Так, у тебя и видел, дядя Коля. Она же висела у тебя над столом, - он указал рукой на пустую стену, - я когда к тебе приезжал, видел ее. Я еще тогда ее срисовал. Там такие смешные солдаты, в тряпках и всем холодно.
   Николай не ожидал такого поворота событий и лихорадочно искал оправдание.
- Ну, это когда было, я уже и не помню, что она здесь висела, а ты молодец, прекрасный рисунок! Вот и Елизавете Аркадьевне очень понравилось, - он обернулся к ней за поддержкой.
- Действительно, Сережа, ты большой молодец! Так ты ее рисовал по памяти? - спросила она.
- Да, но я же ее уже рисовал и хорошо все запомнил, - пояснил он. 
   Потом они гуляли, катались на извозчике и, пообедав в столовой, Сережу отвезли назад в детский дом. Шульгин проводил Лизу и, вернувшись к себе, улегся на диван. Все его мысли были заняты поиском объяснения, откуда у него могла появиться на стене картина известного художника, чьи работы висят в Эрмитаже. Лиза наверняка узнала Прянишникова. И еще Шульгин думал, как посвятить её в тайну его секретной комнаты. Он понимал, что рано или поздно Лиза ее увидит, и надо было придумать этому правдивое объяснение. Причем, сделать это надо не откладывая по горячим следам, но после свадьбы, а значит, свадьбу надо ускорить.
   На следующий день Шульгин договорился, чтобы их расписали через неделю.
Лиза удивилась, но была искренне рада. Начались сборы к переезду. Аглая Петровна принимала активное в них участие. Она отдала племяннице почти весь свой гардероб, оставив себе лишь самое необходимое. Кое-что уже вышло из моды и, как заметила Лиза, появись в таком на улице, могут и арестовать. Аглая Петровна отнеслась серьезно к шутке племянницы и забрала часть вещей назад.
- Я перешью их во что-нибудь современное, - заявила она. Лиза знала, что тетушка прекрасно шьет и вяжет, а еще говорит по-французски, играет на пианино и танцует. Всему этому она была свидетелем во время частых приездов к Шацким, когда родители брали ее всякий раз с собой. Детей у тети с дядей не было и после смерти профессора Аглая Петровна особо сблизилась с Лизой, а когда не стало родителей, забрала ее к себе и относилась как к родной дочери.
- Нет, нет, тетушка, перешей что-нибудь для себя. Если я заберу все это, то тебе и одеть будет нечего, а я хочу гордиться, что у меня такая красивая современная тетушка.
- Красивая, пожалуй, а вот современная вряд ли, - ответила смеясь Аглая Петровна.
   Через неделю Елизавета Аркадьевна Крымская стала Шульгиной. Их расписали в ЗАГСе на Английской набережной, после чего молодые вместе с Аглаей Петровной отправились в квартиру Николая. Там был уже накрыт стол, при виде которого дамы потеряли дар речи. Салат оливье, салат из свежих овощей, балык, сыр и копченая колбаса, а в центре стояло блюдо с большим куском запеченного мяса. У края стола рядом с тарелкой с расстегаями высились бутылка шампанского и красного вина. Накрыто было на троих по всем правилам этикета.
- Николай Андреевич, вы ограбили Елисеевский и еще что-то! - воскликнула наконец Аглая Петровна. Лиза восхищенно смотрела на мужа.
- Это всего лишь использование служебного положения, но для такого случая, полагаю, это не наказуемо.
- Однако, как можно жить, находясь в некотором служебном положении! - продолжала восхищаться Шацкая, однако Шульгин уловил скрытую в этих словах иронию.
- Я, Аглая Петровна, нахожусь далеко от такого положения. Просто помогли ребята ради такого случая.
- Да я же вас не корю, бог с вами, Николай Андреевич! Я ради такого события сама бы много, что нарушила, вот только не знаю что, - отшутилась Шацкая.
Все сели за стол. Говорили о разном. Вспоминали свадьбы друзей, Аглая Петровна рассказала, как это было у нее и несколько раз тихо крикнула "Горько!", потом коснулись работы в Эрмитаже и, даже, обсудили, как лучше поднять культурный уровень народа. Шульгин был учтив и весел. Дамы смеялись над его шутками и понемногу отведали все. что стояло на столе. Шампанское и вино были выпиты, и вечер закончился выражением обоюдных  симпатий. Николай посадил Аглаю Петровну на извозчика и вернулся к себе.

                13

   Николай Андреевич был очень доволен событиями последних дней. Все, что он планировал, исполнилось: и женитьба на Лизе, и ее работа в Эрмитаже, и   опекунство над Сережей, но оставалась одна вещь, не дающая ему покоя: как объяснить, откуда у него в доме картины известных художников. После долгих раздумий Шульгин решил, что  лучшим выходом было представить полотна подарком профессора Извекова, у которого он не мало временя проработал в галерее. Свидетелей тому не осталось, и в Эрмитаже эти картины не значились. Зато значились другие полотна из коллекции Извекова, часть авторов которых ему удалось  определить, но оставались и работы безымянные, на поиск авторов которых у Шульгина просто не хватило время. Каталог картин, переданных Эрмитажу профессором он знал наизусть и уже определил, какие полотна для него имели первостепенный интерес.
   После того вечера, когда Николай с Лизой забрали Сережу к себе, Шульгин все чаще задумывался о способностях мальчика к рисованию, но больше его занимало, как можно использовать этот дар. Он решил после  оформления опеки отдать Сережу в Начальную школу рисования, хотя хорошо понимал, что это заведение художников не готовит. Главным методом обучения там было рисование с натуры, живопись и натюрморты почти не преподавались, а занятий по композиции в программе вообще не было. Однако, Шульгин хорошо понимал, что из Сережи может выйти настоящий художник, но для этого необходимо пройти все ступени обучения. Будучи человеком прагматичным, умеющим выжидать и при этом напрочь лишенный эмпатии, Шульгин относился к мальчику как к средству достижения своих целей, а они у него были насколько грандиозные настолько и дерзкие. Только поэтому он заботился о Сереже, ни на минуту не забывая, что его отцом был матрос маргинал.
   После всех не хитрых формальностей  Шульгин Николай Андреевич стал опекуном Сергея Романовича Трофимова, мальчика двенадцати лет с ярко выраженной способностью к рисованию. Ему выделили угол в гостиной, где за ширмой стояла кровать и стол для занятий. Сережа стал ходить в обычную школу, а вечером посещал Начальную школу рисования, где занятия начинались во второй половине дня. Обучение ему давалось легко, причем, это относилось к обеим школам. На мальчика сразу обратили внимание и, окончив на отлично школу рисования, в возрасте семнадцати лет он легко поступил в возрожденную в 1932 году в Ленинграде Академию художеств.
   Николай с Лизой и Сережей жили в той же квартире. Своих детей у них не было и всю не растраченную родительскую любовь они отдавали мальчику, превратившемуся к тому времени в молодого человека. Он отрастил длинные волосы, придавшие ему несколько меланхоличный вид, отчего лицо приобрело черты индивидуальности и уже не казалось некрасивым. Картины из коллекции профессора Извекова более не являлись предметом беспокойства Шульгина, а превратились в семейные ценности благодаря рассказанной Николаем истории их появления. Сергей по заданию дяди Коли, как он называл Шульгина, учился на живых примерах, а попросту срисовывал оригиналы, делая из них копии. Это и было смыслом его обучения. В академии Сергей Трофимов стал заметным студентом. Его работы хвалили, но если приходилось выслушивать критику, то он начинал работать еще с большим упорством, пока не добивался высокой оценки. Сергей очень завидовал тете Лизе, проводящей в Эрмитаже большую часть времени. Он часто ходил к ней на работу и долго бродил по залам с блокнотом и карандашом. Его завораживало все, что он там видел. Он мог разглядеть красоту даже в уродстве. Не найдя Иеронима Босха в Эрмитаже, где его никогда и не было, Сергей нашел его репродукции в большом красивом альбоме, который ему подарил Шульгин на день рождение. Он влюбился в его работы. Показное уродство людей, изображенных Босхом, он не связывал с уродствами жизни, а относил к странностям автора. Сергей любил переписывать картины одного из самых загадочных художников, но делал это в несколько этапов, на каждом из которых уродливые лица постепенно превращались в красивые. Его любимой картиной была "Несение креста". Он перерисовал ее так, что на последнем четвертом варианте все пороки, изображенные на лицах Босховских персонажей, превратились в благопристойные привлекательные лица. Пораженному увиденным Шульгину он объяснил это просто - "Красивое всегда лучше некрасивого". Николай был крайне озадачен, но не объяснением, а возможностями подопечного. Он понимал, что из Сергея может получиться прекрасный художник и постоянно отслеживал его успехи, но после того, как он увидел, что может делать его воспитанник, сомнений не осталось - Шульгин сделал выбор и стал не спеша и методично осуществлять свой план.
   Лизе безумно нравилось работать в Эрмитаже. Это отвлекало от повседневной суеты и грубости наступившего времени. С Николаем она никогда не обсуждала своего отношения к тому, что происходило в стране, чтобы не ставить его в неловкое положение, зато с Аглаей Петровной она отводила душу. В большинстве случаев это происходило по инициативе тети, но Лиза, не находя веских аргументов, в итоге соглашалась и давала всему, что накопилось, вылиться наружу.
   Аглаю Петровну арестовали осенью 1937 года. Обвинение было обычным для таких случаев - антисоветская пропаганда и попытка опорочить советский строй. Автором столь не замысловатой анонимки был сосед по коммунальной квартире Илья Семенович Букнер. Возможно, он что-то подслушал из разговоров тети с племянницей, но вероятнее всего причиной его доноса стала комната Аглаи Петровны, которая после ее ареста должна была перейти его семье с двумя детьми, занимавшей точно такую же по площади. В таком деле Николай помочь не мог. Он только узнал, куда ей можно носить передачи. Шульгин искренне симпатизировал Шацкой, ему нравилась ее интеллигентность и брезгливое отношение к лицемерию и хамству все чаще проступающих сквозь лозунги и призывы к новой жизни. Он сам рос в семье инженера и учительницы гимназии, а после их смерти воспитывался бабушкой, женой купца первой гильдии, которая не давала спуску ни дворовым, ни приказчикам. Она могла употребить  ради этого и крепкое словцо, но, услышав брань от внука, залепила ему такую затрещину, что отбила охоту ругаться вообще.
- Ругаться, Коля, значит умом скудеть да слабость показывать, от дураков да слабаков все зло. Ты обхитри, если сможешь, но не воруй, доверие потеряешь - погибнешь, - поучала она внука. Благодаря бабушки Шульгин до сих пор не прибегал к крепким выражениям, даже перейдя на работу в ЧК. В его присутствии Аглая Петровна открыто возмущалась разбазариванием шедевров Эрмитажа, Николай молча похлопывал ей по руке и приставлял палец к губам, но внутренне он был полностью на ее стороне. Сам он к аресту Шацкой отношения не имел, но ее родство с Лизой со временем могло бросить тень на их семью, поэтому изоляция Аглаи Петровны была им воспринята с внутренним удовлетворением. Лиза с тех пор замкнулась, стала дольше обычного задерживаться на работе. Всякий раз после очередной передачи в тюрьму на Нижегородской улице она подолгу сидела, глядя в одну точку, словно парализованная. С мужем Лиза этой темы не касалась, она понимала, что он служит власти, которая ни за что посадила ее тетю и не сможет или не захочет объяснить почему. Такие разговоры только испортят их отношения, а потерять еще и любимого человека она не могла. Николай видел состояние жены, но не решался с ней заговорить о случившемся по той же причине. Только один раз после ареста Шацкой он произнес фразу, которая много Лизе объяснила - "Я ничего изменить не в силах". Шульгин понимал, что вести себя так, будто ничего не произошло, глупо и непростительно, поэтому он только обнимал Лизу и молча гладил по голове или брал ее руку в свои ладони и прижимался к ней  щекой. Она тоже его понимала и отвечала кротостью и терпением.
   Один только Сергей беззаботно продолжал учиться и неизменно ходить в Эрмитаж. В музее его хорошо знали и при случае высказывали восхищение его дарованием. Юноша привык к особому к себе отношению, восполнявшему отсутствие любви и внимания за годы, проведенные в детском доме. Иногда Шульгин или Лиза говорили с ним о картинах, художниках, вообще о живописи и каждый раз понимали, что Сергей видит в ней только возможность повторить то, что было сделано кем-то раньше. Он, действительно, очень в этом преуспел. Хуже у него получались натюрморты и рисунки с натуры или по заданию. Он прекрасно копировал то, что видел, но своей манеры или характера там не было, отсюда работы походили на фотографии. Лизу это огорчало, все ее старания объяснить Сергею, что художник - это не фотограф, он изображает не только сюжет, но и свое к нему отношение, наталкивались на упрямую логику, что он, Сергей Трофимов, может повторить шедевры не хуже их великих авторов. Николай был доволен таким отношением воспитанника к живописи, но виду не показывал и журил Сергея за формализм.

