Морошка Глава 21

            - К середине дня с перекурами добрались мужики до облюбованного ими на болоте места, там перекусили с дороги и, не мешкая, дружно взялись за работу! – пересилила сон свой рассказчица. – Семеро было тех лесопроходцев с Панком тогда!  Четверо пошли лес для сруба сухостой валить, других взялись выкапывать землю на штык лопаты по размеру предстоящей заимки для ночлега, а юного Павлуху отрядили соорудить прикол для лодки, что с собой приволокли, спустить её на воду и наловить к ужину в озере здешних карасей, соорудить костёр и сварганить ухи на всю артель! 
            Поздно вечером, навалив двухметрового сухостоя и в обозначенной стоянке жёстко уплотнив трамбовочной бабой пол, поужинали работнички с устатку сытно наваристой то ушицы, но спать ложиться скопом не рискнули, а устроились возле кострища вполглаза на круг покемарить.  Так и просидели всю ночку у огня мужики, развлекая себя разными там побасёнками, чтобы не заснуть!  А едва рассвело, согрели они живо чаем со смородинным листом кишочки свои и снова дружно впряглись за работу!  За два с половиной дня чинно соорудили болотоходцы небольшую и надёжную, как надеялись они, для сна рубленную в лапу хибарку!
            - Какую хибарку? – ворохнулось вдруг на постели одеяло.
            - Домишко простецкий, ночлег лесной! – аукнулась нехотя тишина. – Спать тогда в последние две ночи ложились болотные кумовья по очереди, рязводя большой кострище с ночи до утра, лишь на третий день под конец завершили плотники строительство во славу сна лесную избёнку, сложили в ней печурку из принесённых в лодке с собой кирпичей, да и для сколотили из сухих жердин двухъярусные нары для сна, стол для приёма пищи и по бокам от него пару неказистых лавочек!   
            Сложили у входа весь инструмент и заплечные котомки свои строители, отужинали мирно озёрным уловом, усугубив под горячую юшку с рыбкой с устатку, и завалились все храпеть на жёсткое ложе!  Заперли мужички избушку на клюшку изнутри, не зря дверь то они, как и раму окна, хоть и без стёкла прихватили с собой.  Понадеялись уставшие ухари,  собиратели ягоды-морошки на удачу в предстоящее утро, потому и улеглись отсыпаться с уверенностью, намаявшись, но не обещал им этой радости царь Карась!
            - Известное дело! – тихо повела свой рассказ бабушка. – Что человеку худо без сна, без еды и без питья!  Сон для любого человека – это силы его и здоровье в первую очередь в жизни!  Без еды подготовленный человек сможет и месяц, и даже более продержаться, а вот без питья не более недели, даже, если будет по утрам росу с листвы чистую слизывать, а вот без сна суток трое, от силы четверо, ну, пятеро на ногах выстоит человек и свалится замертво мять бока, похрапывать! 
            Вот и улеглись мужики, расслабившись, подстелив под бока себе на нарах добрую охапку свежей, пахучей травы!  А Панушке, как самому молодому члену их отчаянной то артели на общей лежанке места в заимке не нашлось, так он тут, не поленившись, нарубил себе пушистых еловых лап, уложил их в углу в стороне от порога и лёг почивать прямо на земле, расстелил поверх лап всё ту же траву, кинул зипунок сверху, да и забылся, как дитя
малое, ничего и никого не слыша и не видя, будто умер!
            - Он на самом деле умер, ба? – задался вопросом слушатель.   
            - Утром! – услыхал он в ответ. – Когда этот земляной ночёвщик проснулся, открыл глаза, то увидел, удивившись!  Дверь в заимку была распахнута и ясный солнечный денёк давно уже полощется рябью на водном зеркале озерка, и тихо вокруг!  Встал он, лежебока, ничего совсем не понимая, со своей неприметной в углу лежанки, вывалился олух на свет божий из опустевшей заимки, но и там никого не нашёл! 
            Испугался Панко, метнулся обратно в избушку, а там щерятся на него пустые нары и забытое в углу у входа артельное барахло!  Лежат неразобранными котомки товарищей, да и на столе, как были на ночь оставлены, так и остались лежать нетронутыми остатки их вчерашнего ужина!  А костёр, что до утра никогда не затухал, в этот раз он даже не тлел, и печурка была пустая, нетопленная!   
            - Боже праведный! – взмолился молодец. – Помози?!
