Исследование

Квартира моего товарища, к которому я направлялся, уже не вспомнить по каким делам, располагалась на последнем этаже семнадцатиэтажного дома. Из окна открывался вид, чей простор и высота, для меня, привыкшего к обитанию значительно ниже, делали его жилище похожим на гнездо орла. Я прошелся по комнате, изучая содержимое. Мое внимание привлекла толстая книжка, лежащая на полке и отдававшая стариной; страницы были пожелтевшими, край слегка обгоревшим. Это была Библия, дореволюционного издания. Мой друг уверял, что она побывала в чрезвычайно загадочных обстоятельствах, что вызывало восторг и будило воображение, как в художественном фильме "Вий". Я прочел несколько первых стихов: "И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы". Эти слова поразили меня своей необычностью. Я часто вспоминал их впоследствии, и, успев подрасти до пятнадцатой весны, возможно, от безделья, решил заняться изучением света и тьмы.

До всего пытающийся докопаться, раскрыть тайну, как Шерлок Холмс преступление, я начал проводить эксперименты. Для создания темноты в освещенной комнате, мне требовался плотно закрывающийся предмет, такой как коробка с крышкой;  внутри нее была темнота, что я и наблюдал, через проделанное карандашом отверстие. Потом, занавесив окно, закрыв дверь в комнате и выключив свет, погрузившись таким образом в темноту, я щелкнул спичкой и увидел свет. Во свете, - заключил я, - не может быть тьмы, но свет во тьме - вполне возможен. Я пришел к выводу, что свет превосходит тьму и является первородным. Везде, куда бы я ни бросил взгляд, я убеждался именно в этом. Но однажды в классе окно загородил одноклассник: он стоял посередине окна и был как будто черным пятном в лучащемся вокруг его тела свете. Я смотрел и не верил глазам: моя теория разваливалась. Тьма во свете оказалась возможной. Я открыл тетрадку и с досады стал рисовать в ней фигуры, которые только могли прийти мне в голову. Наступала дымка бессмыслия. Все, - подумал я, - конец мышлениям. Начался урок. Учительница что-то говорила о своем важном, но меня это не волновало; её голос был как звук телевизора, когда засыпаешь. Я посмотрел на ту, что сидела за соседней партой; перевел взгляд на стену, казалось, портрет ученого бородача вопрошал меня о весомости мысли. Повинуясь чему-то, похожему на желание выбраться из лабиринта, я взял учебник и поставил его столбом на парте. И что бы вы думали? - я увидел тень, которую он отбрасывает. О, мышление! Во свете не может быть тьмы, но его можно загородить предметом. Я начал изучать тени, я стал почти специалистом в этом. И вот что я отметил.
Во-первых, тень находится в зависимости от предмета и принимает его очертание, порой в самой причудливой форме. Во-вторых, насыщенность тени зависит от плотности предмета и степени его отдаленности от поверхности, на которую она падает. В-третьих, если предметом плотно закрыть источник света, например, окно фольгою, то в комнате наступит кромешная темнота, в которой станет невозможным отличить саму тень от тьмы.

Я решил продолжить, не мог остановиться. Это было выше моих сил. Можно остановить многое, но не мысль, зародившуюся в голове. Мне требовался первоисточник, и я поехал за Библией. В дребезжащем трамвае, тайком, не заплатив за проезд, я пробирался сквозь мрачные тени фабрик,  как петляет заяц,  к белым стенам Даниловского монастыря.

С тех пор прошло несколько лет, мои размышления о Боге то утихали, то разгорались с новой силой. Однажды, на ночь глядя, терзаемый неразрешенной мыслью, я долго ворочался, но в итоге все же заснул. Мне приснился Смердяков. Подросток, с омерзительным выражением на лице, церемониально, хоронил повешенную им кошку. Я проснулся с тягостным чувством, проигрывая в своем уме одно и то же раз за разом: Бог есть любовь. Распяли. Зачем? Если Он есть любовь, то для чего?! Бог отдающий своего сына на распятие; страдающий на кресте. Я мучился бессмысленностью такой жертвы.