                14

   Вскоре Аглаю Петровну осудили на 10 лет и отправили в Беломорско-Балтийский исправительно-трудовой лагерь в  Карелию. Права на переписку ее лишили, чем окончательно оборвали с ней связь. Шульгин аккуратно навел справки, и стало ясно, что положение изменить невозможно, оставалось только ждать.
Настал 1939 год. В воздухе витал дух приближающейся войны. Об этом не говорили напрямую газеты и радио, но люди это обсуждали и, возможно, не ждали ее скорого начала, но в ее неизбежности не сомневались. Это никого не пугало, потому что пропаганда убеждала людей в непобедимости Красной Армии, и война рассматривалась исключительно как наказание мирового империализма. В победе никто не сомневался. Но победы не случилось. Неся потери, Красная Армия отступила на финском фронте. Только повторное наступление создало условия перехода к переговорам с финским правительством о переносе границы дальше от Ленинграда. Боевые действия на реке Холкин-Гол проходили успешнее, и части Квантунской армии были разбиты, но стало ясно, что Красная Армия требует тактического и технического обновления. Командный состав разных уровней значительно поредел, репрессивный каток давил всех без разбору. Помимо паранойи власти и звериного страха перед ее последствиями настало удобное время для сведения счетов и получения социальных и материальных благ.  Под этот замес и попала Шацкая. Однако, Илья Семенович Букнер комнату не получил, он был арестован по такой же статье, что и Аглая Петровна. К этому уже приложил руку Шульгин. Лиза обо всем догадывалась, но Николаю ничего не говорила, она только его поцеловала и, прижавшись к нему, разрыдалась.           В остальном жизнь шла обычным порядком. Народ ударно трудился, приближая время всеобщего благополучия, и обещанное светлое будущее уже проглядывалось на горизонте. Но неожиданно случилось то, что все ожидали. Германские войска стремительно продвигались вглубь страны, и в затуманенных пропагандой быстрой победы головах людей события на фронте вызывали растерянность и страх. Страна начала перестраиваться на военный лад, затрагивая все сферы жизни. Эрмитаж один из первых начал готовить коллекцию к эвакуации на Урал в Свердловск и, в частности, в дом Ипатьева, в подвале которого была убита царская семья, местную картинную галерея и католический костел на улице Малышева. Эвакуацией руководил ставший к тому времени директором Иосиф Орбели, бывший заместитель Леграна. Большие полотна вынимали из подрамников и, накручивая на специальные валики, укладывали в ящики, оставляя на стенах пустые рамы, сиротливо висевшие в ожидании возвращения своих хозяев. В действительности, музей начал готовиться к эвакуации еще в 1939 году, а с 1937 года в арендованном Эрмитажем Сампсониевском соборе шли работы по подготовки ящиков и упаковочного материала для картин музея, что указывало на понимание руководством страны неизбежности войны с Германией. Во многом благодаря этому удалось вывести из Ленинграда два эшелона с ценностями Эрмитажа, а оставшуюся часть спустили в подвалы музея. Условия хранения картин абсолютно не подходили для этой цели, отчего их периодически поднимали наверх для просушивания.
   Сотрудники музея круглосуточно работали в Эрмитаже, оставалась с ними на ночь и Лиза. Они со слезами на глазах забивали гвозди в ящики со соложенными в них мировыми шедеврами. Сергей вместе с другими студентами также принимал участие в благом деле и сильно переживал из-за сиротливого вида Эрмитажа, который он принял в последнее время. Николай часто заезжал в Эрмитаж в основном по служебной надобности, но не упускал случая помочь с эвакуацией, что полностью соответствовало его планам. По долгу службы он имел доступ к запасникам и документации.  Узнав место хранения основной части коллекции Извекова и девяти картин, забранных из дома профессора солдатами,  Шульгин, используя общую суету изъял из документов Эрмитажа гарантийное письмо Толстого о предоставлении Извековым музею двадцати шести картин с полным перечнем. Другой документ, где говорилось о девяти полотнах, Николай так и не нашел.
   Как-то Шульгин взял с собой в музей Сергея, сказав, что нужна помощь в одном важном деле. Приехав в разгар работ, он привел сына к профессорским картинам и попросил помочь снять их с подрамников и упаковать в приготовленный ящик. Когда дело завершилось, Сергей перевез на тележке ящик в указанную Шульгиным комнату с какими-то инсталляциями, напоминающими театральный реквизит. Затем туда же были перевезены рамы с подрамниками.
   После отправки второго эшелона на Урал немцы взяли Ленинград в кольцо, и стало ясно, что третьего эшелона не будет. Все подготовленное к эвакуации стали спускать в подвалы Эрмитажа. Это было удачное время для осуществления задуманного. Сергей подвез ящик к заднему выходу из служебных помещений и оставил внутри возле двери, прикрыв большим куском рогожи, сверху навалил доски в достатке разбросанные по полу. Машину Шульгин уже много дней ставил возле этой двери, и сейчас она не привлекла внимания. Быстро загрузив в нее ящик и прикрыв его сверху одеялом, захваченным из дома, он вернулся в музей и присоединился к другим сотрудникам. Затем, сославшись на службу, он простился с Орбели и уехал. Не рискуя тащить ящик домой, он частями перенес содержимое и поместил его в запасник за шкафом. Вечером Шульгин расспросил Лизу и Сергея о новостях из Эрмитажа и, убедившись в успехе проведенной им акции, стал обдумывать дальнейшие шаги своего плана.
   С началом блокады Ленинграда жизнь в нем стала подчинена особому порядку. Несмотря на эвакуацию по Ладожскому озеру в основном женщин и детей, их еще оставалось много в городе, некоторые отказывались уезжать, особенно старшее поколение. В итоге основными жизненно важными задачами для ленинградцев стали достать еду, не замерзнуть и успеть в бомбоубежище. Для поддержания старавшихся выжить людей устраивались выступление музыкантов, кое-где играли спектакли, звучали пробивающие насквозь стихи. Город жил и не сдавался. На барахолках и стихийно образовывающихся уличных толкучках можно было обменять что-то ценное на еду, ставшей главным средством выживания. Человеческая мораль прекратила существовать в своем обычном значении, отчаяние и слабость  все чаще толкали людей на поступки, которые они никогда бы не совершили ранее. Но были в городе, истерзанным разрухой и голодом, островки счастливой жизни. Собственно, счастье заключалось в том, что там можно было прилично поесть и не замерзнуть. Столовые и буфеты Смольного и дома НКВД на Литейном гарантировали невозможность смерти от истощения и голода их посетителям. В годы блокады особый смысл приобретала работа, связанная со снабжением и распределением. Конечно, и в мирное время она требовала определенной сноровки, позволяющей не задумываться, чем кормить семью и где достать то, что распределялось. История не сохранила в памяти умерших голодной смертью партийных руководителей и городских функционеров, а, может, у истории просто короткая память?
   Краски, кисти, холсты с подрамниками Шульгин заготовил заранее еще до войны. Он оборудовал потайную комнату под мастерскую Сергея и приучил всех к мысли, что молодой художник должен иметь хоть и небольшое, но  свое  пространство. Начать он решил с уже знакомой руке Сергея картины Прянишникова "В 1812 году". Николай объяснил, что в связи с блокадой занятия могут отменяться или вообще прекратиться, а продолжать обучение необходимо, поэтому он будет давать Сергею картины для копирования, и таким образом поддерживать навыки художника. Молодому дарованию такой подход очень понравился, он не стал задавать лишних вопросов, как и в Эрмитаже, перевозя ящик с коллекцией Извекова, с места на место. Сергей полностью доверял Шульгину и выполнял все его просьбы, не задумываясь об их смысле и последствиях. Лиза смотрела на их занятия с сожалением, вызванным совершенно иными причинами, полагая, что филигранное копирование не может раскрыть всей глубины таланта художника, а он у Сергея был безусловно. В итоге она смирилась и более не вмешивалась в их занятия.
   Настала зима 1941 года, возможно, самый тяжелый период блокады. Семья Николая Андреевича Шульгина, ответственного сотрудника НКВД, жила трудно, но иногда могла позволить себе маленькие праздники, связанные с продовольственными пайками и продуктами из буфета этой организации. Однажды, он привез на своей машине дрова для печки в гостиной. Объяснив это фразой "достал по случаю", он распределил дрова по дням и попросил Лизу точно соблюдать график топки печки. Получилось две недели гарантированного тепла. Кровать Сергея перенесли в гостиную, и теперь все они спали в одной комнате с печкой. С началом зимы занятия в Академии отменили, однако преподаватели и некоторые студенты еще приходили туда и пытались продолжить обучение факультативно, но из-за сильных морозов в неотапливаемом помещении стыли пальцы и краски, писать и рисовать стало невозможно. К тому времени Сергей уже закончил копию картины "В 1812 году". Николай постоянно проверял ход работы и указывал на неточности, по его мнению, которые Трофимов исправлял не возражая. Следующей картиной была "Улица Каира" Маковского. Шульгин пока не решался давать Сергею копировать портреты, не без основания полагая, что для такой работы нужны особое внимание и осмысленность, чего Трофимову младшему не хватало. Когда копия была готова, Николай поставил оба полотна рядом и долго смотрел, пытаясь найти отличия. Наконец, он сделал незаметную пометку, чтобы не перепутать подлинник с копией и позвал Лизу. Она также долго изучала оба полотна, но в итоге подняла руки вверх и призналась, что наверняка не знает где кто. С этого вечера Шульгин стал помечать работы Трофимова только ему известной меткой, ставя в верхнем левом углу еле заметную точку, светлую на темном или темную на светлом.
   Шел второй год блокады. По "Дороге жизни" через Ладожское озеро, поездами до станции Ржевка и по "Ржевскому коридору" до центра города  доставляли продовольствие и медикаменты. Этот путь продолжал работать подобно пуповине, связывающей Ленинград со страной. Однако продовольствия все равно катастрофически не хватало, все больше людей умирало от голода и истощения. Как-то к Шульгину обратилась соседка по подъезду врач той же больницы, где ранее работал профессор Извеков, Анна Семеновна. Она попросила помочь отвезти ее умершего мужа на первый кирпичный завод на улице Бассейной, 26, где сжигали труппы ленинградцев. Николай  почти израсходовал выделенный на его машину бензин, но согласился. Его несколько удивило спокойствие и деловитость, с которыми она  все говорила и делала. Проверив надежность узлов у веревок, которыми был обвязан труп мужа, обернутый в одеяло, Анна Семеновна протянула одну веревку Шульгину, а другую оставила у себя.
- Надо идти по лестнице за Мишей и держать его на веревках, чтобы не скатился вниз, - тихо объяснила она, - снести его на руках не хватит сил.
В машине Анна Семеновна  также тихо и буднично предупредила Николая, что Лиза очень плохо выглядит, возможно, у нее глубокая анемия и надо больше есть мяса.
- Это не черный юмор, ей нужно больше железа, а оно в мясе и рыбе, другого просто не достать. Вам выдают тушенку, пусть ее ест.
Шульгин слушал, поражаясь выдержки этой женщины, но отметил, что Лизе надо увеличить порцию. Одной банки из пайка хватало на пять дней. Ее вываливали в кастрюлю и делили на равные пять частей, каждую из которых клали на хлеб, тоже поделенный на порции. Тушенку не разогревали, а ели холодной, чтобы не убежал жир, и запивали кипятком. Такое блюдо можно было позволить через день, тогда трех пайковых банок хватало на месяц. Но были и перебои. В такое время Лиза варила похлебку из чего придется, ей и спасались. Николай на службе иногда пользовался столовой, тогда свою порцию делил между женой и сыном, которым стал для Шульгиных Сергей. 
   К концу второго года блокады были завершены четыре картины из коллекции Извекова. Юный Трофимов работал с упоением. Но когда Николай замечал, что его рука начала дрожать, а мазок стал неуверенным, прекращал работу над копиями и давал Сергею больше времени отдыхать. Он стал приносить любую еду, которую можно было достать в столовой и буфете НКВД. Однажды Шульгин просто отобрал хлеб с салом у какого-то барыги и пообещал его убить, если тот продолжит спекулировать явно ворованными продуктами. Сам он часто ходил по барахолкам и уличным рынкам, но совершенно с иной целью. Он искал картины, которые доведенные до отчаяния люди готовы были обменять на еду. Однажды во время такого рейда, Николай заметил интеллигентного вида старика в пенсне и шляпе надетой на голову, повязанную шарфом. Он сразу понял, что этот человек тот, который ему нужен. Шульгин подошел и вежливо поздоровался.
- Здравствуйте, - тихо ответил старик и коснулся края шляпы.
- Вы что-нибудь продаете? - поинтересовался Николай.
В ответ старик кивнул несколько раз и остался стоять со склоненной головой.
- А что, если не секрет? - мягко продолжал Шульгин.
Вокруг не громко переговаривались люди, торгуясь, уговаривая и жалуясь на судьбу. За еду давали порой очень дорогие и ценные вещи, но в то страшное время инстинкт выживания смешал все человеческие понятия, духовное отступило, оставляя место материальному. Николай повторил вопрос.
- Картины, молодой человек, - тихо ответил старик, - но они вряд ли вас заинтересуют.
- Напрасно вы так думаете, я большой поклонник живописи и хотел бы взглянуть на них.
Старик поднял голову и удивленно посмотрел на этого странного человека. Затем удивление сменилось радостью, и он произнес:
- Тогда, пожалуйста, здесь не далеко.
Он повел Шульгина во двор соседнего дома. В квартире было тихо, и только не естественно громко слышался звук идущих настенных часов. Они прошли через комнату, где на диване лежала женщина с прижавшимся к ней ребенком по росту лет семи. Оба были замотаны в платки и пальто, так, что пол ребенка понять было невозможно. Николай постарался не задерживать на них взгляд и перешел за стариком в другую комнату.
- Это здесь. Вот, - сказал он, указывая на стены, очевидно, его кабинета.
Все тяжелые мысли и дурные предчувствия разом перестали существовать в голове Шульгина. Он смотрел на картины с восторгом и завистью.
- Это Ге? А это Врубель или, может быть Серов? - глаза Николая горели лихорадочным блеском. Он, вдруг, понял, что выдает себя излишне эмоциональным поведением. Он сделал усилие, чтобы взять себя в руки и уже спокойным тоном продолжил:
- Так вы не ответили, кто авторы этих полотен?
- Вы правы, это Николай Ге, эскиз к картине "Христос в Гефсиманском саду", а это Михаил Врубель "Натурщица в обстановке ренессанса", вернее эскиз к картине, акварель. В то время Серов находился под влиянием манеры Врубеля, поэтому вы и засомневались, - пояснил старик.
Шульгин обошел комнату, но от волнения не мог сосредоточится и узнать других мастеров, однако он был уверен, что на стенах висят полотна известных художников.
- Я бы хотел взять эти две, - сказал он, - какая ваша цена?
Старик издал не понятный звук и опустился на стул. По его щекам текли слезы. Николай, чтобы успокоить его стал говорить о том, что он все понимает, если бы не такое трудное время, конечно бы не оказался у него дома, но если картины, все-таки, продаются, пусть он скажет, что бы он хотел за них получить. Старик слегка успокоился и еле слышно ответил:
- Мне надо, чтобы дочка с внуком выжили. Им совершенно нечего есть.
В Шульгине росло необузданное желание завладеть этими картинами. Причем в эту минуту он думал обо все картинах в комнате.
- Я готов дать вам две банки тушенки, полтора килограмма хлеба, сала и сахара. Это все, что у меня есть. Возможно позже будет еще что-то, но сейчас только это.
- Я согласен, я согласен, только можно быстрее, они ничего не ели уже три дня и до этого..., он махнул рукой, и слезы вновь потекли по его лицу.
- Я сейчас, сейчас вернусь, только схожу за продуктами. Вы больше никуда не ходите, подождите здесь, - сказал Шульгин и быстро вышел. Вернулся он через полчаса. Старик сидел на том же месте, слезы высохли, и он безучастно смотрел в пол. Николай положил на стол, где стоял диван с дочерью и внуком, продукты и подвел старика к нему.
- Тушенка, сало, сахар, хлеб, еще вот мука, - перечислял он, указывая на еду. Над диваном с трудом приподнялась голова женщины и застыла, оценивая происходящее. Затем, не находя сил долго оставаться в таком положении, женщина откинулась на подушку и еле слышно спросила:
- Папа, это что?
- Это продукты для вас и вашего сына, - ответил за старика Николай.
Женщина сделала попытку сесть, и у нее получилось. Подождав немного, она медленно встала и сделала шаг к столу.
- Дайте нож, - обратилась она безадресно.
Шульгин достал свой, с которым никогда не расставался, и протянул женщине. Отрезав немного сала, она положила его на небольшой кусочек хлеба и, повернувшись к дивану, села рядом с сыном.
- Сережа, поешь, это вкусно. - обратилась она к укутанному платками мальчику. Он приоткрыл глаза, посмотрел на мать и вновь закрыл их. Тогда женщина, просунув руку под голову сына, приподняла ее и поднесла еду к его рту.
- Ешь, Сережа, ешь, только по чуть-чуть.
Мальчик открыл рот и, не открывая глаз, откусил кусочек бутерброда. Медленно его пожевав, он сделав усилие, проглотил еду. Так продолжалось, пока весь хлеб с салом не был съеден. Старик сидел молча и смотрел на внука. Только в конце его губы слегка дернулись, изображая подобие улыбки. Шульгин все это время тихо стоял рядом и думал, как завершить начатое. Наконец он дотронулся до плеча старика. Тот поднял голову, слегка кивнул несколько раз и зашаркал в кабинет. Николай отправился за ним.
- Дальше вы уж сами, батенька, у меня сил нет.
Шульгин аккуратно снял картины со стены, обмотал их прихваченной заранее холщовкой и поспешно вышел. Он, осторожно ступая, чтобы не упасть на обледенелой дороге, достиг своего дома и сунул картины за другие, прислоненные к стене в мастерской. Вошла Лиза в перехваченном крест на крест платком на груди.
- Коля, я не нашла ни хлеба, ни сала, ни тушенки. Ты знаешь куда все это делось?
Шульгин ждал этого вопроса, но состояние, в которое он пришел после увиденных картин лишило его возможности приготовить в ответ что-нибудь вразумительное. Он подошел к жене вплотную и, стараясь быть убедительным, ответил:
- Надо было помочь интеллигентным людям, они умирали от голода. Отец, дочь и маленький внук. У меня сердце не выдержало, и я все это отнес им. Представляешь, как было видеть их лица, наполняемые надеждой! А ведь они уже прощались с жизнью, лежали на диване и ждали, просто ждали конца!
Лиза слушала и словно не понимала, что говорит Николай. Она отстранилась и медленно пошла из комнаты, но в дверях обернулась и произнесла:
- У нас еды только на сегодня.
Шульгин понял, что отдал старику все их продукты и надо думать, как быть дальше. Тогда он решал возникшую проблему и выбирать не приходилось, слишком высока была цена. Сейчас возникла новая проблема, и ее он также должен решить, потому что на кону жизнь близких ему людей. Он сказал Лизе, что поест на службе и чтобы остаток еды делили на двоих и отправился в Управление на Литейный.