            Оробел он не на шутку, оставшись один!  Пробежал, ознобив, холодок по коже его!  И показалось ему, будто, что кто-то буравит его сзади недобрым глазом в незащищённую спину!  Оглянулся паренёк, а из озера то, поднялся, встав на могучий хвост и смотрит на него никто-нибудь, а сам царь Карась и машет ему, зазывая его к себе в гости, передними плавниками!  Расплылся как девица на выданье мокрой пастью своей и манит пришельца подойти к нему, дескать, иди и ты сюда в мои объятия и ничего тебе за это не будет, а сам своими глазищами так и ворочает, привораживает полоумного дитя болотный управитель 
            Тут то и взвыл от лютого страха, оставшись один юный болотоходец, будто собака по усопшему хозяину, и пустился бежать напролом, не разбирая дороги, с проклятого сего болота!  Так и прибежал домой босый да расхристанный без котомки и мокроступов, и без кузовка с ягодами в нём.  Увидали люди, что Паня то их один домой с болота возвратился, окружили его, чтобы, хоть что-то узнать, а он выпучил свои от страха огромные глазищи и дико замахал ручищами в сторону болота, замычав что-то совсем невразумительное:
            - Дёмич там!  Не ходите туда!
            - Где, Панушка, Дёмич то? – начали было пытать его взволнованно односельчане.
            - Там, на болоте! – сжался в комок испуганно кокшаровская блудня да со страху то как сгребёт в охапку одну молодуху, сдавил её хрупкие плечи своими клещами и говорит ей, – айда со мной, девонька!  Пойдём вдвоём на Синее озеро!  Пошли, милая, там вместе со мной у царя Карася в чистом озере купаться будем!
            - Забилась девонька, как горлица в силке, в руках безумца!  Испугалась!  Насилу её отняли у него!  И поняли люди тогда, что парень-то умом, видно, тронулся!  С тех пор то его и прозвали в посёлке заводские селяне Паней-Дёмичем!
            - А ты, баба, знала его? – пожалел родную душу малец.
            Ничего не ответила та ему, но близится конец истории, и одолевает частая зевота в кровати дошлого слушателя.  Смыкает веки навалившийся сон.  Клюёт носом в подушку, лёжа на боку неугомонный совёнок, но уж больно сладок хвостик у сушёной то в рассказе бабушкиной сорожки. 
            - После этого случая и стали посёлковые жители примечать! – журчит ласково, как ручеёк нежный голосок его нянюшки. – Что начал пропадать куда-то их недоумок, Панко то Дёмич!  Каждый год как, по расписанию уйдёт он в конце лета куда-то, и не видно его целую неделю, а то и боле! 
            - Вот где его всё это время Леший по лесу носит? – гадает между собою народ.
            - Никто не знает, а знать-то людям, уж ой как охота!  Вот и ждут его любопытные в посёлке заводские работяги, как манны небесной дожидаются терпеливо, когда ж он опять  возвернётся из тайги домой их пропащий лесной гулёна!
            - А чё такое манна небесная? – проклюнулось желторотое чудо.
            - Дар Божественный голодающим! – пояснила ему верующая душа.
            - А-а-а! – донеслось тоскливо из-под одеяла. 
            - Вернётся Паня-Дёмич через несколько дней домой, и не узнать его совсем.  Тихий и радостный, аж светится весь, как новогодняя ёлка, но главное, что он каждый раз, придя домой, оказывался помолодевшим каким-то.  Сколько лет уж прошло с того дня, когда он из болота один вертанулся, а он всё такой же молодой и не меняется вовсе.  Из года в год нисколечко не старится – ни одной морщинки не появилось на его лице!  Решили тогда на посёлке заводские мужики узнать, куда это он, их нестареющий юродивый тютя мотается каждый год, молодость свою сохраняя? 
            Дождались они очередного окончания лета, да и стали по очереди караулить, когда гулёна тронется в путь.  И вот рано утром глядят они, пошла их холщовая душа босоногой саженью землю мерять.  Шасть сторожко на окраине посёлка в кусты за прудом, где густо стеной разрослись они за околицей.  Тут и мужики за ним уже вслед.  А блудня идёт себе, никуда не сворачивает, прямиком туда, на  Кокшаровское болото, ну и следопыты за ним, в хвост крадучись.  Приготовили мокроступы, но видят мужики, что блаженный то идёт в лес, не замечая зыбкой болотины и никуда не проваливается.  Шлёпает босыми ходулями напропалую и в ус не дует. 
            Тут то и догадались народные дознаватели, что это и есть тропа забытая Вогулами, о которой они знали все, и которую проторил с испугу, убегая убогий.  Струхнули мужики и стали тогда по ходу засечки делать.  Так и дошлёпали сообща вслед за ним аж до самого Синего озера.  Смотрят из укрытия любопытные порты, а ихний убогий ходит и, не спеша, вокруг озера собирает и ест спелую ягодку морошку.  Набьёт сладкой радостью то полный  рот себе и, прожевав, блажит как иерихонская труба, приставив ладони к губам:
            - Я пришёл, царь Карась!  Выходи, супостат, на беседу! – и опять давай по полной царской ягодкой, наслаждаясь, баловаться. 
