Азбука жизни Глава 7 Часть 208 Лучше никто не скаж

Глава 7.208. Лучше никто не скажет

— Спасибо, Альбина Николаевна, — мысленно передала я ей свою благодарность. Но спать не хотелось. Вопреки всему.

Закрыла глаза, стараясь дышать ровно, как меня учила Ксения Евгеньевна, чтобы погасить внутреннюю дрожь. Игру? Да. Игру. Потому что если разобрать на части, на холодные составляющие, то станет не так больно от той тупой, всепроникающей жестокости, что льётся с экранов. Идиотизм. Одним словом. И это не медицинский термин, а суть. Полное отсутствие способности чувствовать, сопереживать, видеть последствия. Примитивная, животная реакция слабого на то, что сильнее его — на чужую уязвимость, на чужую правду, на чужую жизнь.

Я писала о негативе не потому, что знаю его лучше. А потому, что вижу его корни. Они — в том самом идиотизме, который выдаёт себя за мнение, за позицию, за «правду жизни». И эту правду он хочет навязать всем, сокрушая всё сложное, тонкое, выстраданное.

Ксения Евгеньевна уверена, что я живу в любви. Она права. Именно поэтому я так остро чувствую её отсутствие. Как холод, когда привык к теплу. Её любовь — это щит. Но щит не делает тебя невосприимчивым к ударам, он просто даёт опору, чтобы выстоять. И чтобы увидеть атаку чётко, без иллюзий.

«Любое проявление жестокости не свойственно адекватному человеку». Все согласились. Эдик, который прошёл свой путь через музыку и вынужденный диплом. Альбина Николаевна, видевшая всё. Николай, задавший вопрос. Адекватность — это и есть способность отделять зерно от плевел, боль от злорадства, правду от кривляния. Этого лишены они. Те, кто кричит с экранов.

Самолёт проваливался в воздушную яму, слегка затрясло. Я открыла глаза. Рядом Эдик уже дремал, уткнувшись в подушку. Альбина Николаевна что-то тихо читала. В салоне было тихо, уютно и безопасно. Совсем другой мир.

Вот оно. Два мира. Тот, что здесь, в этой капсуле, среди своих, где слова имеют вес, а жестокость называют своим именем — идиотизмом. И тот, что остался там, внизу, где идиотизм рядится в костюм эксперта и кричит в камеру, разрушая чью-то внутреннюю гармонию. Мою. Вашу. Любую.

Но я люблю жизнь. Во всех её проявлениях. И ту её часть, что приходится защищать. Словами. Расчётами. Молчанием, когда рядом бабушка. Игрой, если надо. Потому что лучше меня об этом — о корнях жестокости, о её убогой, примитивной сути — действительно, никто не скажет. Я изучила её. Как болезнь. Чтобы выработать иммунитет. И чтобы знать, что лечить.