                15 

   По роду своей службы Шульгин занимался выявлением антисоветских настроений, организаций, ведущих подрывную деятельность, злоупотреблений в экономической сфере, куда входила и торговля. У него были свои осведомители, корыстно или по убеждению доносящие на людей. Он знал о воровстве продуктов теми, кто их учитывал и распределял вплоть до продавцов. Некоторых он знал пофамильно, их было не много, потому что остальных уже арестовали. Кто-то боялся, кто-то об этом даже не думал, кто-то не выдерживал испытания и нес припрятанный кусок хлеба умирающим от голода семьям. Шульгин следовал своей системе оценок. Он беседовал с теми, кто, по его мнению мог быть полезен, и используя факты, указывающие на воровство, делал человека полностью от него зависимым. Это был обыкновенный шантаж, но в условиях блокады и всеобщего голода превратившийся в карающий меч, готовый опуститься на голову в любую минуту.
   После обеда из рыбной похлебки и гречневой каши с киселем, завершив дела в Управлении, Шульгин отправился к товарищу Гиркину Якову Михайловичу, заведующему продовольственным складом. Он был одним из тех, над головой которого меч висел уже несколько месяцев. Френч военного покроя, галифе и хромовые сапоги очень шли Якову Михайловичу, они придавали ему особую значимость на таком ответственном посту, который и без того в условиях тотального голода приобрел особое значение. Войдя без стука в кабинет завскладом, Шульгин попросил сидящих там людей выйти.
- Николай Андреевич, мое почтение! Внимательно вас слушаю, - сразу преобразившись в подчиненного, заискивающе пролепетал Яков Михайлович.
- Вот что, товарищ Гиркин, - начал Шульгин, усаживаясь на место заведующего, - положение с продовольствием в городе сложилось настолько трудное, что ваша роль как заведующего складом значительно повышается, но вместе с тем повышается и ответственность. Особенно, после вчерашнего нападения на обоз, доставлявший хлеб в магазин. У вас, кстати, есть какие-либо соображения на этот счет? Кто это мог быть, и откуда им стало известно место и время отправки обоза?
Гиркин заерзал на стуле для посетителей и начал сбивчиво бормотать:
- Николай Андреевич, да побойтесь бога, откуда я могу знать! Вам ведь известна моя преданность властям, особенно после нашей беседы. Я все понимаю, был грех, но я честным трудом его искупаю и полностью раскаиваюсь!
- Стоп, Гиркин, стоп! Если вы каждый раз при видя меня будете раскаиваться, то я подумаю, что вы меня обманываете. Искупаете, это правильно, каждое преступление должно быть наказуемо, а вас не наказали, вам поверили! Мне не раскаяния ваши нужны, а беззаветная служба в интересах станы, города. Сейчас, например, умирают от голода, и, к сожалению, не только они, семья известного профессора Ленинградского университета. Никто из них не может даже дойти до столовой усиленного питания. Так что, мы должны смотреть, как умирают достойные люди, столько полезного давшие отечественной науки, искусству? А, товарищ, Гиркин?
- А что же я могу сделать, Николай Андреевич? Конечно, такие люди не должны умирать от голода, и, вообще, никто не должен.
- Думаю, вы должны помочь семье профессора, Яков Михайлович.
В наступивший тишине слышалось только тяжелое дыхание заведующего.
- Да, да, я, конечно, готов помочь, - с обреченной готовностью выдавил из себя Гиркин, - а что нужно и сколько?
- Ну это вы уже сами решайте, думаю, на неделю-две, а дальше постараемся прикрепить их к санаторному обеспечению.
- Мне кого-то послать к профессору или...
- Подготовьте все, что надо, я скоро зайду. У вас он не возьмет, он слишком интеллигентен.
Через полчаса он забрал, подготовленный Гиркиным паек, куда вошли 2 кг мяса, 2 кг хлеба, 2 кг крупы, 0,5 кг масла, 1 кг сахара, 0,5 кг карамели и пошел домой.
- Лиза, я принес продукты. Сережа ходил за водой? Давайте пить чай с сахаром и бутербродами, - как можно спокойнее сказал Николай. Из комнаты вышла Лиза и остановилась в дверях кухни, удивленно глядя на стол, заваленный едой. За ее спиной появилась рослая фигура сына.
- Да, я принес два ведра, - радостно ответил Сергей, увидев кульки.
Вскипятив воду на печке, вся семья разместилась за столом в гостиной. Настроение было приподнятое. Пытались шутить, вспоминали мирное время.
- Прям, как раньше, - сказала Лиза, - всей семьей за столом.
- Совсем забыл предупредить, в мастерской я поставил две картины Николая Ге и Врубеля, их передал мне на сохранение один интеллигентный человек, похожий на профессора, с бородкой и в пенсне. Очень он боялся, что они могут попасть в плохие руки. Они готовились к эвакуации, но картины забрать с собой было невозможно, вот он и попросил их сохранить.
- Коля, Ге, Врубель? Это же редчайшие картины! А закрыть их в квартире со всеми вещами? Ведь когда-то это все закончится? - удивленно сказала Лиза.
- А воровство, а бомбежки, да мало ли что! Нет, оставить в квартире такие шедевры - это огромный риск! Он мне доверился только потому, что я представитель власти, - пояснил Николай, - он даже не представился, спешил очень. Так коллекция Шульгина пополнилась еще двумя полотнами великих художников.
   Заканчивался второй год блокады. Из-за ослабленного организма у Сергея начали проявляться его старые болезни, поэтому Николай с согласия Лизы увеличил его порцию почти вдвое. Были закончены копии уже четырех полотен из коллекции Извекова, причем Николай просил, чтобы копировалась и подпись автора. Лиза не одобряла таких занятий, она не понимала зачем нужно копировать подписи и уже не восхищалась способностями Сергея.
   Как-то вечером Лиза не вернулась из Эрмитажа, куда ходила ежедневно за исключением дней, когда боялась не дойти. Николай поздно вернулся с фронта, где оказался с проверкой, и, не застав жену, отправился в музей. Он знал, что многие переселились в музей и спали в выделенном специально для этого подвальном помещении. там и нашел ее Шульгин, только Лиза спала с другими такими же истощенными людьми прямо на полу поверх листов фанеры, прикрытыми рогожей. Машины у Николая не было, и он не решился вести ее домой. Побродив по подвалу, он поднялся в залы. На стенах сиротливо висели рамы с подрамниками, зияющие разнокалиберными дырами, в которые просматривалась холодная серая стена. Не найдя для себя ничего интересного, Шульгин вернулся в подвал и улегся на фанеру недалеко от Лизы.
   На утро Николай с остановками с трудом довел жену до дома и, накормив чем было, уложил в кровать. Сергей сам поел положенную ему порцию и пошел в мастерскую. Тыльной стороной печка примыкала к ней, образовывая одну из стен, что давало возможность поддерживать там более высокую температуру, но, все равно, этого было не достаточно. Сергей работал над копией пятой картины, выделенной ему Николаем для учебы. Краски плохо разводились, подрамников не осталось, все ушли на дрова, сил тоже не хватало, поэтому Шульгин приостановил работу. Четыре готовых копии он отвез в Эрмитаж и сложил в подготовленный ящик.
   Лиза к тому времени еще больше ослабела. В Эрмитаж уже ходить не получалось, и по дому она передвигалась, держась за предметы. Сергей наоборот, слегка окреп и делал всю работу по дому, в том числе отоваривал карточки и ходил за водой. Ему это все очень не нравилось, потому что не давало заниматься любимым делом, но понимание, что кроме него этим заниматься некому, покорно выполнял по неволе возложенные на него обязанности. Теперь у него было много свободного времени, которым он не знал, как распорядиться. Только теперь Сергей заметил, что его копии исчезли. Он спроси об этом Лизу, но она тоже очень удивилась их исчезновению. С сыном у Николая проблем не возникло, он объяснил, что отвез копии в музей, чтобы они были под рукой, и когда придет время, можно было бы их там  разместить.
- Это было бы отличной проверкой твоего таланта, ведь ты хочешь висеть в Эрмитаже? - спросил Шульгин.
Глаза Сергея загорелись.
- Конечно, это моя мечта!
- Только никто этого знать не должен, мечтатель, а то картины снимут, и с нами ничего хорошего не будет. Понял? - серьезно сказал Николай.
- Понял, я же не тупой.
С Лизой все обернулось гораздо сложнее. Она заподозрила подмену и прямо спросила об этом мужа. Шульгин попытался что-то объяснить, но Лиза ему не поверила, слишком все было очевидно: и мастерская, и заготовленные краски с материалами, и коллекция Извекова, и копии картин с подписями, и, наконец, исчезновение самих копий. Она не поверила Николаю первый раз в жизни, и это еще сильнее ее угнетало. Отношения между ними перестали быть близкими. Она не могла этого принять, а он почувствовав опасность, более это темы не касался и стал подолгу задерживаться на службе.
   Как-то встретив в подъезде Анну Семеновну, остановившуюся на лестнице передохнуть, Шульгин поинтересовался ее здоровьем.
- Да что я, цепляюсь за жизнь обеими руками, пока ноги держат, а вот как Лиза, что-то давно ее не видела? - ответила соседка.
- Очень слаба,  ест тушенку по вашему совету, Анна Семеновна, и не только, но все хуже. Лежит, не ходит, поэтому и не видно ее, - ответил Шульгин.
Соседка покачала головой и произнесла:
- Тяните ее, старайтесь, голубчик, она хороший человек.
Эти слова резанули сознание Николая, словно обвинительный вердикт. Он почувствовал себя уличенным в преступлении, которого не совершал. Кивнув в ответ Анне Семеновне, Шульгин медленно стал спускаться, про себя ругая соседку, которая случайно заглянула в самые темные уголки его души. Однако,  выйдя на улицу, он успокоился и, усмехнувшись минутной слабости, уверенно зашагал в сторону Литейного.
   С продуктами в семье Шульгиных было так же трудно, как и у других. Не всегда Николаю удавалось их достать, чтобы быть спокойным за жену и сына. Сам он все чаще ел на службе, а все что было в доме делил в основном между женой и сыном. Он окончательно сделал выбор в пользу Сергея, когда Лиза догадалась о подмене картин в Эрмитаже, поэтому Николай решил, что в крайнем случае Лизой придется пожертвовать. Помимо голода была и другая беда - холод. Зимой ленинградцы замерзали в своих квартирах. На растопку шло все, что горело: мебель, паркет, обои, двери, ящики, принесенные с улицы. Из рам вынимали картины, а рамы шли на дрова. Однажды, когда Шульгин возвращался домой с вязанкой дров, выданной на службе, на него напали трое, двое набросились и повалили, а третий, схватив вязанку, бросился бежать, но поскользнулся. Этого было достаточно, что бы Николай выхватил пистолет и расстрелял всех троих. Затем он забрал у оного документы, так как у остальных их не оказалось, из которых стало ясно, что он в Ленинграде находился без прописки, а учитывая учиненный разбой,   Шульгин написал рапорт, где указал, что уничтожил бандитов, занимающихся грабежом. Сделал он это из осторожности, предполагая, что могли быть свидетели, хотя двое прохожих, на глазах которых все произошло, даже не остановились.



                16

   Закончилась зима 1942 года. Ушли морозы и вместе с ними страх умереть от холода, но пришла другая беда. Оттаявшие трупы, множественно оставленные на улице и кладбищах зимой, начинали разлагаться, неся опасность заражений, поэтому их хоронили в братских могилах без соблюдения ритуальных условностей, главным было быстро очистить город от трупов. Другая опасность крылась в разрушении бомбежками системы водоснабжения и канализации, в результате отходы сливались прямо в реки. Работы по восстановлению разрушенного городского хозяйства и борьбе с инфекциями начались уже осенью, благодаря чему Ленинград избежал массовых эпидемий, неминуемых в подобных случаях.
    Лиза сильно обессилила, все больше лежала, укутавшись в одеяла. Жили они все в гостиной, куда Николай перенес большую часть картин, чтобы они не портились от холода,  отчего комната стала походить на склад, но зато печки хватало, чтобы не замерзнуть. Сергей уже ничего не писал, работа отнимала силы, а Николай хотел поберечь сына для будущего. Несмотря на обессилившую Лизу, Шульгин не увеличивал ее порцию, а большую часть еды отдавал Сергею. У него не возникало  сострадания или жалости к жене, еще недавно любимому и дорогому ему человеку, все чувства вытеснил страх перед разоблачением, а рисковать делом всей своей жизни, даже ради близкого человека, не входило в его планы.   
   С приходом весны  природа ожила, начали появляться разные растения, из которых готовили всевозможные блюда, а в садах и парках устраивали огороды. Это очень поддерживало ленинградцев. Лиза очень огорчалась, что не может спуститься нарвать травы или вскопать грядку. Николая она просить не хотела, а Сергей, сославшись на то, что ничего не понимает в сельском хозяйстве, отказался. Верно, к вечеру он принес пучок какой-то травы, но отвар из нее оказался горьким. Однако Лиза заставила Сергея выпить стакан травяного чая и налила себе, но про огород пришлось забыть.
   Лиза видела, что отношение к ней мужа сильно изменилось. Она это почувствовала после случая с картинами. Видя полное безразличие с его стороны, она поняла, что совершенно его не знала. Одержимость Николая искусством начала приобретать в глазах Лизы вполне корыстные черты, она была уверена, что ее работа в Эрмитаже, обучение Сергея живописи, мастерская в их квартире с красками, кистями,  холсты с подрамниками и, наконец, копирование картин с подписями - все подтверждало ее догадку о плане Шульгина завладеть полотнами выдающихся русских мастеров. Увидев мужа с неприглядной стороны, Лиза поняла, что это и был настоящий Шульгин, эгоистичный и безжалостный человек, готовый на все ради своих интересов. Она уже не сомневалась, что две картины, принесенные мужем зимой, достались ему не честно, если не преступно. Лиза понимала, что помешать ему уже не может, но просто лежать в ожидании смерти, которая окончательно развяжет Шульгину руки, она не могла. Попросив Сережу принести бумагу и карандаш, она кое-как уселась на кровати и принялась писать. Через полчаса Лиза с трудом поднялась и, укутанная в одеяло, вышла на лестничную площадку. Усевшись на ступени этажом ниже, она привалилась боком к стене и стала ждать. Вдруг, откуда-то сверху послышались шаги и вскоре с ней поравнялся сосед с последнего этажа.
- Елизавета Аркадьевна, что с вами? Вам плохо? - услышала она его глухой голос.
Лиза открыла глаза и не сразу узнала Самуила Марковича Гольдберга, известного в городе зубного врача. По старости он отошел от дел, да и дел никаких уже не было, никто не лечил зубы в блокаду, если только кто-то  мучился болью и знал, где найти Гольдберга. В этих редких случаях Самуил Маркович принимал на дому и брал за услуги продуктами. Его семью эвакуировали, а сам он по каким-то причинам не смог и остался один в городе. Каждый день он совершал короткие прогулки по делу или просто так, главное было не пропустить день. Возможно поэтому, а может, по другой причине, о которой ходили разные слухи, Гольдберг не казался изнеможенным голодом человеком. Вот и в этот раз он спускался на прогулку со своего четвертого этажа, когда встретил сидящую на ступенях Лизу.
- Это вы, Самуил Маркович, - ответила она и, не вставая, продолжила, - у меня к вам просьба. Сама уже не доберусь, а вас попрошу отнести это письмо на почту, здесь же рядом, за углом.
- Конечно отнесу, не беспокойтесь. А что же Николай Андреевич или Сережа?
- Муж на службе и когда будет не знаю, а Сережа не здоров, - ответила она и протянула конверт.
- Давайте я вам помогу до дверей подняться, - предложил Гольдберг, но, поблагодарив, Лиза отказалась и медленно, держась за перила обеими руками, стала подниматься к себе. Сосед проводил ее взглядом и пошел вниз. При выходе из подъезда он столкнулся с Шульгиным.
- Как хорошо, что я вас встретил, - приподняв в приветствии шляпу, сказал Гольдберг.
- Почему же, Самуил Маркович, здравствуйте? - поинтересовался Николай.
- Видите ли, меня попросила Елизавета Аркадьевна отнести на почту письмо, так я полагаю, лучше это сделать вам, коль уж встретились.
Шульгин не выказал удивления, хотя внутренне насторожился.
- Конечно, так будет лучше, - ответил он, беря письмо. В подъезде он подошел к окну, вскрыл конверт и при свете еще не зашедшего солнца прочитал:
   "Уважаемый товарищ! Не знаю, кто будет читать это письмо, поэтому обращаюсь не по имени. Мой муж, Шульгин Николай Андреевич, сотрудник вашего ведомства, занимается подменой картин в Эрмитаже. Он заменяет их копиями, а подлинники держит у себя дома. Он втянул своего приемного сына, талантливого юношу в изготовление копий, об истинном предназначении которых тот не догадывается. Прошу остановить Шульгина и спасти государственные ценности. Шульгина Елизавета Аркадьевна."
Письмо было адресовано в Управление НКВД Ленинграда. После прочтения Николай еще долго смотрел в окно, пока страх, возникший в начале, не прошел, оставив в душе место одной злобе на Лизу. "Вот все и решилось окончательно", - подумал Шульгин и пошел домой.
- Это я, - бодро предупредил он, открывая дверь. Лиза молча лежала на кровати, укутанная в то же одеяло. Сергей расположился на диване и что-то рисовал в альбоме.
- На улице уже тепло, а ты все кутаешься, тебе холодно? - заботливо поинтересовался Николай.
- Не надо со мной говорить, словно ничего не произошло, и убери заботу из голоса, и так весь заврался, - тихо, но резко ответила Лиза.
- Не думал, что ты можешь быть такой.
- Какой? Честной?
- Прекрати, можно подумать, что я всю жизнь тебя обманывал, а ты как наивная дурочка во все верила.
- Да, я наивная дурочка, тебе верила, а ты всю жизнь мне врал. Думаю, и тетя, и две картины, неизвестно как к тебе попавшие, да и коллекция профессора Извекова, не говоря уже о подмене картин в Эрмитаже, даже Сережа - все это продуманный  и пока еще успешно осуществляемый план, - Лиза договаривала последние слова уже в полном бессилии. Она с трудом повернулась к мужу спиной и закрыла глаза. Николай взглянул на Сергея. Сын безучастно к происходящему сидел на диване и с интересом что-то рисовал в альбоме.
- Ты уже поел? - спросил его Николай. В ответ тот покрутил головой.
- Тогда пошли на кухню.
Там Шульгин разделил хлеб, тушенку и сахар на две порции и пододвинул сыну его половину. Затем достал из куртки кулек, в котором оказались два свежих огурца.
- Чайник поставь, - попросил он. - Ты знаешь, Лиза очень плохо себя чувствует, дома уже не так холодно, поэтому перебирайся на кухню, здесь тоже есть диван.
Сергей, жадно откусил огурец и молча кивнул в ответ. Покончив с едой, он принес из гостиной альбом с карандашами, одеяло с подушкой и больше в этот вечер не выходил из кухни.
   Когда совсем стемнело, Николай прислушался. Раздавалось только еле слышное дыхание жены. Он взял подушку и медленно поднес ее к голове Лизы. Вдруг она резко приподнялась и повернулась. Их глаза встретились. Николай застыл от неожиданности.
- Ну, что духу не хватает? Нечисть! - это были ее последние слова.
   Рано утром Шульгин позвал сына. Войдя в комнату он увидел отца, сидящего на кровати и обхватившего голову руками. Рядом лежала Лиза.
- Все, Сереже, мама умерла! - еле слышно произнес Николай.
- А что теперь делать? - поинтересовался Трофимов.
- Теперь надо ее похоронить, здесь оставлять нельзя. Пойду попрошу машину.
Когда Шульгин вернулся, в доме ничего не изменилось. Лиза лежала на кровати, а Сергей на кухне что-то рисовал в альбоме. На столе остались хлебные крошки и лежал кулек с сахаром.
- Я вижу, ты уже позавтракал? - спросил Николай.
- Ну да, - ответил Трофимов.
- Тогда помоги мне отнести Лизу в машину.
   На Пискаревском хоронили в основном в братские могилы. Шульгин оставил тело жены на попечение могильщика треста "Похоронное дело" и, получив заверение, что жена будет похоронена сегодня, вернулся на службу.