            - И так продолжалось это представление ровно три раза, как в сказках сказывается! – перекрестила лоб былинница. – А потом он, накричавшись и наевшись до сыта сладкого болотного лакомства, бултыхнулся лесная шлёндра во всём, в чём пришёл в Синее озеро и давай там в нём нырять, бултыхаться и плавать весело вразмашку, и совсем он полоумным дурнем мужикам не кажется. 
            Не стали тогда сопроводители  ходока дожидаться, когда он, царь Карась выйдет из воды на берег и заведёт с Паней-Дёмичем беседу.  Развернули свои оглобли не робкого то десятка заводские следопыты и сыпанули, поспешая, поближе к родному очагу назад.  И к вечеру, изрядно устав, они с новостями на пороге домов своих заявились.  И вот, ведь тут какая странная непонятка то с ними при этом приключилась.
            - Какая непонятка? – загорелись детские глазёнки.   
            - Ты слушай и не перебивай! – отмахнулась суровая нянька. – Следопыты искренне думали, что они всего лишь день по болоту за Паней-Дёмичем шастали! – продолжала она гнуть своё. – А оказалось, что только на третий день к его концу сумели они выгрести уже на посёлок из болотной трясины, Карасёвой погибели!
            - Ой как страшно мне, баба! – перевело дух полуночное дитятко.    
            - Вот с той поры и знает поселковый народ про эту тайную тропку Пани-Дёмича да ходить по ней очень опасается! – зябко закончила бабуся свою быль-небылицу-побасёнку.
            - А где он сейчас? – ухнула филином голова на подушке.
            - Кто? – не поняла его, сама уже засыпая, домашняя присказка.
            - Ну, Паня-Дёмич этот? – ввернул напоследок словечко, зевнув, полудрёма.
            - Хоть давно это было! – вздохнула родная душа. – Но поговаривают в народе, что дурачина этот до сих пор живой и невредимый!
            - Как давно, ба?  Скажи мне!
            - Да, почитай, уже с полвека и будет, как ушёл он однажды в лес и больше домой, в посёлок назад не вернулся!
            - А куда ушёл?
            - Думают, что на Синее озеро!
            - А чё он там делает?
            - Там, якобы и живёт в той самой со сгинувшими мужиками построенной заимке!
            - Зачем? 
            - Стережёт, наверное, вместо царя Карася его сладкую ягоду, болотную морошку! – от себя неуверенно предположила повзрослевшая в прошлом Надюшка.
            - А царь Карась?
            - На отдых, видно, подался злой супостат! – улыбнулась себе под нос притихшая в ночи былая красота. – Коли другим сторожем вместо себя обзавёлся!
            - На пенсию чё ли ушёл? – серьёзно уточнил было внучек.
            - На неё, похоже, на неё! – встала с кровати подуставшая матрона.   
            - А мужики? – с дрожью в голосе допытывался полусонный горемыка.
            - Какие мужики?
            - Ну те, с которыми Паня-Дёмич в первый раз на болото отправился?
            - А что мужики? – склонилась печальная головушка. – Мужики те так и загинули в лесу без следа!  И концов их до сих пор ещё не нашли!
            - И никто не знает, где они сейчас?
            - Никто!
            - И не искали их?
            - Да как не икали? – вздохнула баба. – Искали, – завершила она свою длинную, как и жизнь сама её личную повесть, – да только толку то што?  Ты спи давай, – огладила она на внучке его одеяло, – закончилась сказка!  Спи, дитятко моё неразумное, и ни о чём себе не думай! 
            - А царь Карась к нам домой не придёт? – во весь рот зевнул, соглашаясь уснуть, и слушатель полуночных баек-приключений.
            - Не придёт! – заверила его сама забота. – Спи спокойно, чадушко! – услышал Сёма последние слова и тут же в глубокий омут-сон провалился. 
               
            - Ну, спи, спи! – донеслось до уставшего работничка сквозь тяжёлую дрёму. – Всю жизнь так и проспишь, дрыхало непутёвое!
            Семён с трудом разлепил свои тяжелым сном спеленатые веки.  Перед ним, уткнув руки в боки, стояла Танька Вероника в белом как на работе халате и, скалясь, глядела, как на дурака, на развалившегося во всю кровать морского тюленя.
            - Ты чё, Тань? – удивился дремавший ластоногий зверь. – Случилось чего?
            - Случилось, случилось! – серьёзно ответила коломенская верста.
            - Ну не тяни уже, сказывай! – напрягся сонный объездчик постели. 
            - Я скажу тебе! – присела к нему подружка жены.
            - Вот и скажи.  Чё кобенишься то?