Бог, выгнавший из рая, заставивший евреев обрезать плоть, – что может быть привлекательного в нем? Причина распятия кроется уже в книге Бытия, в самом том, как он себя ведет. Всемогущий Бог невластный над желаниями человеческого сердца. Потом он распинает себя руками своих же созданий. Это похоже на порочный круг из которого Он выбирается посредством своего воскрешения. Он предлагает себя в мире, где человек бывает распинаем ежечасно; несет в мир любовь и может избежать всех тех причин, что привили к распятию.
Если свет и тьма аналогия, то она, обладая схожими свойствами описываемого явления, способна приблизить нас к пониманию того, о чем идет речь. Свет проявлен в творении, но не существует повсеместно, иначе незачем было отделять "свет от тьмы". В этом  "отделении" заложена возможность познания. Концепция авидьи из Шри Ишопанишад о том же. Значит материальная энергия, затягивающая инерция неведения, есть предмет заслоняющий свет.
Мы брошены в эту энергию подобно тому, как горе обучатель плавания сталкивает в воду, а потом кричит – плыви! Кучкой материи, душой и духом мы боремся со стихией, отвоевывая себе жизнь. И Бог и его любовь барахтаются вместе с нами. В мире вообще навалом всего; любящего и знающего что он делает - богочеловека – мало. Но какая-то неугасаемая, как человеческая улыбка, вечная надежда на лучшее.
 
Наступил новый день. Уютно расположившись на лавочке во дворе, я обдумывал то, как могло происходить отделение света от тьмы. Подозвав знакомого шестиклассника, я задал ему вопрос: Рассказать тебе кое-что интересное? Он кивнул. Я достал журнал, раскрыл его на странице с какой-то научной статьей и фотографией, и стал объяснять содержимое статьи, придумывая разные небылицы. В этот момент я был тем предметом, той средой, которая отделяла его неведение от заключенного в журнале знания. Следя за его единственной возможностью узнавания ему неизвестного, я спросил: Ты все понял? Да, - ответил он. Тогда иди, - сказал я, - теперь ты знаешь тайну!

Я снова куда-то шел. К тому времени у меня уже была Бхагавад-гита, я заполучил ее немногим позже Библии, купив на станции метро, где мне ее продала миловидная девушка, стоящая за раскладным столиком с книжками. Я уже давно с любопытством присматривался к толстой книге в красной обложке, прислушиваясь к беседам потенциальных покупателей с продавцом вайшнавом, как я в последствии узнал последователем Прабхупады. Кажется тогда она стоила рублей пять, и мне не хватало одного, но девушка произнесла утешительное для меня: ладно, бери. Я положил ее в пакет и стоя у окна двигающейся электрички, понимая, что книга наконец-то у меня, предвкушая раскрывающиеся тайны, как будто обретя друга, которого долго искал, ехал домой. Я периодически открывал Гиту толком ничего там не понимая, но ощущая какую-то космическую гармонию во всем: в природе, в звездах, в смотрящей на меня луне. Потом два мифа столкнутся в моем сознании, желая вытеснить один другого. Библейские пророки, в силу продолжительности моего их восприятия через христианские радиопередачи, победят и я, пытаясь сохранить абсолютийность, движением исполненным отвращения, брошу Гиту на полку в тумбочку, где она пролежит с пол года до следующей рефлексии. На неокрепший разум ведомый любознательностью свалились два огромных мифа никоим образом на тот момент не могущие быть осмысленными. Интересно, какое они произвели действие в моем сознании. Если б это было только любопытство, но это были два сильных чувства встретившиеся друг с другом. Перенесенное событие хорошо тем, что позволило выявить демона мешающего познанию. Душа не могла вместить одновременно две веры, порождая представление о враждебности одной из них. Это была примитивная реакция подросткового сознания (в котором к слову сказать некоторые прибывают всю свою жизнь, так и не осмелившись на мысленное движение) демонстрирующая содержимое бессознательного. Все рождаются и идут в иллюзии двойственности,- говорит Кришна Арджуне, - возникающей из желания и ненависти.

А могло ли быть по-другому? – рассуждал я, шагая по улице. Вступающий в жизнь человек изучает язык, делает ошибки; не попадает в цель, промахивается. Отними у него возможность ошибаться, он и писать не научится. А вот другой, уверенный в себе, идущий от того, что он последняя истина в инстанции. А этот, который знает, но с выгодой для себя искажает, утаивает знание. Или не пригодный ни к какому самостоятельному мышлению, знает ли он что-либо или не знает, способный лишь к бездумному повторению ему данного.

Иисус учил в храме, вечером шел на Елеонскую гору, где проводил ночь. И так было много дней. Он был учителем. "Я свет миру" - говорил он. С теплотой вспоминаю тогдашние мысли периода своего школьного христианства, свое исследование. Мысленно возвращаюсь туда, где солнечные лучи пробивают пространство, падают на парты, спины одноклассников; я смотрю то в окно, то на доску, и что-то записываю в тетрадку.