                17

   На следующий день Шульгин отправился по адресу старика, у которого выменял две последние картины. Дверь в квартиру была открыта. Внутри никого не было. Николай обошел комнаты, но признаков обитания там людей не обнаружил. Однако, мебель а, главное, картины были на месте. Он внимательно стал их разглядывать, но вдруг услышал чьи-то шаркающие шаги. Обернувшись, он увидел старика, стоящего в дверях и безразлично смотрящего в его сторону.
- Вот, зашел посмотреть как у вас дела, - сказал Николай.
Старик немного постоял, развернулся и ушел. Шульгин еще раз окинул взглядом картины, усмехнулся и последовал за хозяином квартиры. Он застал его сидящим за тем же столом, что и в первый раз.
- А где ваши дочь с внуком?
Старик посмотрел на пустой диван и махнул на него рукой.
- Понимаю и сочувствую. У меня тоже вчера умерла жена.
На этот раз старик взглянул на Шульгина и кивнул в знак понимания. Сил и желания продолжать беседу у него не было, и Николай ушел. Настроение испортилось. Он рассчитывал, что никого уже в живых не застанет, и двенадцать картин, принадлежащих, как он был уверен, кисти известных художников, передут в его коллекцию.
   Вернувшись домой лишь утром следующего дня, Шульгин с ужасом увидел, что ночная бомбардировка полностью разрушила соседний дом и часть их дома, так, что стена мастерской  в его квартире хоть и уцелела, но была частично разрушена и теперь выходила на улицу. Бегом Николай взлетел по лестнице, не обращая внимания на чьи-то окрики, и распахнул дверь. На диване сидел испуганный Сергей и жевал кусок хлеба. Шульгин быстро проверил картины и, убедившись, что они не пострадали, спросил:
- Это случилось при тебе?
- Нет, я по тревоге спустился в убежище. Только что вернулся.
Шульгин обследовал стену мастерской, выходящую теперь на улицу и понял, что она в любой момент может обрушиться. Он присел рядом с сыном и сосредоточенно молчал под чавканье Сергея. Наконец, повернувшись к нему, он сказал:
- Я сейчас отлучусь, а ты меня жди здесь и никуда не ходи. Только в бомбоубежище, если будут новые налеты. Не забывай закрывать дверь!
Сергей молча кивнул и откусил хлеб.
   Для принятия решения Шульгину нужен был только Шульгин. Он всегда решал все сам, даже живя с Лизой. Вот и сейчас, он взял машину и поехал к старику. Он уже не думал, как завладеть его коллекцией, ему надо было спасать свои картины. Поставив машину напротив подъезда, Николай поднялся в квартиру. На знакомом диване лежал старик спиной к двери. Тронув его за плечо и не получив ответа, Шульгин перевернул тело. На него смотрели остекленевшие глаза хозяина квартиры. Убедившись, что старик умер, он пробурчал "Слава богу, мараться не надо" и,  погрузив его в машину,  отвез на завод, где кремировали тело мужа Анны Семеновны. Оттуда он вернулся домой и вместе с Сергеем за две поездки перевезли все картины, документы и личные вещи. Проснулись они уже в своей новой квартире, где было три комнаты, большая кухня и подсобные помещения. Шульгин знал, что квартиры умерших переходили оставшимся в городе ленинградцам,  дома которых были разрушены. Вселиться же в оставленные квартиры, если в них жили потерявшие жилье люди, вернувшимся из эвакуации  было сложно. Николай все оформил за два дня, а учитывая организацию, в которой он служил, процедура прошла без лишних вопросов. Оказалось, что старик был известным литератором, преподававшим на филфаке  Ленинградского университета, эвакуированного в Саратов, однако по каким-то причинам его семья осталась в городе. С ним проживали жена и дочь с мужем и сыном. Жена умерла накануне, а зять разбился, прыгая с парашютом еще до войны. Дочь с сыном пропали в блокаду, а вслед за ними ушел и глава семьи. Родственников у них в Ленинграде не оказалось либо про них в жилищном комитете ничего не знали, поэтому Шульгин был уверен, что поступил по закону, что формально было действительно так. О Лизе он вспомнил, только когда коллекция обрела новый адрес и приросла еще двенадцатью полотнами. Когда же работник кладбища указал Николаю место захоронения Лизы, он почувствовал некоторое облегчение, словно его освободили от дополнительной нагрузки, превратившейся в последнее время в докучливую обузу, и в голове Шульгина возник барьер воспоминаниям о Лизе, как это было со всеми, в чьих судьбах он сыграл роковую роль. 
   Новая квартира была больше предыдущей и давала возможность устроить кабинет, мастерскую и гостиную. Для безопасности они вынули полотна из подрамников и рам, скрутили их и поместили в ящики вертикально, так они могли лучше сохраниться при бомбардировках. Заниматься каталогом пополнившейся коллекции Николай решил позже в более спокойной обстановки.
   Зимой 1943 года кольцо блокады было прорвано. И хотя сухопутный коридор не обеспечивал полноценное снабжение, но давал возможность избежать голод. Увеличилась норма хлеба до уровня крупных городов, появились другие продукты, заработали некоторые предприятия, театры и учебные заведения, открылось прямое железнодорожное сообщение с Москвой. Сознание людей начало меняться. Но до полного снятия блокады было еще далеко.
   Вместе с Академией в эвакуацию в Самарканд и Загорск в 1942 году Сергей не поехал, Шульгин оставил его в Ленинграде в своих интересах, о чем  впоследствии ни разу не пожалел. Благодаря его заботам Трофимов младший пережил блокаду без последствий. Сначала с подачи Шульгина, а затем по приглашению организаторов его работы участвовали в выставках художников блокадного Ленинграда, периодически проводимых для поддержания духа горожан. Сюжеты для картин подсказывал Николай.
   Занятия в Академии возобновились летом 1944 года, когда институт вернулся из эвакуации, и Сергей влился в общий студенческий поток. В это же время по предложению Шульгина он возобновил копирование полотен известных русских мастеров. Для размещения пятидесяти двух картин был выбран кабинет. Николай сам натягивал холсты на подрамники, вставлял их в рамы и развешивал по стенам. Однако, впереди его ждала интересная, манящая азартом работа - надо было определить авторов новых картин и занести все в каталог. Как всегда, на занятие любимым делом не хватало время, поэтому Николай, в основном, работал по ночам, да и то через раз. Зато Сергей писал вдохновенно, используя любое свободное время. Шульгин достал у спекулянтов новые краски и кисти, и Трофимов с головой ушел в работу. Часть время забирала учеба и выполнение заданий, но больших усилий это не требовало и не мешало Сергею копировать.
   Николай с Сергеем с особым нетерпением ждали открытия Эрмитажа, верно, причины у них были разные. Однако, произошло это не скоро. Музей сильно пострадал, на него сбросили две бомбы и тридцать артиллерийских снарядов попали в цель. Большой урон интерьерам был нанесен холодом и сыростью. Без реставрации и ремонта зданий о возвращении экспонатов не могло быть и речи. Шульгин стал чаще бывать в Эрмитаже. При  первой после смерти Лизы встречи с Иосифом Орбели, руководившим музеем в блокадные годы в его небольшом кабинете со сводчатыми потолками в подвале, Иосиф Абгарович выразил искреннее соболезнование Николаю и предложил помянуть ее рюмкой коньяка.
- Давайте, дорогой Николай Андреевич, выпьем в память о Елизавете Аркадьевне, - сказал он, - вот достал по случаю в Елисеевском.
- Давайте, Иосиф Абгарович, только, предлагаю помянуть и всех ушедших за это время  сотрудников Эрмитажа. Их подвиг можно приравнять к  подвигу солдат на поле боя, - ответил Шульгин.   
- Да, я горжусь, что в музее работали такие достойные люди! - без пафоса произнес Орбели, - и через это нам суждено пройти, Николай Андреевич, но забыть такое нельзя, да и не получится.
После обсуждения ряда вопросов, связанных с восстановлением музея Шульгин поинтересовался учетом оставшихся ценностей.
- Учет и контроль - вот главная экономическая задача. Таким видел смысл социалистических преобразований Ленин. Извините за пафос, Иосиф Абгарович, - сказал он.
- Я все понимаю, Николай Андреевич, до войны все было учтено и четко контролировалось, новый учет надо будет проводить после реэвакуации, и мы его обязательно сделаем.
Поговорив еще немного с директором, Шульгин откланялся. Результат его удовлетворил - надо закончить оставшиеся копии коллекции Извекова до возвращения с Урала экспонатов Эрмитажа.
   27 января 1944 года блокада Ленинграда была полностью снята, а через год началась первая очередь восстановительных работ в Эрмитаже. Шульгин не торопил Сергея, он рассчитал, что копии девяти картин, документы на которые ему изъять не удалось, должны быть готовы до осени 1945 года. Однако молодой Тимофеев справился с работой раньше. Победа над Германией и окончание изготовления копий почти совпало по времени. Николай пребывал в хорошем настроении, оставалось сделать последний шаг и все тридцать восемь подлинников из коллекции профессора Извекова станут его собственностью. За время многократного посещения Эрмитажа Шульгин хорошо изучил план постов часовых и график обхода охраной объектов Зимнего дворца. Для осуществления своего плана ему нужен был Сергей, поэтому Николай при посещении музея почти всегда брал с собой и его помогать сотрудникам восстанавливать Эрмитаж. Все знали Сергея и сочувствовали ему из-за смерти Лизы, поэтому он считался своим.
   Шульгин все рассчитал - и время, и подъезд, и место. Действительно, все прошло удачно. Среди рабочей суеты Сергей с тележкой и ящиком с копиями не привлекал внимания. Сгрузив ящик в месте, указанным Шульгиным, где стояли прислоненные к стене и сложенные штабелями рамы, из-за чего ящик не бросался в глаза, а казался частью сиротской картины, которую представлял собой Эрмитаж, он влился в многочисленный коллектив  трудившихся людей. Теперь копии всех девяти картин из коллекции Извекова  находились в ящике рядом с помещением, где хранились не вывезенные ценности.
   В октябре 1945 года из Свердловска прибыл первый эшелон с экспонатами, а в ноябре Эрмитаж открыл первые 69 залов музея, еще 38 залов открылись в январе следующего года. Эрмитаж возродился с минимальными потерями.
   Через несколько дней после возобновления работы Эрмитажа Шульгин заехал к Орбели поздравить его и весь коллектив со столь знаменательным событием. После осмотра нескольких залов они прошли в отремонтированный старый кабинет директора. Среди прочего Шульгин коснулся пропажи шедевра Антониса Ван Дейка «Святой Себастьян».
- Да, это, конечно, огромная потеря и пятно, в первую очередь, на моей репутации! - сказал с сожалением Иосиф Абгарович, - но поиски продолжаются. Специальная команда осматривает музей по сантиметру, верно пока безрезультатно. Это единственная картина, для которой не подошел ни один ящик! Как такое могло случиться!? Ведь вы же знаете, что все готовилось еще задолго до войны!
- Это, конечно, очень печально, но учитывая, сколько вы сделали и делаете для Эрмитажа, о пятне на вашей репутации говорить не будем. Вы же сами картины в ящики не складывали.
- Да, в том-то и дело, что складывал! - в сердцах воскликнул Орбели.
- Так не Себастьяна же! - успокаивал его Шульгин.
- Не Себастьяна, но за все отвечаю я.
- За организацию эвакуации вы, но за упаковку конкретной картины отвечает тот, кто ее не упаковал, а вот почему - это вопрос? - заключил Николай.
- Возможно, просто отставили в сторону, потому что ящика подходящего не нашлось, и забыли.
- А потом? Куда она делась потом? Ведь почти два метра на полтора! - воскликнул Шульгин.
- Ума не приложу. Ведь ее просто так из музея не вынести, слишком большая.
- А если вынуть из рамы, снять с подрамника и свернуть, получится рулон в полтора метра высотой, - предположил Николай.
Орбели удивленно на него посмотрел и ответил:
- А ведь, вы правы. Какой у вас изобретательный ум.
- Ничего удивительного, Иосиф Абгарович, вы же сами оставляли рамы на стенах, а если пойти дальше, то можно снять и с подрамников.
- Вы предполагаете, что картины может уже не быть в Эрмитаже?
- Если она не найдется в музее, то это очевидно.
Директор задумался и произнес:
- Но картины такого размера и больше наматывались на специальные валы, для чего снимались с подрамников, значит первая часть ваших рассуждений справедлива - полотно было свернуто.
Шульгин положил ладонь на руку директора и произнес:
- Уважаемый Иосиф Абгарович, пускай этим занимаются специалисты, а мы давайте попробуем мой коньяк. Теперь я вас угощаю.
Они выпили и больше не касались неприятной темы.

                18

   Для семьи Шульгина-Трофимова настала интересная и интригующая пора -  надо было определить авторов полотен, доставшихся от старика литератора. Николай начал этим заниматься еще в блокаду, но сил продолжать не хватило, и пришлось все отложить до лучших времен. И вот, времена настали. Он привлек в помощники Сергея, хорошо знакомого с манерой многих русских художников, а главное - не задающего лишних вопросов. За все время изготовления копий и подмены ими подлинников Трофимов ни разу ни о чем не спросил Николая. Сначала Шульгина устраивало такое молчаливое согласие сына, но, не собираясь останавливаться на достигнутом, он должен был знать, что в действительности творилось в голове Сергея.
   Со снятием блокады работы у Шульгина прибавилось. Он весь день, а иногда и ночами, пропадал на службе, поэтому в свободное от занятий время над картинами просиживал Сергей. К радости Николая на тыльной стороне некоторых полотен одной и той же рукой были написаны имена авторов. Так в коллекции появились Венецианов с жанровой сценкой из крестьянской жизни, Левитан с осенним пейзажем, зимний пейзаж Саврасова и еще Саврасов с летним пейзажем. Некоторые картины были подписаны авторами, но  прежний хозяин для чего-то пометил их своей рукой. Имя Х.Платонова не было известно ни Николаю, ни Сергею, но подпись автора слева в углу полотна говорила сама за себя. На картине была изображена деревенская девочка лет восьми, сидящая на лавке и смотрящая в окно. Еще на одной картине с девочкой, черпающей воду из реки, также стояла подпись Х.Платонов, но уже в правом углу. Картины были датированы 1880 и 1881 годами соответственно.
- Думаю, в нашей коллекции появились работы еще одного известного, к сожалению, не нам, русского художника, - проговорил Шульгин, рассматривая девочек.
- Я завтра узнаю про него в Академии, - отозвался Сергей, внимательно изучая другую картину.
- Смотри, какой интересный мазок у Коровина, вроде небрежно, но все понятно, - продолжал бубнить себе под нос Трофимов.
Шульгин подошел к картине с изображением летнего кафе на побережье.
- Да, Коровин, я его раньше приметил. Это Гурзуф. Даже, если бы он не подписывал свои картины, его рука видна и мазок, как ты правильно заметил, узнаваем.                Из всех двенадцати картин литератора особняком висела картина неизвестного для Николая и Сергея художника по манере близкая к авангарду. На ней была изображена женщина с крупными чертами лица в пестром платье, составленная, как будто из квадратиков, ромбиков и треугольников. Внизу была какая-то надпись, вероятно, художник оставил там свое имя, но разобрать его было невозможно. Этой картиной исчерпывалась коллекция Шульгина, насчитывающая теперь пятьдесят два полотна, притом все картины принадлежали кисти известных и очень известных мастеров. Только пять работ еще вызывали сомнение и то только потому, что ни Николай, ни Сергей не знали их авторов.
   Шульгин прекрасно понимал, что  стал обладателем редкой коллекции работ выдающихся русских живописцев. Каждой картине требовался воздух, их нельзя было развесить по стенам по принципу свободных мест, поэтому возникла проблема их размещения в трехкомнатной квартире. Временно Шульгин решил развесить только часть картин из коллекции Извекова, которые не вошли в перечень отданных на сохранение в Эрмитаж. Ящик с оставшимися полотнами, он  поставил в комнату Сергея, оборудованную под мастерскую. И все же риск оставался. Девять работ, вернее их копии, находились в музее, а подлинники в квартире Шульгина, и, хотя, гостей у него не бывало, такое положение вызывало беспокойство. Периодически Николай доставал полотна, проветривал их, любовался ими и складывал назад в ящик. Картины старика - литератора он оставил на месте, поменяв местами по своему разумению и добавив к ним две выменянные на продукты. Теперь квартира Шульгина стала похожа на музей, что еще больше беспокоило ее хозяина. Все чаще он стал задумываться о легализации коллекции.
   На следующий день Сергей вернулся из Академии в приподнятом настроении и до вечера рассматривал две неопознанные картины.
- Ты знаешь, что Х. Платонов - это известный русский живописец, академик Императорской Академии художеств Харитон Платонов, писал много про деревню, потому что сам из простых. А Александр Богомазов одна из ключевых фигур украинского авангардизма, он был кубофутуристом и часто рисовал свою жену Ванду Монастырскую, у нас один из ее портретов, - воодушевленно сообщил Сергей за ужином.
- Вот что, Сергей, я хочу с тобой серьезно поговорить, - прервал его рассказ Николай. Он отодвинул стакан с чаем, скрестил руки на столе и, в упор посмотрев на сына, спросил:
- Скажи мне, только честно, что ты обо все этом думаешь?
Сергей слегка склонил на бок голову, скривил губы и произнес:
- Мне все это нравится.
- Ты никогда меня ни о чем не спрашивал, и это меня радует, мал еще был. Но сейчас ты заканчиваешь Академию, станешь дипломированным художником, стало быть все это, - Николай обвел руками комнату, - тебя касается. Это же картины. Ты помог мне вернуть картины Извекова, сделал шесть копий, и они сейчас в Эрмитаже, дома у нас тоже что-то вроде музея. Как ты все это объясняешь?
- Да никак, - сразу ответил Сергей, - ты говоришь - я делаю. Для меня все эти картины - твоя коллекция, которую ты собирал всю жизнь, а что откуда не мое дело.
Шульгин задумался, затем продолжил:
- Но ты же знаешь, что какие-то картины мы забрали из Эрмитажа, а последние двенадцать мне поручил сохранить бывший хозяин этой квартиры. Война закончилась, и настал период выяснения обстоятельств, до которых пока не было дела. На вопрос любого, случайно или нет оказавшегося у нас человека, надо знать четкий и ясный ответ.
- А он у тебя есть?
- Его надо подготовить.
- Как?
- Ты же не зря копировал подписи на полотнах, а значит сможешь скопировать и почерк. Я тебе дам разные бумаги, написанные Извековым и стариком-литератором и текст писем, а тебе надо будет сделать, будто их написали они.
- Значит, мне надо просто подделать эти письма, - заключил Трофимов младший.
- Никогда не говори подделать, это карается законом. Мы просто сделаем так, чтобы к нам не возникло вопросов. Мы же никого не обманываем, все именно так, как я рассказывал и было, а эти письма тому подтверждение. Иначе, могут конфисковать картины, да и нас обвинят бог знает в чем.
- Хорошо, я понял. 
- Молодец, иди отдыхай.
   Сергей, действительно, все понял правильно. Письма были нужны, однако он чувствовал, что Николай что-то не договаривает, скрывает от него, а тут на память пришел ссора Шульгина с Лизой накануне ее смерти. Еще Трофимову не понравилось, что Николай, когда говорил о законе и наказании, стал употреблять "мы". Он - то точно ничего не знал, а просто исполнял, что говорил отец.
   После этого разговора Шульгин полночи сочинял письма. В конце концов письмо Павла Петровича Извекова было готово. Найдя в многочисленных записках относительно истории картин, их авторов и много что еще, оставшееся со времени работы Шульгина у Извекова, Николай собрал все записи, приложил к ним текст письма и положил все в ящик своего стола. Письмо получилось, по мнению Шульгина, убедительным:
   "Настоящим письмом уведомляю, что всю мою коллекцию картин, перечень которых с описанием прилагается, я, Извеков Павел Петрович, передаю в руки Шульгина Николая Андреевича, большого знатока русской живописи, абсолютно добровольно и осознанно без чьего-либо давления. Вместе с тем, передаю Шульгину Н.А. все права на владение и распоряжение данной коллекцией.    21.09.1921     Подпись "
   Аналогичное письмо он подготовил от имени Колтакова Ильи Алексеевича, чье имя он узнал из большого количества документов, оставшихся от старика и датировал его 21.12.1942. Письмо Павла Петровича Сергей написал за день, а вот с почерком Колтакова пришлось повозиться. Тем не менее, через три дня у Шульгина на руках были серьезные козыри, охраняющие его коллекцию, осталось слегка состарить бумагу Извекова. Николай выбрал самый простой способ - оставил письмо на подоконнике на солнечной стороне, и через день бумага слегка пожелтела. Удовлетворившись результатом, он положил оба письма с перечнями картин в папку и написал на титульной стороне "Коллекция живописи".