            - Я то ничё! – А, вот ты, чего? – всё так же таинственно продолжила гостья.
            - И я ничё! – начал терять терпение Сёмка. – Я, просто, уставши, спал!
            - Так и я о том же!
            - О чём?
            - О том, что ты всё проспал, утопив своё ухо в подушке!
            - Да ты как, вообще, сюда попала то? – пришёл, наконец, в себя одинокий засоня.
            - Через дверь! – всхохотнула ехидно Капкина свидетельница.
- Зачем? – мотнул головой непроспавшийся тугодум.
            И вдруг, не удержавшись, высоченная Танюха расплылась будто масленый блин на горячей сковороде.
            - Спишь и не знаешь, простофиля, что у тебя в обед сын родился!
            - Чё-о?! – вылезли глаза из орбит у состоявшегося родителя.
            - Сынок, у тебя севодня родился, папаша! – сквозь смех повторила свою новость на ходулях своих качаясь, вихлястая каланча. – Поздравляю!
            - С чем? – ещё не до конца проснулся засоня.
            - Да сын говорю, у тебя родился, Семён Аркадич! – повертела пальцем возле виска у своей головы шаловливая деваха.
            - Когда родился? – напрягся хозяин дома.
            - Ноне в обед! – донеслось до него.
            Наконец, сообразив, о чём идёт речь, новоиспечённый отец, вскочил, засопел, как и всегда засуетился, не зная, что предпринять.
            - Сколько времени? – машинально спросил он.
            - Пятый час вечера! – прозвучало в ответ. 
            - Надо же! – теснилось в сонном мозгу акустика. – Склянки пробили, а команды всё нет и нет!  И  чё ему делать?  И где этот чёртов царь Карась с его морошкой? – но, осознав что да как, он сразу спохватился. – Причём здесь какая-то морошка, у него ж сын родился, а он всё о пустом да о какой-то морошке думает!  Ну, не дурак ли ты, Семён, – укорил сам себя он и понял. – Значит, родился у него их долгожданный малыш!  Ты хоть видела сама мальчонку то? – вцепился в гостью взглядом Раскатов.
            - Видела!
            - Какой он?
            - Светленький! 
            - Значится, весь в мамку будет – жёлтая головка! – обрадел от полученной новости  обалдевший папаша. – Так, светлый, говоришь? – уточнил он у Татьяны ещё раз. – Точно?
            - Точно, точно! – ощерилась весело та. – Точнее не бывает!
            Теперь очумевшему полудурку предстояло решить: надо ли ему переодеваться или так бежать в роддом как есть.  Сунулся в спальню тупая пешня непонятно зачем.  Встал и задумался там деревянный идол.  Вернулся в большую комнату, не сообразив, зачем туда он ходил в спальню, и застыл, как вкопанный по середине, вращая обезумевшими глазами.
            - Чё это я?
            - Что это с вами, Семён-свет Аркадич? – вывела его из ступора блондинка. 
            Хоть и готов был, ошарашенный радостной вестью, случившийся папашка, к тому, что должен кто-то у него сегодня родиться, но всё равно, эта весть оказалась для него, как снег на голову спросоня, неожиданной.
            - А-а?! – не понял вопроса, ошарашенный вестью состоявшийся папаша. 
            - Ты чё блажишь то, отец? – не скрывая иронии, захихикала медработница.  Ты чё же вот таким мешком и хочешь пойти?
            - А как надо то?
            - Ну, не чучелом же!
            - Понял! – окончательно очнулся заводской электрик и снова двинулся в спальню.
            - Туфли не забудь надеть, кавалер! – крикнула ему вдогонку длинноногая оторва.
            Появившись в выходных брюках, в светлой с коротким рукавом рубашке навыпуск и в свадебных туфлях временный холостяк осанисто преобразился.
            - Ну как? 
            - Вполне солидный, молодой мужчина! – оценила внешний вид вестник радостных новостей.
            - По-твоему, годится?
            - Вполне! – заключила одобрительно белокурая вышка. – Сразу же видать, что это счастливый отец семейства!  Настоящий мужик, на люди не стыдно показаться!
            - Ну тогда пошли, отец семейства! – подхватил гонца под руку разряженный кочет, красавец супруг в связи с радостно-неординарным случаем.
- Пошли, – игриво взвилась вслед больничная заноза.
            Вывалилась парочка ходко во двор.  Полуденная жара на улице уже начала спадать, но не совсем.  Ещё чувствовалось раскалённое дыхание земли.  Запер хозяин дом на ключ со двора и молча вышли кум с кумушкой за ворота.  А навстречу им шли по улице люди, с работы домой возвращаясь, что означало окончание смены.  И все уставшие работяги, как  и полагается неторопливо вышагивали, надеясь на предстоявший ужин.
