Душечка

Борис Курцер

Памяти моего сына Юрия Лакаева посвящаю

Душечка

рассказ

     Сплетня про Чеховскую гимназию, якобы попавшую под снос, быстро облетела Таганрог. Дворы, дома  и даже подворотни слухам, как всегда, верили - не верили, но они  крутились на языке у всевидящих,  всезнающих, не давали им закрыть рты.  Хотя и простой народ волновал  неудобный вопрос, что на самом деле стряслось?  Власти попытались утолить любопытство  каплей правды, которая сводилась к тому,  что,  во-первых,  аварийная  школа построена впритык  к Чеховской гимназии, во-вторых, что плавающие подземные  грунты разрушали фундамент той школы, и она, власть,  готова что-то предпринять.
     В конце  концов, губернатор выделил деньги  на разборку здания  и предложил подыскать другое место под новое строительство. Но кривотолки  не умолкали.  Одни - с  пеной у рта  утверждали, что площадку расчищают для  блатных богатеньких. Им, якобы,  жалуют людное место для развития их бизнеса. Ведь рядом центральный рынок. Других мучила фантазия вокруг любителей словоблудия, мол,  для них решено  открыть дискуссионный клуб. Пусть там выпускают пар… Словом,  память о той, исчезнувшей по воле судьбы современной гимназии, мелькнула на таганрогском небосклоне  и, казалось бы, не оставила  следа.  Но лица, кому предписано заниматься образованием, нашли разумный путь -  объединили две школы в одну. И родилась гимназия со старыми и новыми  учителями  и учениками. Такое пересечение не проходит бесследно. Оно, на первый взгляд,  не очень ярко  выбивается из общей жизни, тем не менее, насыщает её впечатлениями и размышлениями.