                19

   Прошло два года. Майор госбезопасности Шульгин отметил свое пятидесятилетие и двадцатисемилетие службы в Главном экономическом управлении НКВД Ленинграда. Вернувшись как-то домой раньше обычного, Шульгин застал Сергея, разговаривавшего в гостиной с женщиной с мальчиком лет двенадцати.
- Папа, это Надежда, а это Сергей мой тезка. Они раньше жили в этой квартире, - простодушно сообщил Трофимов младший.
- Я вас помню, вы нам еду принесли во время блокады, - сказала женщина вставая.
Пока Николай шел от двери до стола, за который сел, он успел взять себя в руки и спокойно спросить:
- Да, я тоже помню, но не узнал бы вас на улице.
- Конечно, мы с сыном едва двигались. Это папин студент помог нам с эвакуацией, а папа отказался уезжать. Он с самого начала не собирался покидать город, все нас отправлял. Хочу вас поблагодарить, если бы не ваше сало...
- Ну это лишнее, мы теперь, вот видите, живем здесь. Наш дом разбомбило и нас переселили сюда. Я, честно говоря, уж извините, но не ожидал, что вы живы. Ваш отец как-то не двусмысленно об этом выразился, и я ему искренне посочувствовал. У меня тогда жена умерла, в общем мы обменялись соболезнованиями, а вы, к счастью живы!
- Да, вот зашли по старой памяти, не знали, что здесь живете вы.
- Это было вполне законно.
- Я знаю, меня предупредили, что все по закону. Я учительница, и нас поселили в общежитие. Извините, не знаю вашего имени...
- Николай Андреевич.
- Николай Андреевич, а наши вещи целы? Я хотела бы кое-что взять на память.
- Конечно, мы ничего не выбрасывали. Все сложили в тюки, они в кладовке, но там одна одежда.
- Спасибо, но я бы хотела взять кое-что в память о родителях.
- Что же? - насторожился Шульгин.
- Некоторые картины, они много для них значили, особенно для папы.
С этими словами Надежда сделала шаг к кабинету.
- Постойте, Надежда Ильинична, - преградил ей путь Николай, - вы, вероятно, всего не знаете.
- Что вы имеете в виду?
Шульгин рукой предложил ей сесть и занял место напротив.
- Я хочу сказать, что ваш отец отдал все картины мне вместе с правом ими распоряжаться.
- А почему он это сделал? - насторожилась Надежда.
- Он был уже очень плох, не вставал с дивана и, чувствуя, что не вытянет, просил меня позаботиться о коллекции.
- А почему именно вас?
- Дело в том, что я пару раз заглядывал к нему по старой памяти, приносил поесть. Мы даже как-то сблизились, а когда он узнал, что я интересуюсь живописью, написал письмо.
- Какое письмо?
Шульгин достал письмо старика-литератора и протянул Надежде. Она несколько раз его прочитала и, подняв глаза на Николая, спросила;
- Дайте я хоть взгляну на них.
Шульгин не нашелся, чтобы возразить и пожал плечами. Колтакова обошла кабинет, некогда принадлежавший ее отцу, задержалась у некоторых картин и, позвав сына пошла к выходу. В дверях она остановилась и сказала:
- Все-таки, это не справедливо! Не по-человечески! Вы отказываете в законной просьбе, ведь это же все не ваше, на квартиру я не претендую, но картины...я же не прошу мне их вернуть, я хочу иметь память о родителях.
   Шульгин молча стоял, понимая, что вступать в полемику не в его интересах. Не дождавшись ответа, Колтакова ушла.
   Этот визит внес тревогу в душевное состояние Шульгина. Он чувствовал, точка еще не поставлена, а продолжение в любой форме его не устраивало. Без труда выяснив в каком общежитии живет Надежда с сыном, он начал готовиться. Проследив путь из школы до общежития, Николай отметил два подходящих места. Подгадав вечер, когда учительница Колтакова задержалась в школе, он спрятался в проеме между сараями не далеко от школы. Фонари в этом месте были разбиты и сараи почти не освещались. Дождавшись, когда Надежда поравняется с засадой, он сделал шаг и резко дернул ее за руку. От неожиданности она влетела в проем прямо на Шульгина, сбив его с ног. Николай навалился на нее всем телом и их глаза встретились.
- Мразь, нечисть! - прошептала женщина.
 Он сунул руку в карман кожаного пальто.
- Мама, ты здесь? - вдруг раздался детский голос.
Шульгин на мгновение застыл, но потом резким движением вынул нож и ударил им в грудь женщины.
- Помогите, на помощь! Мама, мама! - еще громче кричал тот же голос. Шульгин услышал топот ног, вскочил и скрылся по проему через сараи.
   Сережа Колтаков решил встретить маму из школы, потому что было уже темно, а он как единственный мужчина в семье должен нести за нее ответственность. Так ему часто говорила мама. Он хорошо знал дорогу, по которой два раза в день сам ходил в школу и обратно. Подходя к сараям, ему показалось, что кто-то идет навстречу. Сережа ускорил шаг и, поравнявшись с проемом между строениями, услышал шум и прерывистое дыхание. Испугавшись, он позвал маму, но в ответ что-то блеснуло и резко опустилось, раздался стон и все стихло. Когда Сережа с подоспевшими людьми вынесли Надежду на улицу, все пальто было в крови, но она была в сознании. Он склонился над матерью и вдруг услышал ее голос:
- Это был он, из нашей квартиры, Николай Андреевич. Берегись его. Найди Степана Рогова и все ему расскажи.
 Сергей всю ночь просидел на кровати, слезы текли не прекращаясь. Перед глазами постоянно вставало кожаное пальто с занесенным над мамой ножом. Под утро сон сморил его, и Сергей заснул, повалившись на кровать. Колтаков знал, где живет Степан Рогов, студент, помогавший им с эвакуацией. Они с мамой не раз приходили к нему в гости, и он бывал у них в общежитии. На следующий день после событий того вечера Сергей отправился к Рогову. Степан уже закончил университет и остался на кафедре, собираясь готовить диссертацию. Дома его не оказалось, и Сергей прождал его до вечера еще и потому, что боялся возвращаться в общежитие. Рогов внимательно выслушал рассказ Колтокова, задал несколько уточняющих вопросов и оставил Сергея у себя на ночь. Утром Степан кому-то позвонил и, наказав мальчику никуда не выходить и никому не открывать, уехал.
   Генерал-майор Рогов, отец Степана, во время войны командовал стрелковым корпусом на Ленинградском фронте. Это он помог эвакуировать умирающих Колтаковых. Вот и теперь, аспирант филологического факультета Ленинградского университета Степан Рогов второй раз принял решающее участие в судьбе Сергея и его матери.
   Генерал Рогов Виктор Степанович был человеком старой военной выучки. Не без колебаний он встал на сторону большевиков и честно служил своей родине. Свою преданность он доказал и в гражданскую, и в отечественную. После капитуляции Германии фронт был преобразован в Ленинградский военный округ,  куда вошел и стрелковый корпус генерала. Штаб размещался в Ленинграде, туда и поехал Степан. Отец очень внимательно отнесся к рассказу сына. Похвалил за то, что парень остался у них и сказал:
- У них этим занимается Особая инспекция, но без фактов туда обращаться не стоит.  Ты сам ничего не предпринимай, я кое с кем посоветуюсь и решим, что делать.
   Степану нравилась Надежда. Он привязался к семье профессора Колтокова еще до войны, когда первокурсником часто приходил к ним в дом на литературные посиделки, устраиваемые факультативно Ильей Алексеевичем. Надя не отвергала ухаживаний студента, хотя была на четыре года старше его. Отец Сергея разбился, занимаясь в ОСОАВИАХИМе, его парашют не раскрылся, и Надя сама воспитывала сына с двухлетнего возраста. Ее мать умерла еще раньше от тифа, и Илья Алексеевич остался с дочерью и внуком. Живопись была его отдушиной, и хотя картины ему достались от родителей, но что-то он приобрел уже сам. Профессор очень гордился своей. хоть и не большой коллекцией.
   Несмотря на предостережение отца, Степан решил провести разведку боем и отправился в бывшую квартиру Ильи Алексеевича. Дверь открыл молодой человек. Степан представился студентом Колтокова и поинтересовался. мог ли он забрать свои конспекты и книги, оставшиеся еще с войны.
- Понимаешь, меня эвакуировали, а все мои конспекты и учебники остались у профессора. Мы раньше часто у него собирались, - как своему рассказывал Степан.
Сергей замялся, он не знал, как поступить. Отказать - возможны последствия, а согласиться...Он не нашел доводов против  и ответил:
- Ну давай входи, где они могут быть?
- Все лежало в кабинете в шкафу или столе.
Они прошли в кабинет Шульгина.
- О, все, как при профессоре. Картины, картины, только они висели по-другому. Я посмотрю? - спросил Степан, указывая на стол.
- Давай, все-таки я сам. Теперь это стол моего отца.
Рогов сделал шаг в сторону. Сергей начал доставать бумаги, и сверху как раз оказалась папка "Коллекция живописи".
- А кстати, все эти картины теперь чьи? - в лоб спросил Степан.
- Как чьи - наши с отцом, у него и письмо есть.
- Письмо! Интересно какое? - не унимался Степан.
- Что ты тут допрос устраиваешь? - не выдержал Трофимов.
- Да нет, какой допрос, мне-то чего? Просто интересно. Было ваше - стало наше! Хитро! - одобрительно заметил Степан.
- Никакое ваше. наше. Вот, читай, - он достал из папки письмо профессора. Рогов впился в него глазами, стараясь запомнить любую мелочь.
- Хороший документ, - сказал Степан, отдавая письмо. Он еще поискал немного свои конспекты, но ничего не найдя, простился. В Университет он решил сегодня не ходить, а отправился домой. Сережа с радостью встретил его.
- Погоди, пока не забыл, - сказал он и принялся дословно записывать текст письма. Когда все было готово, он внимательно о несколько раз его прочитал. какая-то мысль мелькнула в голове, но Степан не ухватил ее и чертыхнулся. Еще раз перечитав письмо. он дошел до даты.
- Точно, дата! - закричал он. Сергей смотрел на него, ничего не понимая.
- Ты, наверно, не помнишь, но с первой волной вас с мамой эвакуировать не получилось, и мы вернулись домой. Просидели в ожидании несколько дней, и  твой дед тоже был с нами. Он эвакуироваться наотрез отказался. все о вас беспокоился. Так вот, вы уехали со второй волной, а я позже. У меня эти даты в память въелись - не вытравишь. Вас эвакуировали 23 декабря, а меня 25, а до этого мы все жили у нас. Профессор никак не мог датировать письмо 21 декабря, потому что его просто не было дома. Я его проводил, оставил продукты и уехал. Это было 25 декабря. А значит, письмо - подделка.
 Сергей слушал Степана и жалел, что это не его отец. Особенно сейчас, когда он остался один и ему нужна надежная поддержка.
- Слушай, сделаем так. Заберем вещи из общежития, и ты пока поживешь у нас. Это не обсуждается. Со школой решим.
 Так Сергей Колтаков стал членом семьи генерала Рогова.

                20

   После убийства Надежды Колтаковой Шульгин потерял покой. Ему часто  представлялся ее сын, указывающий на него пальцем. И хотя он понимал, что его лица мальчик видеть не мог, беспокойство оставалось. Куда делся Сергей Колтаков в общежитии не знали, поэтому Шульгин был в некоторой растерянности. Когда Сергей рассказал о визите Степана, Николай пришел в ярость.
- Ты что, совсем идиот!? Как можно было пускать в дом не знакомого человека, да еще показывать письмо! - распалялся Шульгин.
- А если бы не пустил, он мог прийти с милицией. Неизвестно еще, что лучше,- защищался  Трофимов младший.
- Лучше, чтобы с ними разбирался я, а не ты. Какая милиция, я старший офицер НКВД, ты это понимаешь? Что сказал этот парень, как его зовут?
- Зовут Степаном, а сказал, что документ хороший.
- Что еще, конспекты нашел?
- Нет, не нашел.
Шульгин нахмурился.
- Ты понимаешь, что это не просто так? Начнут разбираться, докопаются, что письма - твоих рук дело.
Сергей уставился в одну точку и, наконец, сказал:
- Но я же все делала по твоему указанию. Это не только моих рук дело.
- А у тебя своя голова на плечах есть? А если я скажу под трамвай броситься -  бросишься? Ладно, Сережа, мы же обо всем договорились, - уже примирительно сказал Николай, - мы же два самых близких человека, у нас никого больше нет.
Вдруг Трофимова, как подменили, и весь накопившейся страх, сидящий глубоко внутри после их последнего разговора, вырвался наружу.
- Лиза тоже была тебе самым близким человеком, - неожиданно для себя самого произнес он.
Шульгин постарался взять себя в руки. "Значит, этот пригретый отпрыск все видел, но молчал" подумал он. "Интересно, что еще он видел и о чем молчал". И стараясь не показывать раздражения ответил:
- Лиза умерла от истощения, многие тогда умирали.
Сергей, испугавшись произнесенной им фразы, молча сидел, боясь поднять глаза. С этой минуты он стал бояться Николая.
   Тем временем Степан все рассказал отцу, за что получил нагоняй.
- Я же тебя просил ничего не предпринимать! - ругался на сына генерал, - это же НКВД! С ними не шутят, - перешел на шепот Рогов старший, - ну что сделано, то сделано, ты себя не называл?
Степан помотал головой:
- Только имя.
- Ладно, пока он выяснит какие Степаны учились у профессора и выйдет на тебя, пройдет не менее двух дней. Вы с Сергеем пока поживете у Прониных на даче, туда они не приедут. Про учебу придется забыть - на кону ваши жизни.
Генерал прекрасно понимал с какой силой пришлось столкнуться. В войну у него не сложились отношения с этим ведомством и если бы не Жуков, судьба генерала Рогова могла сложиться иначе.  На дачу Степана с Сергеем отвезли на машине из штаба, а сам Виктор Степанович отправился к своему фронтовому другу.
   После разговора с сыном Шульгин стал смотреть на него другими глазами. Хотя он и понимал. что имеет на него сильное влияние и у парня, действительно, кроме него никого нет, но еще Николай хорошо знал, что страх может сделать с человеком, поэтому, чтобы сгладить неприятное впечатление от их разговора, он предложил в ближайший выходной поехать на рыбалку. Сергей, не любящий напряженности с кем бы-то ни было, с радостью согласился.
   Утро выдалось туманное, но теплое. Через час они уже были на Ижорском озере. Шульгин взял лодку, из дома захватил котелок для ухи и все, что для этого нужно и, посадив Сергея за весла, они поплыли на остров. Затем, сгрузив скарб на берегу, поплыли подальше от берега. Сначала у Сергея не клевало, и парень сильно огорчался, особенно, когда отец подряд вытащил два окуня, но после этого удача отвернулась от Шульгина, и только Сергей с упоением таскал карпов и карасей.
- Ну все, ты победил. На уху мы наловили, пора возвращаться. Теперь я на веслах, пересаживайся, - сказал Николай.
Сергей встал и, балансируя, пошел на корму. В это время Шульгин резко качнул лодку, и сын, не удержавшись, упал в воду.
- Папа, спаси, я же не умею плавать! - кричал Сергей, барахтаясь.
Отец спокойно сидел и ждал, когда все закончится, Сергей, обессилев и сбив дыхание, продолжал бороться за жизнь, но его голова все реже появлялась над водой, пока не пропала в темной толще озера.
Весь мокрый, закутанный в одеяло, сидел Шульгин на берегу и безмолвно смотрел на воду. Вокруг суетились милиционеры, врачи и еще какие-то люди. Тело нашли только на следующий день в прибрежной осоке. Николай искренне переживал гибель сына и винил его за неосторожность. Его мозг не воспринимал произошедшее целиком, там не было самого преступления, только причина и следствие. Так было и с Машей, и Катей, и Трофимовым, и Лизой, можно считать и с Ольгой Петровной и стариком-литератором. Теперь вот Сережа. Как же они не понимали главного - нельзя подвергать опасности святое - великое искусство! Он пошел ради него на такие жертвы, а они готовы были все разрушить!
   Вечером на дачу к Прониным приехал генерал Рогов.  Он был задумчив и встревожен. От своего фронтового друга, хорошо знакомого со многими руководителями Ленинградского НКВД, он узнал, что майор госбезопасности Шульгин имеет отличные характеристики и пользуется доверием у начальства, В блокаду он потерял жену, а недавно сын, художник утонул на рыбалке, так что предъявлять ему обвинения с такой биографией никто не станет. Обо все генерал рассказал Степану.
- Так это хорошо, то есть не то, что сын утонул, а то, что теперь можно зайти с этой стороны. Сын - художник, действительно, я видел у него дома мольберт с красками, значит он закончил институт или академию. Можно пойти туда и на правах приятеля поговорить с ребятами, наверняка что-то узнаем.
- Значит так, - командирским голосом сказал Рогов старший, - ни с какой стороны ты заходить не будешь, все находился, - мысль хорошая, но я поручу ее воплотить другому человеку. Он к вам завтра заедет, расскажите все, что знаете.
Степан хорошо знал, что если отец принял решение - спорить бесполезно, он развел руки и произнес:
- Значит, так тому и быть.
Наутро ребята рассказали Егору, так звали веселого молодого парня с цепким взглядом, о квартире, о ее жильцах, картинах , письме и молодом утонувшем художнике. Уже в дверях Егора остановил вопрос Степана:
- А кем ты собираешься представиться, ведь идешь, как в тыл противника без права на ошибку?
- Узнаю сына Виктора Степановича, для меня тыл противника есть обычная среда существования, не беспокойтесь, живым не дамся, - с улыбкой ответил Егор. Потянулись долгие часы ожидания.
   Шульгин тем временем начал действовать точно так, как предполагал Рогов. В кадрах университета он просмотрел списки студентов филологического факультета и выписал всех Степанов, подходящих по возрасту. Их оказалось три человека. Он решил пойти по списку, в котором на первом месте стояла фамилия Ворковский.  По информации кадровика он приехал из Горького и жил в университетском общежитии. На фотографии из личного дела был изображен парень с виноватым взглядом, даже в очках было заметно его сильное косоглазие. Шульгин отложил его дело в сторону, слишком не вязался внешний вид парня с описанием Сергея. Вторым был Николай Калюжный. Отца репрессировали, мать умерла в блокаду, а сын год, как вернулся из эвакуации. Шульгин отложил и его дело. Не похоже, чтобы сын был таким веселым, как описывал Сергей, когда отец - враг народа, а мать умерла. Третьим и последним был Степан Рогов, отец командир стрелкового корпусом, мать умерла до войны, проживает с отцом по адресу... Шульгин задумался. Просто так в дом к командиру корпуса не придешь, надо искать зацепку, она у боевого генерала наверняка есть. Без запроса личного дела генерала не получить. В управлении, где служил Шульгин на Рогова ничего не было. Может быть, проще проследить за сыном и решить проблему? Все это крутилось в голове Николая, и он впервые не знал, что делать.
   Вечером на даче появился Егор. Он предложил дождаться Виктора Степановича. Генерал приехал поздно. Было выпито несколько стаканов чая и съедена гора бутербродов, но ни Егор, ни Степан с Сергеем не заговаривали на главную тему.
- Так, ребята, вижу, вы наелись, напились, а меня все нет, и Егор молчит, - весело сказал Рогов, наливая себе чаю, - итак?
- Виктор Степанович, у ребят, учившихся на курс ниже, и преподавателей узнал, что Сергей Трофимов, усыновленный Шульгиным, был перспективным молодым художником, он мог так скопировать картину, что не специалист бы не отличил. Друзей близких не было, девушки не было, в компаниях время не проводил. Верно ничего плохого никто не сказал. Жил с отцом, но адреса не знают. В кадры не пошел, потому что кадры - это...кадры.
- А как они восприняли его смерть? - спросил Рогов.
- Я бы сказал спокойно, только преподаватель сожалел.
- А в качестве кого ты приходил? - вновь задал свой вопрос Степан.
-  Это смотря куда. В жилуправление в качестве друга семьи Колтаковых, там я узнал имена новых жильцов вашей квартиры, - он посмотрел на Сергея, - а в Академию художеств в качестве корреспондента газеты "Культура и жизнь"" с заданием написать статью о молодых ленинградских художниках, а получилось о погибших.
- Молодец капитан, - сказал Рогов, - теперь все отдыхают, завтра продолжим, а у нас с Егором еще дела. Когда Степан с Сергеем ушли спать, генерал с капитаном поднялись на второй этаж в кабинет. Дача Прониных на самом деле была дачей дальнего родственника жены Рогова, который задолго до войны после своей смерти оставил  дом ей, так как своей семьи не имел, а с семьей генерала дружил. Девичья фамилия матери Степана была Пронина, так за дачей и закрепилось это название. 
- Итак, капитан, подведем итоги, - продолжил начатый разговор Рогов. - Майор госбезопасности Шульгин у себя в ведомстве на хорошем счету, увлекается живописью и имеет прекрасную коллекцию картин, усыновил мальчика. Его приемный сын Трофимов утонул на рыбалке, где был с отцом. Был перспективным художником, хорошо копировал, работал дома. Друзей и подруг не имел, в компаниях не участвовал. Какие у тебя возникают мысли?
- Прежде всего бросается в глаза замкнутая жизнь Шульгиных-Трофимовых. Возможно отец живет по ведомственному принципу - пей в одиночку, но не забудь выстрелить в свое отражение.
Генерал хмыкнул:
- Очень жизненно.
- Далее, - продолжил Егор, - откуда у него такая коллекция? Степан рассказывал, у него все стены в картинах и много не из коллекции профессора.
В это время дверь открылась и на пороге появился Степан.
- Не помешаю?
- Я же сказал, у нас дела, - начал выговаривать Рогов, но сын его прервал:
- Ага, как информацию получить, так Степан, а как использовать эту информацию так Степан, иди спать! Серега, действительно, еще мал, а у меня есть свои соображения.
- Виктор Степанович, пусть остается, - вступился Егор, - у вас очень толковый парень.
Рогов улыбнулся:
- Ладно, три толковых парня лучше , чем два.
Степан уселся в кресло и хотел что-то сказать, но отец жестом показал, что бы он закрыл рот.
- Пока слушай Егора, твои предложения обсудим позже.
- Итак, встает вопрос, - продолжил капитан, - откуда у Шульгина такая коллекция? Он показал письмо профессора, но в нем упоминались только его картины, а остальные?
Степан не выдержал и поднял руку, прося слова. Генерал кивнул.
- Когда он доставал из папки письмо, там лежали еще листы, только на пожелтевшей бумаге. И еще, возможно, Трофимов подделал эти бумаги, он же отлично рисовал копии, и подделать почерк для такого труда не составит. Поэтому они и жили как отшельники. У меня все.
- Толково мыслишь, - сказал Егор и посмотрел на генерала. По выражению лица Рогова было понятно, что он гордится сыном.
- Капитан, - начал он, - в этих бумагах, возможно лежит ключ к этой истории. И не будем забывать - произошло убийство.
- Задачу понял, разрешите выполнять?
- Выполняйте, а сейчас всем спать.