            - Выходит, не соврала Танька про время то? – мелькнула успокоительно мыслишка в голове заводчанина. – Не проспал ты свои склянки вахтенный старшина. – Ухмыльнулся бывший моряк в запасе.
            Словно подслушав мужиковские мысли, подружка жены остановилась, выдернула свою руку из-под локтя провожатого, сделала пару шагов в сторону и молча махнула ему, обескураженному ухажёру длинной клешнёй, прощаясь.
            - Ты куда это, Вероника? – удивился тот.
            - Ступайте-ка вы, Семён Аркадьевич, к жене в больницу один! – серьёзно ответила ему резвая попутчица. – Мне домой заскочить по делам ещё надо, захватить там кой-чего!  Я ж сегодня на дежурство с подменой остаюсь за Серафиму Ильиничну!
            - А чё у неё?
            - Да так, – махнула девонька рукой, – ничего особенного.  Сынок из армии в отпуск явился!  Свалился под утро нежданно-негаданно, вот и придётся мне за неё отработать!
            - Чё праздновать встречу будут?
            - А как же!
            - Ну иди, тогда иди, коли так! – согласился с ней неохотно напарник.
            – А где я там без тебя искать Капитолинку то буду?
            - Найдёшь!  Люди подскажут! – последовал ответ.
            - Какие люди?
            - Увидишь! – подняла руку не прощание подруга жены и бегом размотала высокие свои голенастые ходули в сторону родительского дома.
Оставшись один, сей отец названный сумасбродной Вероникой по отчеству в честь того, что у него родился ребёнок, медленно пошлёпал по направлению к единственному в городе родильному дому.
            - И чё я там увижу? – ворохнулись в мозгу у ходока пролетарские извилины.
            Жара на улице к его выходу из дома начала понемногу спадать, и едва ощутимый в воздухе ветерок лениво будоражил устоявшуюся незыблемость дневной духоты. 
            - Роддом!  Слово то, какое! – рассуждала отцовская душа, шагая на первую встречу с женой после её благополучного разрешения мальчишкой. – Дом, где все новорождённые детки обретают своих родителей! – усмехнулся про себя бывший гидроакустик. – Но где у них их с Капкой родители? – билась в сердце матроса лёгкая волна негодования и жалобы, – что у него, что у другой, не сыскать на этом свете, а ведь были когда-то!  Выходит, что и у их сынишки ни бабушек, ни дедушек не будет, и помощи от них никогда не дождёшься! 
            Зябко стало от этих невесёлых дум одиноко бредущему доморощенному философу.    
            - Ну, ничего! – не сдавалась в нём живущая мужицкая напористость и уверенность. – Мы и не такое с Капитолинкой видали! – закусила удила морская душа. – Сын – это ж не обуза!  Это продолжатель рода Раскатовых, свет в окне!  И теперь они сами с женой стали уже родителями, от этого и радость в их доме, умножась, поселится, потому как свой сын в этой жизни на свет появился, их желанное и счастливое продолжение в будущем!
            - Здорово, Семён! – прервал его размышления чей-то знакомый голос.
            - Здоров! – обернулся на приветствие застигнутый врасплох одинокий мыслитель.
            К нему, улыбаясь, подруливал Гошка Пахомов сменщик в бригаде.
            - Ты куда это, красавец, под вечер так нафуфырился?
            - Да вот иду!.. – замялся названный красавцем.
            - Уж не в роддом ли?
            - Туда! – признался обалдевший отче.
            - Неужели Капа твоя родила?
            - Родила сегодня в обед!
            - Поздравляю! – протянул руку товарищ по работе.
            - Спасибо! – пожимая рабочего краба, выдавил из себя улыбку довольный папаша. – Вот иду узнать, кого Бог послал!
            - Ты чё, ещё не знаешь, кто у тебя родился? – искренне удивился Георгий.
            - Да нет!.. – пожал плечами озадаченный новостью пеньтюх. – Вроде как сын!
            - Так сын или вроде?
            - Сын конечно! – изобразил опять улыбку, потревоженный в думах мыслитель.
            - А чё так грустно то?
            - Да устал, понимаешь, немножко!
            - Ну ты, брат, даёшь! – прыснул в кулак словоохотливый работяга. – Рожала жена, а устал, видишь ли, он!  Ну, мо-ло-дец!
            - Мы оба рожали! – серьёзно на шутку отреагировал Шишак. – Она в роддоме – а я в доме у себя на диване, мучаясь!
            - Так-то оно так! – согласился с доводом заводской приятель. – Ждать да догонять – хуже нет!
            - То-то и оно!
            - Ну с тебя тогда причитается, папка! – хохотнул на прощание радостный сменщик.
            - С нас не заржавеет! – полетело ему в ответ. 