I

     Мимо внимания учителей не прошла мальчишеская страсть  знакомиться с  новенькими ученицами. Пацаны устремляли свои симпатии  с такой  поспешностью, точно приближался конец света и надо успеть удержать землю под ногами.  Девчушки  красотой и обаянием действовали сильнее конфет «Финики в шоколаде с миндалем», мармеладов и тоника, который в последнее время моден у ребят. Гимназисты  таращились на девчонок, как на нашествие инопланетянок. А красавицы отвечали им загадочными смешками.  Как бы там ни было, но негромкое притяжение усиливалось. Тем более, одни барышни блистали  юными  фигурками  и напоминали  невест на выданье, другие - в лёгких  блузочках вперемешку со школьными белыми накрахмаленными сарафанчиками представляли прилежных учениц,  третьи -  терпеливые, ждали,  к чему приведут  затянувшиеся молчаливые смотрины. В этой суматохе нашёлся субъект, более других привлёкший внимание  половины  школы. Им оказалась Юля (за глаза просто Юлька)  Вертинская из одиннадцатого «Г» класса.  На переменах  мальчишки  не пропускали  ни одного  её движения,  горячо шепталась. Юлька  чувствовала  внимание и, чтобы никого не обидеть, была приветлива со всеми.
     Любимчик учителей  Даниил Колёсов  по  школьным понятиям  лучший:  отличник, к тому же  красавчик,  тоже терял рассудок от Юльки и постигшего его чувства не скрывал.  Всегда перед ней, когда она проходила мимо, намеренно  громко крутился  на  высоких каблуках модных иностранных  туфель с расчётом, что их скрип  долетит до неё, и она обратит на него внимание. Обычная  взволнованность Даньки  выражалась громко:
     -  Нефертити!
     Юля действительно была из того племени. Бархатные глазки с загадочной задумчивостью на смуглом личике и смоляные волосы с золотисто-медным отливом, сплетённые в толстую косу, вызывали восхищение. Вздохи приятеля, одноклассник и вечный его подкольщик Гера Литвинов притворно щурил глаза, пытаясь как бы получше разглядеть её,  и с придуманной дрожью в голосе тянул:
     - Твоя…  о-ч-е-р-е-д-н-а-я-я?!
     Данька  бил себя в грудь, пытаясь доказать, что  любовь на вечные времена. Кто-то  хлопал товарища по его тугому плечу боксёра - разрядника и подчёркнуто демонстрировал свою осведомлённость:
     - Нефертити была  супругой  древнеегипетского фараона.  Гла-а-в-н-о-й!
     - Тем более! - Данька по-военному, как учил на занятиях военрук  Пётр Сидорович,  выпрямлялся,  поднимал гордую голову с  задранным и без того кверху носом, излагал,  -  мы и есть фараоны!
     В кругу подружек Юля  щебетала птичкой, радующейся теплу. А Даниил ломал голову  над возникшей задачкой,  как  бы  рассеять   пелену тумана, окутавшую его.
     События, связанные  с  любовями, придали  забот  учительскому собранию.
     - Ускоренное  взросление детей  многие товарищи, и я в том числе, считаем  дурной модой,  -  на  педсоветах повторяла  новая заведующая учебной частью, она же учитель химии, малоподвижная, напоминавшая трактор, Серафима Григорьевна  Пронькова, -  приходится опасаться, чтобы подобное перекати-полю, без всяких усилий  не перекинулась модой на всю школу.
     Такого рода опасения  присасываются годами  и запаковываются  под ключ, а ключ  специально или случайно теряется. Хочешь – не хочешь,  считайся  с обстоятельствами. Серафима Григорьевна горячо  отстаивала  свою  точку зрения:  природа  дарует каждому своё время, намекая на то, что у выпускников всё впереди. Что впереди, никто не оспаривал,  только ребячество, порой, теряется за  ухабистой  дорогой.
     Долгожитель  старой школы, учитель русского языка и литературы Раиса Петровна Красникова, тоже  высказывалась по этому поводу, однако  отстаивала права ребят. Она, порой,  говорила такое, что не укладывалось в обычное понимание.  Школу считала седьмым небом, где совершаются чудеса, которые являются во сне, а потом долго остаются наяву, что учебный процесс напоминает  неповторимую  мелодию ветра, вольно гуляющего  по просторам школьного двора, и  свежестью насыщающего  юные головы.  Она была за  то, чтобы  без оглядки на учителя ребята могли  выражать себя,  тянулись  друг к другу, как к необходимости. Её убеждения, как и её саму,  некоторые учителя считали  не от мира сего.
     Перед единым государственным экзаменом у Раисы Петровны, классного руководителя,  волнение за свой  класс  приближалось  к  критической точке, особенно по математике. В прошлом году прислали выпускницу института, аспирантку, но Красникова  не  то, чтобы не доверяла молодой учительнице, ей хотелось самой приобщиться к подготовке «питомцев», как любовно называла своих гимназистов. Можно удивляться,  по какому-такому  праву учитель русского языка и литературы берётся за математику. Объяснение  простое. Её всегда тянуло к чему-то недоступному. Хотя,  давно известно, в жизни  достаточно много несовпадений. Она жила надеждами, и не исключала,  что тот, из рук вон выходящий час, настанет. Так и произошло. Одно время  в школе не хватало учителей по математике, Красникова  решилась на трудный шаг -  поступила на физико-математический факультет своего института,  получила  второе образование. С тех пор  изредка замещала заболевших. А свой класс для неё был всегда особенным.
     На дополнительном  занятии  по  подготовке  к  единому  госэкзамену  решила разобрать Бином Ньютона. После уроков оставила тех, кто пожелал. Такими оказывался весь класс. Рвались даже из параллельных.  Но для них не хватило места, да и завуч косо поглядывала на  «странную» инициативу «русистки».
     - Зачем вам это? – недоумевала она.