                21

   Проходили дни. Шульгин окончательно потерял покой. По ночам он бродил по квартире, присаживаясь в разных местах, пил чай с коньяком, но беспокойство уже переходило в страх. Он не был уверен, что сразу убил ту женщину, а вдруг она успела что-то сказать сыну? Он был уверен, что надо искать ее сына и того, кто приходил к ним в квартиру, но оба как сквозь землю провалились. Наконец, он решил следить за квартирой генерала Рогова в надежде увидеть Степана. На службе он взял недельный отпуск в связи с гибелью сына и уже два дня безрезультатно проводил в доме напротив. Генерал рано уезжал и поздно возвращался, а сегодня вообще не приехал. Но ничего, еще есть время, верно Шульгина насторожило отсутствие Степана в университете, где сказали, что он болен и пока на занятиях присутствовать не сможет. Любые отрицательные новости усиливали нервозное состояние Николая, он все принимал на свой счет и как затравленный волк все воспринимал враждебно. Наконец, Шульгин не выдержал и позвонил. Телефон не отвечал. Он позвонил повторно, результат не изменился. Использовать служебное положение без повода он не решался, а повода не находил. Впервые в жизни Шульгин не контролировал ситуацию. Он как зверь чувствовал, что что-то происходит, но не понимал что именно. Наконец, Николай решился. Он вернулся домой, положил перед собой чистый лист бумаги и задумался, нет не над текстом, он не знал как писать. Как бы сейчас пригодился Сергей! Не придумав ничего лучше, Шульгин написал печатными буквами:
   "Довожу до вашего сведения, что генерал-майор Рогов В.С. ругал Советскую власть и руководство страны. Говорил, что войну выиграли боевые генералы, а в Кремле приписали их заслуги себе. Не подписываюсь, потому что боюсь расправы".
Он несколько раз перечитал свой донос и остался доволен. Вдруг раздался входной звонок. Николай положил бумагу в стол и пошел открывать.
   Егор понял, что Шульгин следит за квартирой генерал, пройдя за ним утром от его дома. Два часа впустую проторчал он в подъезде, наблюдая за объектом, а когда тот отправился к себе, связался с генералом скорректировать действия. Получив "добро" с некоторыми оговорками, Егор стал подниматься.
   Дверь открыли не сразу. Егор чувствовал, как за ней кто-то стоит и дышит. Он позвонил еще раз. В проеме появился человек в форме со знаками различия майора госбезопасности. Он был среднего роста лет пятидесяти. Слегка волнистые светлые волосы, тронутые сединой, хорошо сохранились, а аккуратная прическа, гладко выбритое лицо и ровная осанка говорили об организованности и самодисциплине. Лишь тревожный взгляд и чрезмерная бледность лица выдавали в нем волнение.
- Слушаю вас, - произнес Шульгин.
- Николай Андреевич Шульгин?
- Да, чем обязан?
- Я капитан Лобанов из городской прокуратуры, - ответил Егор, показывая удостоверение.
- Я знаю всех в прокуратуре, но про капитана Лобанова слышу впервые.
- Я временно прикомандирован по особому распоряжению. Можно войти?
- А какой у вас вопрос, капитан, я в отпуске?
- Вопрос серьезный, я могу вызвать вас повесткой, но решил поговорить без протокола.
Шульгин отступил, пропуская гостя.
- Прошу сюда, - указал он на дверь в гостиную. Егор хорошо со слов Степана и Сергея ориентировался в квартире. Он не стал садиться, а принялся осматривать висящие картины.
- Очень впечатляет, прекрасная коллекция. Это все ваше?
В ответ Николай кивнул. Он не знал о чем пойдет разговор и не понимал, как себя держать.
- Сколько же надо потратить сил, упорства и время, чтобы собрать такое. Вы коллекционер?
- Не совсем, кое-что перешло от близки людей, кое-что собрал сам. Так вы по какому вопросу, капитан?
- А, так по этому самому, - ответил Егор, указывая на картины.
- В каком смысле?
- Скажу прямо. К нам поступил сигнал, что вы удерживаете не принадлежащие вам шедевры русской живописи. Шедевры я вижу, а вот, чьи они не ясно.
При последних словах капитан перевел взгляд с картин на Шульгина и оставался в такой позе, пока Николай соображал, что ответить.
- Хорошо, вызывайте повесткой, я готов дать объяснения в прокуратуре, а пока прошу покинуть мою квартиру.
- Дело в том, что к нам поступили сведения о других картинах, не тех, что висят здесь, и пока я их не увижу, уйти не могу. У вас еще есть помещения, где висят картины?
Наступило недолгое молчание и, вдруг, Шульгин резко открыл дверь и, оказавшись в кабинете у своего стола, достал оттуда браунинг. Однако, Егор, готовый к неожиданностям, почти одновременно с Николаем достиг стола и без особого труда перехватил пистолет.
- Что же вы, майор, так разнервничались? Садитесь, теперь наша беседа может затянуться.
Он засунул браунинг в карман и, присев на стол, стал осматривать картины.
- Да, мы имеем сведения именно об этих полотнах. Так показывайте ваше письмо. Нет я лучше посмотрю сам, а то вы так взволнованы, как бы чего не сделали.
Егор открыл ящик и достал его содержимое. В этот момент Шульгин предпринял еще одну попытку спасти ситуацию, попытавшись схватить только что написанный донос. На этот раз капитан расчетливо ударил ребром ладони по шее Шульгина, отчето тот мгновенно обмяк и упал в кресло. Егор стал внимательно читать сначала донос на Рогова.
- Вот гнида, вот дерьмо, - повторял он, читая. Затем, прочитал два других письма.
- Эй, майор, очнись, - сказал Егор, бесцеремонно нахлестывая его по щекам.       Раздался звук, похожий на тихое рычание, затем Шульгин потер ладонью шею, покрутил ею и спросил глухим голосом:
- Чего ты хочешь?
- Правды. Чтобы ты во всем признался, потому что если начну рассказывать я, то на чистосердечное с раскаянием можешь не рассчитывать.
- Спрашивай.
- Хорошо, давай так. Откуда у тебя эти картины?
- Ты же читал письма.
- Сначала я прочитал донос на генерала Рыкова, за одно это положен расстрел. Кому как не тебе это знать, но я про картины. Эти письма - липа, их подделал твой приемный сын, меня интересует истинная история их приобретения. Кому принадлежат четырнадцать картин в этой комнате нам известно, а как к тебе попали остальные?
- Ты идиот или умело притворяешься?
В ответ Шульгин получил еще один хлесткий удар ладонью по уху.
- Ты пойми, я могу забить тебя до смерти, и мне ничего за это не будет. С совестью я уже договорился, что тебе должно быть понятно, поэтому последний раз повторяю - откуда у тебя остальные картины.
- У тебя нет доказательств, что письма поддельные, - кривясь от боли, ответил Николай.
- У нас они уже были до того, как ты угробил своего приемного сына.
Шульгин не был готов к такому повороту и уставился на Егора, соображая, что может быть известно.
Капитан заметил его замешательство и понял, что его блеф не далек от истины.
- Я сейчас добавлю аргументов, чтобы ты не сомневался, - сказал он и врезал Николая по другому уху. Делал он это аккуратно, не оставляя следов на теле. Он уже не сомневался, что перед ним законченный мерзавец, возможно, убивший не только мать Сережи. Он бил его не так, как на фронте фашистов, там была война и был враг, Шульгин не был врагом, он был хуже - предателем, что вызывало у Егора ненависть и отвращение. Рогов, зная возможности капитана, просил никого не калечить, но правды добиться. Однако, он не знал про донос, поэтому Егор решил, что это давало ему дополнительные полномочия.
Заревев от боли, Николай повалился на пол.
- Это коллекция профессора Извекова. После его смерти я ее забрал, - донесся снизу  его голос, - он мне доверял.
- Возможно, но профессор Колтаков тебе не доверял и не мог написать такого письма, поэтому его подделал твой сын, а что тебе мешало подделать и первое письмо?
Шульгин молчал. Он не знал, что известно капитану, голова страшно гудела, поэтому Николай предпочел лежать молча.
- Хорошо, к этому мы еще вернемся и к доносу вернемся, а скажи майор, за что ты убил Надежду - дочь профессора и маму Сережи? Только не трать время на вранье, есть свидетели, иначе, как бы я у тебя появился?
- Врут твои свидетели, никого я не убивал.
Капитан ничего не ответил. Он вышел в коридор и кому-то позвонил. Вернувшись, он заставил Николаю переодеться и не позорить форму. Дальше они сидели молча, пока в дверь не позвонили. У Шульгина мелькнул луч надежды, но вошедшим оказался какой-то старший лейтенант.
- Руки назад, - приказал он и надел наручники.