            На том и разошлись двое встретившихся тружеников завода.
            - Смотри не забудь! – донеслось до Семёна сквозь его туманные мысли.
            - Не забуду! – включился в думы свои заново идущий на голгофу мудрец. – Ну вот чему так рад, улыбаясь чужому счастью, посторонний человек? – начал снова пытать ум и душу новоиспечённый папаша. – Ну родился ребёнок, но не у него же!  А он рад!  И чему рад этот человек – не понятно? – повисали в голове Семёна непростые вопросы. – Может быть, так устроено всё человечество, что появление на свет, где бы ни было, новой жизни – это всеобщая радость, и совсем неважно, кто и у кого родился?  Важно то, что появился, вылупился на белый свет живой и здоровый пупс – маленький человечек! – рассуждал по дороге в роддом, озадачившись смыслом жизни, Раскатовский ум.
            - Но почему они тогда эти самые люди-человеки, сколько существует цивилизация, всякий раз радея рождению новой жизни, при этом продолжают убивать друг друга зло и без всякой жалости, в розницу по одному, так и оптом сотнями тысяч сразу? – роятся тихо в голове у мужика дурные мысли, долбят по кумполу тупым долотом по его деревянному черепку.
            - А не глубоко ли, ты, отче, ныряешь? – остудил размышленца внутренний голос. – Того и гляди, не выплывешь?  Головушкой тронешься, чё тогда?
            - Капитолинке, однако, придётся после родов и дальше декретный, так сказать, себе отпуск продлять! – вернулся в русло действительности хозяин семьи. – Одна с малышом в доме будет нянчиться, а ему придётся вкалывать за двоих!  Но всё равно получается, что с деньжатами то будет у них пока туговато, а вот покупать то им ещё о-го-го как много чего надо будет!  Ребёнок будет расти, и расходы на него будут увеличиваться! – подсчитал все семейные капиталы на ходу предстоящий посетитель женской обители. – Ну и пусть! – на ходу быстро в уме прикинул он все в семье предстоящие доходы, сравнив их с будущими расходами. – Базарные цены с домашними не сходятся! – ощетинился в душе Семён. – Но я разберусь! – упрямо решил он. – На куски разорвусь, но никогда не позволю, чтобы мой сын когда-нибудь и в чём-нибудь, нуждался!  Если надо – буду и в две смены мантулить в цеху или найду на стороне подработку!
            - Осилишь ли, куманёк, задуманное наспех? – усомнилось слегка мужицкая натура у заводского работяги.
            - Осилю! – ответил ей упрямый старшина второй статьи. – И Капитолинке я раньше срока выйти из декретного отпуска, не позволю!  Как положено – так пусть и будет!  Мать должна быть постоянно рядом с ребёнком! – нащупал правильный курс электрик Раскатов и ходко двинул в сторону родильного дома.
               
            Сам роддом – длинное в форме печатной буквы «Г» оштукатуренное, кирпичное на два этажа с большими окнами окрашенное в серый цвет здание, с торца поперечной малой части которого располагался приёмный покой, где пришлось ему, будущему отцу чуть ли не в драку рано утром сдавать на больничную койку свою на сносях роженицу Капельку в эту чисто женскую для мужчин закрытую обитель. 
            Горячая голова надеялся, что там, при входе в дамскую богадельню он встретит ту же самую, как бочонок упитанную бабульку, которую видел он, когда солнышко, просыпаясь, озарило горизонт.  Он и думать то даже не думал, что там на посту вполне может оказаться уже и совсем другой человек.  Поспешая, данный полководец сложных, запутанных мыслей и не заметил, как дошёл туда, куда так целенаправленно стремился.
            - Однако! – увидел он открывшуюся ему картину. 
            Перед окнами родильного дома стоят то тут, то там мужики и переговариваются со своими жёнами через эти настежь распахнутые большие окна, а те в свою очередь, тяжело навалившись молоком переполненной грудью на их деревянные крашенные подоконники в пёстрых больничных халатах из фланелевой тёплой ткани, не столько как бы слушали, о чём интере6суются, стоя внизу, их мужья, сколько, скупо удовлетворив всё их отцовское, естественное любопытство о новорождённых, всё больше выспрашивали о том, как у них обстоят там без хозяйки в их доме дела.  И не спроста возникали у женщин на этот счёт то подобные вопросы.
            Им известно было, что все мужики не только в их городе, но и во всей стране, хоть в первый, хоть и в очередной раз, став отцами, отмечали это знаменательное событие в их семье.  Кто-то праздновал, радуясь прибавлению в семье, скромно в кругу родных и тихо, не привлекая к себе внимания, а кто-то с размахом шумно в окружении друзей и знакомых товарищей.  Но каждый поступал так, как позволяли ему собственный характер, личная по жизни ответственность доступная наличность в кармане и присутствие разума в голове. 