                22

   Повязку с глаз Шульгина сняли, когда он оказался в подвале дачи Прониных. Его тщательно обыскали, приковали одной рукой к батарее, дали бутылку воды и ведро - парашу.
- Я, что здесь надолго? - глядя на все это, крикнул Николай.
- Все зависит от тебя, - ответил старший лейтенант и вышел.
Больше к нему за день никто не приходил. Принесли только воду и хлеб. Утром Егор повез Степана и Сергея в город, одному надо было в университет, а другому в школу. Договорились встретиться у Роговых. Сам Егор решил съездить на квартиру Шульгина и внимательно все осмотреть, он был уверен. что найдутся и другие улики. Об этом они говорили с генералом, но тот не одобрил таких действий, поэтому капитан решил действовать на свой страх и риск, хотя рисков не видел. Находясь в немецком тылу всегда приходилось действовать по обстоятельств, и Егор привык принимать решения по ходу дела. Аккуратно, не оставляя следов, он осматривал все шкафы, ящики, чемоданы и коробки. Там он нашел девять полотен без рам. Он расставлял их на диване. когда в дверь позвонили. Тихо подойдя, капитан прислушался. Прильнув к замочной скважине, он увидел только часть пальто, скорее женского. Немного подождав, пока не послышались удаляющиеся шаги, он тихо отпер замок и выглянул в  лестничный пролет. Этажом ниже спускалась женщина. Егор нагнал ее  и, извинившись, спросил:
- Вы заходили к Колтоковым, Шульгиным или Тимофеевым?
Женщина сначала испугалась, но форма и добродушная улыбка капитана внушили ей доверие и она ответила:
- К Тимофеевым.
- Я просто не успел открыть вам дверь. Извините. я не представился. Егор Лобанов, капитан и друг семьи профессора Колтакова, которому принадлежала ранее эта квартира.
- Я Глаша Овечкина, работала в семье профессора Извекова.
- Очень приятно, Глаша. Какими судьбами и почему именно к Трофимовым?
- Так, Роман Карлович Трофимов муж Кати, старшей дочери Павла Петровича и Ольги Ивановны Извековых. У них есть сын Сережа, стало быть тоже Трофимов. Павел Петрович умер еще при мне, вот я и решила по старой памяти их всех навестить.
- Ага, значит вы, Глаша, ничего не знаете? А давайте выпьем чаю, - предложил  Лобанов и повел ее назад в квартиру.
- Так это же картины Павла Петровича, воскликнула она, заходя в комнату. Вот они, все его, тридцать восемь штук. Погодите. так он же их Эрмитажу отдал! - воскликнула она, - еще при мне это было. Все думали, как их лучше спасти, а Роман Карлович предложил отдать из в музей. Так тот и сделал. Постойте, так он не все картины отдал, а только двадцать шесть, а потом солдаты забрали еще девять.
- Девять, - насторожился Егор, - не эти ли? - он указал на диван.
Глаша внимательно на них посмотрела и ответила, что цифры помнит, а какие картины, сказать не может, но все они должны находится в Эрмитаже.
- Я же ту бумагу, что солдаты дали взамен картин, сама в руках держала. а читать и писать меня Ольга Ивановна выучила.
- Глаша, да вы наливайте чай. А Шульгина вы тоже знали?
- Конечно, он все к Маше женихался, да так и не дошел. Хотя Маша его не любила, какой-то он зацуцканный был.
- Этой какой?
- Ну, то хочет, но боится, то уже не хочет, но все равно боится, в общем, зацуцканный.
- Глаша, а вы в Ленинграде живете?
- Жила, потом вернулась в деревню. а когда фашист попер. бежали назад в Ленинград. У меня вся семья в блокаду умерли, а я вот осталась, - сказала Глаша и слезы полились по ее щекам. Егору так стала жалко бедную женщину, и чтобы как-то успокоить он прижал ее голову к груди и, гладя по волосам, приговаривал:
- Ничего, они за все ответили и еще ответят. Я же вам ничего еще не рассказал, это тоже грустная, даже трагическая история, - и он поведал этой доброй женщине про семью Извековых и про Тимофеевых, и про семью бывшего хозяина квартиры, в которой они находились. О роли Шульгина в судьбах этих людей он промолчал.
- Так, это получается, никого не осталось в живых? - вытирая не прекращающиеся слезы всхлипывая, спросила Глаша.
- Только Шульгин. Это сейчас его квартира.
- Я знаю, в жилуправлении сказали.
- А где вы живете, Глаша?
- Так в общежитии, от комбината дали. Я ж теперь одна.
- Вот возьмите, - Егор протянул ей бумажку с номером телефона, - звоните в любое время. А как вас можно найти. Глаша?
- Очень просто, в общежитии первого молочного комбината, Глафира Овечкина.
Расставшись с Глашей, капитан сразу поехал в Эрмитаж. Он решил действовать официально. С директором Орбели И.А. Лобанов знаком не был, поэтому на дружескую беседу он не рассчитывал.
- Мой визит не является расследованием, - объяснил он директору, - просто собираем информацию.
Из дальнейшего разговора стало ясно, что Орбели осведомлен только о девяти картинах, переданных Эрмитажу профессором Извековым. Он это хорошо помнит, потому что только недавно просматривал документы инвентаризации запасников. Капитан переписал название картин, авторов и поехал назад на квартиру. Настороженность капитана не была случайной. Сопоставляя изображения на картинах, расставленных на диване, с переписанными названиями, он уже не сомневался, что нашел девять из тридцати пяти полотен коллекции Извекова. Он пересчитал все картины в квартире за исключением коллекции Колтакова, получилось тридцать восемь, то есть на три картины больше. Егор пожалел, что отпустил Глашу, но решил больше никуда не ездить, а подумать над тем, что принес сегодняшний день, а принес он не мало.
   У Роговых его давно ждали Степан с Сергеем. Он рассказал про Глашу и тридцать восемь картин в квартире Шульгина, все остальное относилось к информации, которую он собирался обсуждать только с генералом, тем более, что не было никакого уголовного дела и быть не могло - дела в отношении сотрудников МГБ и МВД рассматривает Особая инспекция МВД СССР. Лобанов очень не хотел давать делу официальный ход, потому что его бы сразу у него забрали, а после обнаружения доноса Шульгина на Рогова, он был уверен, что Виктор Степанович тоже не захочет расстаться с этим энкавэдэшником. Генерал приехал, когда ребята уже спали.
- А зачем ты привез их сюда? - недовольно спросил он.
- Я и не собирался, но когда сообщил, что вы велели им оставаться дома, сразу стал для них врагом, а иметь врага в лице сына генерала Рогова я не хочу и другим не советую.
- Мне иногда кажется, что ты по тылам не находился. Зачем было уходить из разведки в прокуратуру, до сих пор не пойму?
- Разница есть, товарищ генерал, в разведке ловят тебя, а в прокуратуре ловлю я. Хочу быть самим собой и передвигаться во весь рост, а не перебежками.
- Возможно ты и прав, я тоже чужие роли играть не люблю. Но завтра отвези их домой, и чтобы здесь их больше не было.
- Виктор Степанович, разрешите?
- Ну, давай.
- Степан уже взрослый парень и во многом был прав. Его инициатива, хоть и вопреки вашего указания, была очень полезна.
- Куда это ты клонишь, капитан? - насторожился Рогов.
   Лобанов собрался с духом и коротко ответил:
- Мне нужен помощник. Не официально. Прошу.
Рогов задумался.
- А ты представляешь, что с нами будет, если он проколется? Мы не в куличики играем, а у него в голове романтика, азарт.
- Я, товарищ генерал, первый раз за линию фронта пошел в семнадцать, а Степан постарше будет, да и голова у него на месте и хорошо соображает.
- Он, между прочим, еще и аспирант. Парню диссертацию готовить надо, а не бандитов ловить
- Так мы его уже поймали. Надо просто собрать еще информацию. Ничего рискованного он делать не будет, вы мое слово знаете!
- А этот парень, Сергей? С ним как?
- А он будет жить пока у вас.
- Мал еще один жить. А покормить, постирать, в школу отправить? Это кто?
- Извините, есть предложение, - Егор почувствовал вкус победы, - есть женщина Глаша, Глафира Овечкина, она долгие годы жила в семье профессора Извекова и занималась хозяйством. Жили как одна семья. Верно, я еще с ней об этом не говорил, но думаю проблем не будет, и вам в дом тоже нужна домработница...
- Я смотрю, ты уже все продумал, - ухмыльнулся Рогов, - теперь подумаю я. Давай о главным.
   Лобанов рассказал все, что удалось узнать и спросил:
- А как Надежда Колтакова?
- Жить будет, пока в реанимации. В ребро попал, а то бы артерию с венами порезал и до больнице не довезли.
- Вот видите, Степан и здесь правильно сориентировался - в простую больницу ее нельзя было. Кстати, может Сергею сказать? Он до сих пор не в себе.
- Рано, хотя скажи ему, только аккуратно, что мама жива и все, больше ничего. Действительно, парень, хоть, оживет, - ответил генерал, - а теперь пошли.
Они спустились в подвал. 
- Знаете меня? - спросил Рогов. Человек поднял на него глаза, и в них промелькнул страх. Он молча кивнул.
- Что вам известно о моей антисоветской деятельности?
 Никогда еще Шульгин не чувствовал себя так беспомощно. Он хотел одного - остаться в живых. Николай понимал, что эти люди его просто так не отпустят, но не знал, что у них есть на него, как себя с ними вести?
- Это писал не я, - еле слышно произнес Шульгин, - мне подбросили.
- А письма тоже подбросили? Любая экспертиза определит подделку. Послушайте, майор, у нас неопровержимые доказательства  вашей вины по всем делам. Либо вы признаетесь, либо мы с вами расстанемся навеки. Понимаете, навеки, и ничто при сложившихся обстоятельствах нас не остановит.
- О каких всех делах вы говорите?
- Вам сейчас капитан расскажет, и это будет последний разговор.
- Итак, по пунктам. Первое - вы покушались на убийство Надежды Колтаковой. Она выжила и готова дать показания. Второе - вы украли из государственного музея тридцать пять шедевров русской живописи. Третье - вы подделали часть картин и письма о передачи вам коллекций профессора Извекова и профессора Колтакова, правильнее сказать заставили это сделать приемного сына, который так вовремя утонул, находясь с вами на рыбалке. Факт кражи из Эрмитажа подтвержден свидетельницей Глафирой Овечкиной, живущей в семье Извековых и наличием в вашей квартире картин, указанных в поддельном письме. Четвертое - вы написали донос на героя войны генерала Рогова , что также легко определит почерковедческая экспертиза. Только этого достаточно, чтобы вас расстрелять. Теперь от себя, - Егор встал из-за стола, за которым сидел с генералом и подошел к Шульгину, - и я это сделаю без сожаления, потому что ты нечисть, от которой надо освобождать нашу землю.
Он медленно потянул руку к карману галифе. Шульгин застыл, следя за действиями капитана. Так же медленно достал оттуда браунинг Николая, снял с предохранителя и приставил пистолет к голове Шульгина.
- Итак, ты признаешься в предъявленных преступлениях?
Настала длительная пауза.
- Считаю до пяти. Раз...
Когда Егор сказал четыре, Николай дернулся и закричал, обращаясь к генералу:
- Остановите его, он же псих, он же выстрелит!
- Пять, - произнес капитан и сразу после этого прозвучал выстрел.
Шульгин рухнул на колени, обхватив голову руками, бубня что-то не понятное.
- Капитан, он мне надоел. Я пошел, а этого...Нам ведь ясно, что он убийца и вор, так что хватит следствий, поставь последнее условие и если не согласится  - в расход, - сказал уставшим голосом Рогов и вышел.
Шульгин стоял на коленях и дрожал всем телом.
- Сделаем так, ты пишешь  обо всем, как было, думаю ночи тебе хватит, но если соврешь, я тебя напою, отвезу на квартиру и убью из твоего браунинга. Будет не трудно доказать, что ты покушался на убийство, обокрал Эрмитаж, писал доносы на героев войны и подделывал документы. Остальные, совершенные тобой преступления, останутся на твоей совести, которой у тебя, скорее всего, не было. В памяти потомков ты героем точно не останешься, потому что ты нечисть.
- И что будет дальше? - спросил Шульгин и не узнал своего голоса.
- Дальше тобой будет заниматься Особая инспекция МВД. Выбор у тебя не велик.
   Он придвинул стол со стулом к батарее, где сидел Шульгин, достал из него пачку листов с карандашом и ушел.

                23

    Ящик с картинами из квартиры Шульгина Егор со Степаном привезли к открытию Эрмитажа, чтобы было меньше народу. Орбели, как условились, уже приготовил девять картин, переданных по списку от Извекова. Каково же было удивление директора, когда из ящика Егор достал точно такие же полотна.
- Непостижимо! - повторял Иосиф Абгарович. - А кто же автор?
- Этого я вам пока сказать не могу, но со временем вы все узнаете, товарищ Орбели. Можно позвать эксперта?
- Да, конечно, как договаривались.
В кабинет вошла пожилая женщина в сопровождении еще более пожилого мужчины. Представившись, они приступили к осмотру полотен. Когда процедура была завершена, все девять картины из запасников оказались подделкой. Такой результат не удивил Лобанова, наоборот, он внутренне обрадовался, что в Эрмитаже оказались копии. Он не сомневался, что сделал их приемный сын Шульгина, за что и поплатился.
- Товарищи, мы сейчас составим протокол осмотра, но никому об этом ни слова, пока идет следствие информация закрытая.
Картины Егор со Степаном вернули в квартиру в качестве вещественного доказательства и отправились к Роговым, куда из школы скоро должен был прийти Сергей.
   Когда Степан сказал ему, что мама жива и находится в надежном месте под наблюдением врачей, Сергей разрыдался и бросился ему на шею.
- Плачь, Серега, плачь, сейчас можно. Это отец перевел маму в свой госпиталь, пока Шульгин был на свободе. Наверно, скоро можно будет ее увидеть.
   От Роговых Егор поехал на дачу Прониных, надо было завершить начатое. Они договорились с генералом, что Виктор Степанович с Шульгиным больше не увидятся, заканчивать будет один Лобанов. Спустившись в подвал, Егор застал Шульгина спящим, положив голову на стол. Рядом лежали исписанные листы бумаги. Он сложил их и, не читая, сунул в карман, после чего вышел. Капитан налил себе чаю, устроился в кресле и только тогда достал листы Шульгина. С нескрываемым интересом он углубился в чтение. Осторожность содержалась в каждом слове, но больше Лобанова удивил стиль письма. Оно читалось как приключенческий роман, изложенный прекрасным литературным языком. Это был роман с живописью. Шульгин писал о себе как об истинном знатоке и ценители изобразительного искусства, к ногам которого он положил всю свою жизнь. Извеков знал это и поэтому хотел передать  коллекцию ему, а поместить ее в Эрмитаж решили временно, откуда он и забрал ее, когда закончилась война. Он долго работал с коллекцией по поручению профессора, составляя каталог, поэтому считал закономерным возвращение картин их законному пользователю. Далее было описано трудное детство Сережи, потерявшего родителей, отец которого был сотрудником ОГПУ и другом Шульгина, усыновившего бедного мальчика и давшего ему прекрасное образование, развив талант художника. С количеством картин и их копиями все объяснялось просто: сын учился на примерах великих мастеров, копируя их работы, отсюда и возникла неразбериха с полотнами. Что касается покушения на убийство, то получилась очень драматичная и трогательная история. Шульгин полюбил эту женщину, полюбил страстно до безумия. Он хотел поговорить с ней после школы и открыться в своих чувствах, но приступ безудержной, неоправданной ревности завладел им, и, не отдавая отчета своим действиям, он подкараулил ее и неосознанно ранил. Ужаснувшись содеянному, он в полубредовом состоянии убежал, думая покончить с собой. Историю с поддельными письмами Шульгин объяснял стремлением избежать ненужных вопросов. Ведь, Извеков собирался передать коллекцию в его руки, а после смерти Колтакова картины просто остались в квартире, в которую он въехал по ордеру. Что касается доноса, то во-первых - он никуда не отправлен, а во-вторых - он уже находился в столе, когда они въехали в квартиру. Заканчивались записи заверениями в том, что Шульгин не нарушал социалистической законности и был всегда предан советской родине, а если допускал нарушения, то готов понести за это наказание, предусмотренное существующим законодательством.
"Красиво изложил, подлец, пожалеть местами можно. Вроде пишет о том же, но нигде не виноват. Особенно про неразделенную любовь. Степану лучше это не читать, убьет паскуду, не задумываясь." Так размышлял Егор, начитавшись излияний Шульгина. Он понимал, что майор надеется на своих. С ними проще договорится и навешать лапшу на уши, покаяться. Главное - выскользнуть из  рук Рогова Он не верит, что его могут убить по сценарию, нарисованному капитаном. А зря не верит, Лобанов не шутил.
   Рано утром приехал генерал. Ознакомившись с записями Шульгина, он спросил капитана:
- Твое мнение?
- Думаю, с ним надо кончать. Передадим Особой комиссии - вывернется, а эта мразь жить не должна. На убийство Колтаковой мог пойти только закоренелый преступник, который уже убивал, так что пусть бездоказательно, но за его спиной тянется кровавый след, я уверен.
- Твоей уверенности мало, ты же понимаешь, что это самосуд? - глядя в глаза Лобанову, спросил Рогов.
- Понимаю, но лучше я пойду на сделку с совестью, чем оставлю безнаказанным убийцу и вора. А представьте себе, Виктор Степанович, что было бы, если он отправил бы донос? Что бы ждало вас, Степана и ваших друзей?
Против последнего аргумента Рогов не нашел, чем возразить. В итоге этот веский довод перевесил в пользу предложения лейтенанта.
- Ладно, решено. Только ты понимаешь, что после всего нам трудно будет видеться. Жаль, что из-за таких подонков приходится терять друзей, - с грустью произнес Рогов.
- Сначала я постараюсь, чтобы он сам, ну если не получится, только тогда...
- Вечером давай ко мне, еще есть о чем подумать, - по-дружески заключил генерал и уехал.
Одного стакана хватило, чтобы Николай захмелел. Погрузив его в машину, Егор поехал на квартиру Шульгина. Оставив машину в переулке и переодевшись в гражданское, он подхватил плохо идущего "товарища" и, изображая двух подвыпивших друзей, привел его в квартиру. Он посадил Николая в кресло в кабинете, поставил на стол недопитую бутылку водки, стакан, предварительно стерев свои и оставив на них отпечатки Шульгина и спросил:
- Выбирай, я тебя или ты сам? Если я, то сначала прострелю одно колено, затем второе и так далее, пока не сдохнешь. Это очень больно. Если сам, то нажал на курок и все, ты в раю. Может еще выпьешь для храбрости?
Шульгин сидел с выпученными глазами и молчал.
- Я говорю, давай еще для храбрости, - повторил Егор и налил рукой Николая пол стакана. Затем поднес руку со стаканом ко рту и насильно влил водку. Часть содержимого вылилось на рубашку Николая, оставив две мокрые полосы.
Лобанов достал браунинг, оставил в нем один патрон, снял с предохранителя, стер свои отпечатки и вложил его в руку Шульгина.
- До рая остался один шаг, майор. Сделай его как честный человек, и тебе все зачтется.
Он отступил назад и внимательно следил за движением Шульгина. Тот сидел, положив руку с пистолетом на стол. Вдруг, он дернулся, неловко повернулся и выстрелил. Капитан был готов к такому развитию событий и, сделав шаг в сторону, увернулся от пули. Николай продолжал нервно нажимать на курок, стараясь сделать еще выстрел. Лобанов спокойно забрал пистоле, и, зарядив  еще один патрон, вложил браунинг в руку Николая.
- Давай без фокусов или тебе помочь? - сказал он и вышел из комнаты. Почти сразу раздался истошный крик и прозвучал выстрел. Егор рванул дверь. На полу рыча, корчился Шульгин . На рубашке разрасталось красное пятно.
- Даже застрелиться по-человечески не можешь. Сердце находится здесь, - он ткнул пальцем в грудь Николая. - Но я могу тебе помочь, если ты признаешься в совершенных преступлениях и не дам истечь кровью.
Шульгин кивнул.
- Ты кого-нибудь убивал?
Он кивнул еще раз и прохрипел:
- Да, помоги же.
- Кого и когда?
- Ты должен передать меня в Особую инспекцию МВД, там и скажу.
- Передам, но сначала скажешь кого здесь, иначе подыхай.
Шульгин лежал на полу и стонал. Наконец, при каждом выдохе он начал называть имена: Маша Извекова, Катя, Лиза. Егор опешил. Он не был готов к таким откровениям. Убедившись, что пуля прошла навылет и рана не опасная, капитан посадил стонущего Шульгина в кресло, положил лист бумаги и приказал писать:
- Я, Шульгин Н.А. в разное время убил Марию Извекову, Екатерину...?
- Трофимову.
- Елизавету...?
- Шульгину.
- Ну ты и мразь! Кем она тебе приходилась, женой, сестрой?
- Жена. Помоги же, - ослабшим голосом просил Николай.
Лобанов был шокирован таким признанием. Вот так просто Шульгин перечислял имена убитых им женщин, одна из которых была его женой!
- Помоги, капитан, обещал, - простонал Николай.
- Не скули, я всегда выполняю свои обещания, - еле сдерживая ярость, произнес Лобанов. Он зарядил еще патрон, протер пистолет и положил его на край стола.
- Не промахнись, стреляй в голову, все равно тебе не жить, - сказал Егор и вышел в гостиную. Несколько минут стояла тишина. Капитан уже собрался войти, как вдруг раздались какие-то звуки, прозвучал выстрел и что-то тяжелое упало на пол. Капитан, не спеша, вошел в кабинет. На полу возле стола лежал Шульгин. Из виска текла кровь, а в руке был зажат браунинг. Егор подобрал одну гильзу, выговорил из стены пулю, но что-то странное привлекло его внимание. Он осмотрел тело и понял, что Шульгин не застрелился. На виске была большая рваная рана, не похожая на входное отверстие. Он осмотрелся и заметил кровь на резном углу стола. Сопоставив положение тела и стола, Егор понял, что майор, очевидно, встал и потянулся за пистолетом, но ноги не слушались и, зацепившись за ножку кресла, упал и ударился виском о край резного стола. Браунинг Шульгин успел взять и, падая, случайно выстрелил.  "Действительно, я его переоценил, такие не стреляются, а будут цепляться за жизнь до последнего, и ранил он себя специально в надежде, что я в раненного стрелять не буду", подумал Лобанов.  Он положил на стол предсмертное признание майора и уехал. Прежде чем появиться у Роговых, капитан с дороги позвонил в милицию и, сказав, что слышал выстрелы, назвал адрес.