            Так ещё исстари в народе повелось, что появление на свет ребёнка в семье – это то событие, которое требовалось отмечать, обмыть, так сказать, на счастье у новорождённого пяточки его.  А пока жёны, разродившись, лежали в роддоме, папашки честно соблюдали древний обычай.  У кого то эта дань прошлому имела короткий срок за столом и у себя на кухне, у кого-то целый день в питейном заведении, а у кого-то и целую неделю с загулом на всю округу, не зная границ.   
            Вот бедные бабоньки то и беспокоились, зная про этот заведённый не их мужиками обычай, но их же мужьями и соблюдаемый.  А мужчины, знай, гнули своё.  Отнекивались, с неохотой отвечая жёнам на вопросы про дом или вовсе отмалчивались, пропуская мимо ушей неинтересную для них тему, допытывались большей частью о самочувствии жены и их новорождённого чада.  Талдычили в голос, стоя внизу счастливые родители, глуповато добиваясь у своих мамашек приятных для отцовской души подробностей. 
            Так и протекал между двумя, в данный момент супругами, неспешный их разговор о делах семейных под тихий шелест листвы, ненавящивый аккомпанемент роддомовского сквера.  Лето.  Тепло.  И обитые железом врата священного эдема, сиречь входа в женский рай, были настежь открыты – заходи, кто хочешь, кому сюда надобно.  Но желающих туда войти, что-то среди присутствующих у жён под окнами мужчин не наблюдалось.   
            Но матрос самоуверенно, круто заложил свой курс прямо в чрево роддома, надеясь встретить там у входа утрешнюю санитарку, но вынужден был разочароваться, потому что у входа на стуле сидела вовсе не та, утрешняя кубышка, а совсем другой архангел Михаил – благообразного вида пожилая женщина.  Небольшого росточку, худенькая лицом, чем-то смахивающая на иконку, телом пышная, как одуванчик, но не тучная в белом, но не по
росту длинном халате, с едва покрытой головой и короткой под мальчика стрижкой.
            Эта новая дежурная бабуля напоминала Семёну нахохлившуюся от дневной жары, как от дневного света полярную сову, которая, оседлав у входа стул сидела и вертела туда, сюда головой, шарахаясь взглядом по сторонам, – караулила вверенную ей роддомовскую пристань в двухэтажный курятник. 
Вот к ней то и направился, наплывая большим военным кораблём на специальный
медицинский швартовый пирс бывший флотский старшина, намереваясь выяснить, что да как тут у них в этом доме деется.
            - Вы к кому, папаша? – осведомилась вежливо мягонькая пампушка.
            - Я к жене! – отрапортовал ей вошедший посетитель.
            - Понятно, что не к тётке! – прощебетала миролюбивая клуня. – Как фамилия?
            - Чья? – хрипло отзвонила корабельная рында.
            - Ну не моя же?
            - Лихой папаша назвал.
            - Когда поступила? 
            - Севодня утром!
            - Щас глянем! – встала со стула и прошла внутрь деловая Клава. 
Вернулась, неся в руках толстый в твёрдой непонятного цвета обложке журнал учёта.  Раскрыла его там, где между страниц выпирала, торчав вместо заложки ручка и стала медленно вести по записи своим коротким, как варёная сосиска, пальцем, – Ра-ска-то-ва.  Да!  Есть такая, – оторвала взгляд от журнала и улыбнулась новая дежурная. – Девочка у вас родилась, папаша! – ещё
шире расплылась она сладкой патокой. – Поздравляю!
            - Какая девочка? – опешил Семён. –А мне сказали, что мальчик у нас!
            - Да чё вы тут мне голову морочите, мужчина? – обиделась благообразная клуша. – Вот у меня здесь чёрным по белому написано Раскатова, а напротив её фамилии и данные о том, что девчонка у вас родилась четыре кило триста грамм весом!
            - Странно! – усомнился ошарашенный гость. – а в какой палате она лежит?
            - Кто? – не совсем поняла божий одуванчик.
            - Ну, не тётка же!? – съехидничал морячок, подражая хохлатке.
            - А! – дошло до той. –В третьей!  Как и все на втором этаже! – уткнувшись носом в журнал, уточнила превратный постовой.
            Выйдя на улицу, обескураженный супруг остановился и стал искать, где эта третья палата находится.  На стене здания, где происходил неспешный обмен новостями промеж роженицами и их мужьями, в окурат над окнами первого этажа кем-то с немалым ростом масляной краской разного цвета были старательно намалёваны большие и корявые, будто китайские иероглифы цифири. 
            Недовольный прежним слогом утрешнего гостеприимства носитель собственного счастья на руках, сразу заприметил эти разномастные каракули на серо-бурой штукатурке.  Сориентировался, как учили, подошёл как и все, встал под окно и гаркнул, что было силы, приложив свои ладошки рупором ко рту:
            - Ка-пи-то-лин-ка! – позвал он.
            Но в ответ на зычный призыв его никто в намеченном им окне не появился, и тогда ходячий граммофон повторил свою попытку, добавив звуку.  И снова в ответ лишь глухая тишина и пустота в окне.  Тогда в третий раз, осерчав, рявкнул сколько есть силы в лёгких мощной сиреной, как подводная лодка при входе в порт из похода, матрос, взбудоражив в округе не только роддом, но и все прилегающие к нему улицы и переулки.   
            - Сеня, я здесь! – услышал крикун вдруг в ответ откуда-то из далека негромкий ему знакомый голосок.
            Оглянулся удивлённо на расслышимый голос пушечный громобой и увидел совсем в другом конце этого изуродованного цифрами вытянутого здания свою родную и милую кнопку – радость ненаглядную.  А та, высунувшись почти всем своим похудевшим телом в широко распахнутую створку окна и держась одной рукой за остеклённую раму, другой она, неуклюжая черепаха в казённом халате махала неловко, привлекая к себе мужнино, с непонятной стороны на улице кричащего, внимание.
            - А мне сказали, что ты в третьей палате тут лежишь! – подбегая к окну с любимой, виновато признался неудачливый посетитель роддома. – Вот я и стал там звать тебя!
            - Как это в третьей! – теперь уже удивилась жена. – кто тебе такое сказал?
            - В приёмном покое, бабка дежурная!
            - Ошиблась она! – успокоила мужа жена. – я в седьмой палате нахожусь!
            - А родился то, кто? – не удержался от вопроса обманутый сторожихой родитель.
            - Тебе разве, не сказала Татьяна? – потеряла дар речи Капитолинка. 
            - Танька то сказала! – с недоверием признался муженёк.
            - Так чё ж тогда ты спрашивашь?
            - Потому что бабка в приёмном покое твердила мне, что девчонка!
            - Чего? – опешила кормящая мамаша.
            - Девочка! – заверил её ничего не понимающий супруг.
            - Да ну её, Сеня!  Не обращай внимания! – махнула рукой после родов немножко на лицо подурневшая пигалица. – как ты там, дома то один справляешься?
            - Я то?.. – вздохнул её благоверный. – Нормально!  А ты-то как?
            - Не ты, а мы, глупый! – поправила своего недотёпу папашку новоиспечённая мама, – и мы тоже в полном порядке!  Всё у нас нормально!  Не беспокойся! 
            - А вот у бабки, похоже, уже ненормально! – осерчала, взбунтовавшись, морская, да и скорая на расправу душа, требуя справедливости. –
            Я ей устрою головомойку! 
            - Ты чё это, медведушко мой, удумал? – всполошилась не на шутку Капелька.
            - Ща! – успокоил её правдолюб. – Я скоро! – и припустил к приёмному покою.
            - Сеня! – настиг ходока взволнованный голос супруги.            
Но торпеда уже пошла.
            - Так кто говоришь у меня, уважаемая, родился? – вперил свой взгляд в брехливый бочонок из-под фикуса оскорблённый разоблачитель. 
            - Ну чё за народ? – взъерепенилась роддомовская нянечка. – Ты им одно говоришь, а они тебе опять – давай за рыбу деньги!
            - Нет, ты скажи! – наседал обманутый отец. – Ты доложи мне, старая кукла, кто тут у меня сегодня народился?
            Дежурная кубышка в халате немножко обиделась.  Её, похоже, никто ещё за всю её долголетнюю службу в медицине так дерзко и беспардонно не обзывал.
            - Я ж тебе русским языком сказала, что девчушка! – покрылась розовыми пятнами белоголовая сова, не замечая ходящие желваки скандального, по её мнению, посетителя.
            И тут у матроса сорвало кингстоны.  Он подошёл к рассерженной охраннице этого роддомовского общежития, обнял её аккуратно под пухлые локоточки, приподнял слегка от больничного пола и переставил в сторонку, как что-то такое ценное, но мешающее тут пришедшим людям в повседневном обхождении.
            - Вот здесь тебе, говорящему истукану и место! 
            У пожилой женщины от такой наглости челюсть отвалилась в немом удивлении да так и осталась, зависнув надолго, раззявив открытый рот, и только когда обнаглевший хам и нахал, с точки зрения упразднённой им с поста санитарки, пробежал уже по коридору на первом этаже почти половину, она вдруг заверещала на весь роддом, как пожарная сирена. во время войны.
            - Карау-ул!  Мужик в роддоме!  Задержите его!  Помоги-ите!