                24

   Шла осень 1949 года. Люди готовились отмечать тридцать вторую годовщину революции. Заместитель командующего Ленинградским военным округом генерал-лейтенант Рогов спешил домой после демонстрации. На Невском было еще много людей, и его машина остановилась, пропуская гуляющих. Неожиданно генерал открыл дверцу и, встав одной ногой на землю, крикнул:
- Лобанов!
Один из компании офицеров с девушками обернулся. Лицо его растянулось в улыбке, и он поднял руку в приветствии. Рогов жестом позвал его. Сказав что-то компании, майор подбежал к генералу и отдал честь.
- Ну, здравствуй, Егор!
- Здравствуйте, Виктор Степанович!
Они обменялись рукопожатием.
- Где отмечаешь? - спросил Рогов.
- Да, нет пока точного плана.
- Не узнаю, чтобы у майора Лобанова не было плана, - пошутил генерал и добавил, - а давай к нам?
Егор немного замялся.
- Не робей, майор, старая дружа крепче двух новых.
- Да я с удовольствием! - обрадовался Егор и нырнул в машину.
- Смотрите, кого я вам привел! - крикнул с порога Рогов.
Открывшая дверь Глаша, первая увидела Лобанова и запричитала. В прихожую стали выходить собравшиеся на праздник. Все обнимали Егора, а Глаша и Надя расцеловали. Его давно уже считали своим и были искренне рады, что генералу удалось его отыскать и привести.
- Надя, Степа, я вас поздравляю! Очень рад за вас! - сказал Егор, глядя на округлый живот Колтаковай, нет уже Роговой. - А где Серега?
- Да, сейчас подойдет, во дворе задержался с ребятами после демонстрации, - ответила Надя.
- А сам-то все один или нет? - спросил Степан.
- Да, вот жду, когда Глаша согласится.
- А я согласна, - не задумываясь ответила она. Все засмеялись, а Глаша, смутившись, ушла на кухню. Компания прошла в гостиную, и Виктор Степанович пригласил всех за стол. Вбежал Сергей и, увидев, Лобанова, вцепился обеими руками в протянутую Егором руку.
- А какова судьба картин? - не удержался майор, оказавшись за столом рядом с Роговым.
- Коллекцию Извекова передали в Эрмитаж, а коллекция профессора Колтакова досталась ее исконной наследнице Надежде Роговой. Видишь, какую я богатую сноху приобрел!
Затем Виктор Степанович встал с наполненной рюмкой, и разговоры затихли.
- Друзья мои, - начал он, - официальные торжества закончились, и здесь собрались самые близкие и родные люди. Присутствие Егора это доказывает. У всех за спиной трудная судьба и большие потери, но мы все-таки живы, живы благодаря дружбе, проверенной временем. Она нас еще больше сближает и роднит, всех нас и стариков, и молодых. Давайте выпьем за это, за дружбу, царящую в этом доме!
Были и другие тосты, разговоры, но никто ни разу не вспомнил ту жуткую историю, которая свела всех этих людей год назад.

                25
   
   С того памятного ноября минуло пять лет. Умер вождь народов, но в стране мало что изменилось. Все важные события были еще впереди. Эрмитаж жил своей обычной жизнью. Его директором уже четвертый год был Михаил Илларионович Артамонов. Жена подполковника Лобанова Кира познакомилась с будущим мужем в главном музее Ленинграда. Она работала в хранилище фондов Эрмитажа, и была представлена Лобанову Артамоновым в качестве эксперта при расследовании преступлений, связанных с пропажей ценностей из музея во время войны. От мужа она узнала историю коллекций Извекова и Колтакова, а когда познакомилась с Надей, увидела последнюю в квартире профессора, где та жила со Степаном, Сергеем и дочерью Ниной. Коллекция же Павла Петровича была для нее доступна, потому что некоторые полотна экспонировались в зале, а другая ее часть хранилась в фонде музея или как его называют в запасниках. Кира часто поднималась в музей посмотреть на картины и несколько раз видела пожилого мужчину, стоящего перед ними. Она запомнила его по шраму чуть ниже виска.
- Извините, - обратилась она к нему в очередной раз, - вы художник?
Мужчина задумался, но потом усмехнулся и ответил:
- Я больше, чем художник, я их спаситель.
Лобановой такой ответ показался странным, и она не стала продолжать разговор. Дома Кира поделилась этим случаем с мужем. Как только она указала на шрам у виска, Егор насторожился. "Неужели выжил", - промелькнуло в голове.
Всю ночь Лобанов волочился, ломая голову: Щульгин или нет? Наутро он пошел в отделение милиции по знакомому адресу. Там ему ответили, что без запроса из военной прокуратуры интересующих подполковника данных дать не могут, и, вообще, дела такой давности, наверняка, сданы в архив. Однако, кое что он узнал - имя следователя, ведущего то дело. Им оказался пожилой майор милиции Коновалов к радости Лобанова оказавшийся на месте.
- Майор, помоги не в службу, а в дружбу, - обратился к нему Егор. - Бывший жилец квартиры, куда я переехал, оказался живым, а все считали, что он умер. Что-то там было связано с ограблением или еще с чем, не знаю, и его, выходит, ранили, а не убили. В квартире остались какие-то документы и письма. Я их не выкидывал, так и лежат в шкатулке. Думал, может кто объявится из родственников, а недавно жена увидела его на улице, но подойти не решилась. Помоги, где его можно найти? Письма ведь с фронта.
- А как же ваша жена его узнала? Они были знакомы? - поинтересовался Коновалов.
- Конечно, вернее она его узнала по фотографиям, которые остались в квартире, поэтому и не подошла. Он-то ее не знал. Что она могла сказать: разве вас не убили?
Майор усмехнулся.
- Дело в том, что тот человек оказался сотрудником органов безопасности, и дело забрали в Особую инспекцию МВД. Одно могу сказать: выжил.
- Ничего не путаешь, майор? Его звали Шульгин Николай Андреевич.
- Точно так, а путать я не могу, посмотри на мою седую голову. Так вот, я все свои дела помню, а там и дела-то не было.
- Спасибо, майор, действительно помог, - искренне сказал Лобанов.
Дома он попросил Киру, если увидит мужчину еще раз, с ним не разговаривать, а лучше уйти подальше и сразу позвонить ему.
- Он кто, преступник? - спросила она.
- Да, и очень опасный.
   Через несколько дней в кабинете советника юстиции Лобанова раздался звонок. Это была Кира.
- Он опять здесь.
- Ничего не предпринимай, я сейчас буду. - Егор взял машину и вскоре уже входил в Эрмитаж. Он хорошо знал зал, где находились картины из коллекции Извекова и осторожно направился к нему. Шульгин стоял перед портретом незнакомки Николая Николаевича Ге. "Выжил, сволочь" - думал Егор, наблюдая за ним. Лобанов выбрал подходящее место и стал ждать. Он видел, как Шульгин шевелил губами, глядя на картину словно на икону. Уже полчаса Лобанов простоял в своем наблюдательном пункте. Подходила пожилая женщина - музейный смотритель, но увидев удостоверение, понимающе кивнула головой и вернулась к своему стулу. Наконец, Шульгин повернулся и медленно пошел из зала. На Невском он сел в автобус и, сойдя на пересечении с Литейным, дошел до Стремянной, где вошел в арку и поднялся на третий этаж. Лобанов все время шел следом. Теперь он сам увидел Шульгина и узнал, где тот живет. Судя по количеству кнопок на дверном косяке в квартире проживало пять семей, но фамилии Шульгина под ними не значилось. "Поменял, - подумал Егор. - Значит боится. А в Эрмитаж ходит как к себе домой, без страха". Он переписал всех в блокнот и выяснил у участкового, что все жильцы этой квартиры получили ордера взамен разбомбленных квартир после возвращения из эвакуации. Все были с семьями, кроме Ивана Степановича Борющенко. Участковый описал его как человека тихого, непьющего, воевавшего. Ничего больше он  добавить не смог. "Точно, под одним звонком была табличка "Бор", значит и здесь Шульгин прибегнул к конспирации", - подумал Егор. Предупредив участкового, чтобы тот молчал о их разговоре, он ушел.
   Узнать о Борющенко Лобанову не составило труда. Перед уходом на войну добровольцем он был рабочим завода "Советская Звезда", производившим нитки. Более пятисот человек эвакуировали в Ташкент, а многие из оставшихся ушли на фронт. Среди них был и Борющенко. В конце сорок четвертого его ранило в Прибалтике, и на фронт он больше не вернулся. Из госпиталя его отправили в Ленинград, признав не годным к дальнейшей службе. Получив ордер на комнату взамен разбомбленного дома, к котором он жил с матерью, погибшей в блокаду и братом, убитым в первый год обороны города, Иван Степанович зажил тихо и скромно. Устроился сторожем на мукомольный комбинат и задумался о жизни. Мысли его были вполне определенные и крутились в основном вокруг Эрмитажа. Как на вторую работу стал ходить Иван Степанович в музей и подолгу простаивать перед полотнами Маковского, Прянишникова, Заболоцкого, Фелицина, Лебедева,  Николая Ге, Ивана Айвазовского. Притом, его интересовали только определенные картины этих авторов.
   На следующий день Лобанов пригласил Степана прогуляться. Они встретились в Дмитровском сквере, и Егор рассказал Рогову историю воскрешения Шульгина и превращения в Борющенко. Он взял слово, что никто, особенно Надя с Сережей и генерал Рогов ничего про это не узнают.
- Возможно, придет время и мы расскажем, но сейчас никому. Тебе говорю, потому что он хотел убить твою жену, значит, он твой враг. А еще мне потребуется помощь, здесь надо действовать наверняка, а положиться я могу только на тебя.
- Я все понимаю, Егор, не волнуйся.
Они обсудили план действий и договорились встретиться утром через день, когда все уйдут на работу, а у Шульгина будет выходной.
   В условленное время Лобанов встретился со Степаном и, оставив его следить за подъездом, поднялся этажом выше. Когда последний сосед по его расчетам ушел и в квартире, помимо Борющенко, остались только две старушки, он сделал знак Рогову подниматься. Нажав на кнопку звонка дважды, как было указано на табличке "Бор", они приготовились к любым неожиданностям. Дверь долго не открывали. Шульгин узнал Лобанова сразу, на Степана он только  взглянул мельком.
- Вижу узнал, - сказал Егор и сделал шаг вперед, максимально сократив расстояние между ними. В то же время Степан подставил ногу, чтобы нельзя было закрыть дверь. Шульгин оставался спокойным, проявив недюжинную выдержку. Лобанов втолкнул его в квартиру и скомандовал "Вперед". Зайдя в комнату, он закрыл дверь, не переставая следить за Шульгиным. Тот спокойно подошел к письменному столу и сел на стул. Затем он, словно что-то ища, порылся в бумагах и хотел открыть ящик стола, но Степан резко его захлопнул.
- Сядь туда, - указал Егор на другой стул у стены. Степан открыл ящик и достал пистолет.
- Значит ждал, - сказал он.
- Зачем пришли? - спросил Шульгин.
- Исполнить твою работу, ты ж не смог, - ответил Лобанов.
- Какую еще работу?
- Застрелиться.
- Это почему? Почему Борющенко Иван Степанович должен стреляться? - с ухмылкой спросил Шульгин.
- Потому что Шульгин Николай Андреевич, а ныне Борющенко Иван Степанович убийца и вор, - ответил Егор.
- И кого же убил Борющенко? Кого обокрал?
- Не будь идиотом, у меня сохранились твои признательные показания.
- Интересно было бы на них взглянуть, - ехидно заулыбался Шульгин. - Ты верно не знал, что на месте нападения бандитов на сотрудника госбезопасности не было найдено никаких показаний, а если и были, то до прихода милиции, которую ты вызвал, они были уничтожены.
- Я говорю про твои воспоминания, которые ты писал всю ночь в подвале. Они целы и невредимы, - в тон ему ответил Егор.
- Их, возможно, и писал какой-то Шульгин, но Борющенко к ним никакого отношения не имеет.
- Отупел ты, Коля. Любая экспертиза докажет, что их писал ты, но главное - у нас есть свидетели.
- Интересно, кто же? - явно не ожидая такого поворота событий, спросил Шульгин.
- Глаша и Надя Колтакова.
Только по бегающим глазам на застывшем лице было понятно, что он судорожно ищет ответ.
- Не напрягайся, против этих фактов у тебя нет защиты. Кстати, Глаша видела, как ты уносил картины Извекова после обыска, - соврал Егор. Шульгин поежился на стуле, затем злорадно заулыбался и сказал совершенно другим тоном:
- Жалко я ее тогда у гаражей не пришил.
В тот же миг Степан оказался рядом со стулом и с разворота ударил Шульгина. Лобанов не успел среагировать и продолжал сидеть наблюдая за происходящим. Рычащий от боли, размазывая кровь по лицу, Шульгин извивался на полу.
- Далее, - выждав паузу и не реагирую на корчащегося Николая, продолжил Егор, - как и где ты убил Борющенко, в чем у меня нет сомнения, сейчас выясняют, но скажи, коль ты такой опытный убийца, зачем ты вернулся в Ленинград? Здесь же тебя могли узнать.
- Стоны прекратились, и Шульгин, держась за нос, с трудом сел на стул.
- Идиот не я, а ты, и вы все идиоты, - плохо выговаривая слова, произнес он. - Разве вы способны понять, что истинное искусство выше всего этого, - он сделал свободной рукой, подняв ее над головой, неопределенный жест. Вы ходите в музеи смотреть на картины как на картошку на базаре - эта лучше, эта хуже, с глазками или без. Вы не понимаете всей глубины этих шедевров, их сути, их вечности! Для вас это просто холсты в рамах, на которых что-то изобразили, вы и цену им не знаете! А я с ними прожил много лет, я их спасал от таких же  невежественных людей как вы и знаю их истинную цену! Они бесценны!
- Так значит ты убил всех этих людей из-за картин!? Значит одних ты убивал, чтобы обкрадывать других! И не в Ленинград ты вернулся, а к ним, к похищенным картинам! Ты что же вновь собирался их украсть? Ну ты и тварь! - искренне удивился своей догадке Лобанов. Он встал и сделал знак Степану.
- Что, что вы собираетесь делать!? - забеспокоился Шульгин. Егор не говоря ни слова, схватил его сзади за локти, а Степан достал приготовленный кляп и засунул ему глубоко в глотку. Затем они связали ему сзади руки и повели на чердак. Шульгин мычал и дергался, показывая, что хочет что-то сказать, но это ему не помогло и вскоре все оказались на чердаке. Там Егор перекинул веревку через добротную деревянную балку и сделал петлю. Он не спешил, давая Шульгину видеть эти приготовления и в полной мере представить, что его ожидает.
- Ну вот и все. Сейчас ты умрешь, и на земле одной нечисти станет меньше, - как-то буднично произнес Лобанов, проверяя петлю. Шульгин стоял под балкой надежно охраняемый Степаном. Он весь сжался и уже не пытался что-либо сказать. Взгляд его был устремлен в пол, на котором валялся мусор и пустые бутылки с остатками закуски.
- Да, это тебе не Эрмитаж, - проследив за взглядом Шульгина, сказал Степан.
Тот, услышав про Эрмитаж, словно очнулся и вновь чердачное помещение наполнилось его мычанием.
- Давай, - кивнул Егор Рогову. Степан накинул петлю на шею Шульгина и плотно ее затянул. Лобанов поставил рядом перевернутую железную бочку и приказал тому встать на нее. Видя, что Шульгин добровольно этого не сделает, они силой поставили его сверху бочки и натянули веревку, хорошенько закрепив ее другой конец за вертикальную балку. Теперь жизнь Шульгина от смерти отделяла только покореженная ржавая бочка, готовая сыграть в его судьбе роковую роль, невольно отомстив за смерть многих безвинных людей с еще более покореженными им судьбами.
- Прощай, мразь! - сказал Лобанов, глядя в глаза Шульгина, в которых застыл  животный  страх  человеческого подонка. Сильным ударом ноги Егор выбил из-под его ног бочку, и тело Николая Андреевича Шульгина задергалось в конвульсиях.
   Время приближалось к вечеру. В квартире Колтаковых-Роговых собрались Надя с братом и ставшая ей близкой подругой Кира Лобанова, . Степан открыл дверь своим ключом, и они с Егором с довольным видом появились в гостиной.
- А вот и мы! - с порога громогласно объявил Лобанов. - Такой прекрасный день! Чего дома сидеть, пошли гулять! - весело предложил он. Все с удовольствием восприняли предложение.
- Ну у тебя и выдержка! - тихо сказал ему Степан. - Мне до сих пор не по себе.
- По тылам бы с мое побегал, и у тебя бы появилась. Ты смотри не прокались, Держи себя в руках. Вспоминай, как он Надю чуть не убил, легче станет. Напомнить кого он жизни лишил? Нет, ни жалости, ни сочувствия не заслужил. Одно слово - нечисть.
- О чем вы там шепчетесь? - спросила Кира.
- Решаем, куда вас повести: в кино или по мороженому, - нашелся Рогов.
- А разве нельзя совместить? - удивилась Надя.
Они расстались, когда совсем стемнело. Держа мужа под руку, Кира думала о своем.
- О чем задумалась? - спросил Егор.
- О тебе. Хочу понять, почему ты сегодня такой веселый.
- Так заметно?
Она кивнула.
- Теряю навык с годами, - вздохнул он.
- Нет, просто я тебя слишком хорошо знаю. Что-то произошло?
Егор остановился, посмотрел на жену и, проведя тыльной стороной ладони по ее волосам, ответил:
- Произошло. Тебе больше не надо ни за кем следить в музее. Мир стал немного чище.
 Больше вопросов Кира не задавала.
   Когда обнаружили тело Шульгина, Лобанов хотел дать ход признаниям, написанным в подвале дачи генерала Рогова. Виктора Степановича он не подставлял, так как собирался представить дело так, будто записи обнаружили в квартире Борющенко. Однако ему сделать этого не дали и забрали дело со всеми доказательствами наверх. Больше Лобанов о нем ничего не слышал. Ему объяснили, что это продиктовано государственными интересами, а дел и без того достаточно, есть чем заниматься. Егор спорить не стал, так как прекрасно понимал причину такого решения, зато уверенность в правильности содеянного только усилилась. Он испытал чувство, похожее на то, которое появлялось каждый раз, когда он уходил в тыл, только на этот раз не противника, а кого-то другого, но чтобы это понять потребуется еще такая же жизнь, которую Лобанов уже прожил.