     - Господи, Бином Ньютона - уникальное открытие, – искренне отвечала Раиса Петровна, - я  много раз повторяла и утверждаю, он воспитывает у ребёнка ответственность, самостоятельность, к тому же, развивает логическое мышление. Разве мало? - Раиса Петровна говорила, как всегда, медленно, делая ударение  на  свои важные принципы, паузами вызывала к ним интерес.  Класс, молча,  орудовал шариковыми ручками, которые  превращали звуки на бумаге в  инструментальную симфонию торжества  очередной новости из области математики.
     - Возведение  двучлена в степень по формуле разложения Бинома Ньютона, - она подходила к доске, писала формулу и объясняла, как использовать  таинственный Бином в обычной  жизненной ситуации. - Треугольник, позволяющий находить нужные коэффициенты, изобрёл Блез Паскаль, - подчёркивала она, - кто такой Паскаль? – тут же задавала вопрос и советовала, - в интернете  найдёте  биографию  великого французского математика.
     Даниил Колёсов не пропускал дополнительные занятия, хотя параллельно занимался с репетитором и тянул на золотую медаль. Он чувствовал свою исключительность, как мог, пользовался ею. Снисходительности  не скрывал не только к товарищам, но, частенько, и к учителям, демонстрируя превосходную память и начитанность. По причине своих габаритов, не вписывался в размеры стандартной парты. Для себя он присмотрел в  школьной кладовке стол. Верные ему - Артём Ветрогонов и Аркаша Левоный притащили его. А одноклассник Гера Литвинов, меткий стрелок на острые словечки за такую преданность Дане называл их пажами и присвоил им имя «Авквадрате». Братва такое имя приняла, и оно быстро привязалось к ним. Кстати сказать, Артём с Аркашей на него охотно откликались. За тем столом теперь сидел Даня. Гера Литвинов посмеиваясь, называл его одинокой гармонью.
     У Колёсова Раиса Петровна остановилась, опёрлась рукой  о его стол. Даня посчитал, что классная специально «приземлилась»  около него и на виду всего класса с дерзким  нахальством положил свою лапу на белоснежную  пухленькую  ручку  Раисы Петровны.  Класс тут же уловил его вольность. Замер. Ожидалась реакция самой классной. Как ни странно, она  задорно хохотнула:
     - Как весел грохот летних бурь,
Когда, взметая прах летучий,
Гроза, нахлынувшая тучей,
Смутит небесную лазурь
И опрометчиво-безумно
Вдруг на дубраву набежит,
И вся дубрава задрожит
Широколиственно и шумно!.. Правда, Даниил? - Раиса Петровна намеренно назвала Колёсова полным именем.  Она, видимо, имела в виду ещё что-то, но, тут заговорил он, тоже стихами:
     - На сцене Плаха, всё фатально.
Беда должна была случиться,
Я пересёк границу Тайны
За это надо расплатиться.
     - На экзаменах по литературе, - пошутила Красникова,  отошла от стола и продолжила урок.
     После звонка школьный коридор напоминал  вокзальную площадь, где  люди толкаются,  сбивают  друг друга, только бы к чему-то прибиться. Класс собрался в кружок и  наперебой  обсуждал  Колёсова. А тот, как именинник, гоголем ходил  вокруг, но в  этих, казалось бы, гордых шагах,  улавливалось что-то тревожное. Даня в силу своего характера, не хотел в этом признаться самому себе, только повторял придуманное:
     -  Ударил в голову кипяток.
     - Господа, теряем человека! – хохотал  Гера Литвинов.      
    Стихи  Раисы Петровны, а читала она Тютчева,  вызвали  не только восхищённое молчание ребят, они тут же прилипли к их язычкам, а  строка  «Как весел грохот летних бурь…»  - в одночасье  стала крылатой. И повторялась с восторженным визгом.
     Вольность Колёсова не то, чтобы расстроила  учительницу. Она помнила его  пятиклашкой, когда он попал к  ней. Как рос. В школу приводила его мама, боялась, чтобы сыночка не обидели.  Даня был по росту выше всех почти на две головы, но очень неуклюжим. Пацаны частенько давали ему тумаков. Ответить боялся. Прятался за спину мамы. Чтобы поверить в  себя, кто-то подсказал  ему  поступить  в секцию бокса. Тренировки увлекли. В седьмом классе Даня показал себя - на перемене врезал  старшекласснику за то, что тот наступил ему на ногу и не извинился.  Поднялся скандал.  Родители пострадавшего требовали наказания. Мама Колёсова гнула свою линию. Этим временем Даниил снова отличился - побил девятиклассника за то, что тот пытался заговорить с девочкой, которой симпатизировал он, Колёсов. Даниил становился неуправляемым, а Раиса Петровна близко к сердцу приняла эту историю и не знала, что предпринять. Потом всё-таки нашла, что сказать:
     - Жил на свете удивительный человек, солдат и поэт. В годы войны он потерял зрение, но не сломился. Я имею ввиду Эдуарда Асадова. Вот его стихи:
     - Как легко обидеть человека!
Взял и бросил фразу злее перца…
А потом, порой, не хватит века,
Чтоб вернуть обиженное сердце…
Она перепробовала многое, чтобы повернуть Даню к пониманию и посоветовала:
     - Не знаю, поймёшь или нет, но выпусти из клетки своё сердце, и тебе, и всем станет легче.

II

     После окончания урока, перед выходом из класса,  Раиса Петровна любила совершать обряд, с годами ставший  для неё традиционным, порыться в сумочке, найти зеркальце, пудреницу, помаду,  освежить  лицо, поправить на груди  воздушный синий платочек,  украшавший  общий   костюм,  громко задвинуть  за собой стул,  взять  под мышку журнал, в руки портфель, кинуть на плечо  кожаную  сумочку, постоянную свою спутницу, и направиться в учительскую.
С чьей-то лёгкой руки этажный коридор называли вестибюлем. Ей нравилось  шагать  по нему в учительскую, видеть гимназистов,  на минуту прижавшихся к стенке и уступающих ей дорогу.  Их, притихших,  она обычно  благодарила  одобрительным кивком  головы. Живая школьная площадка  действовала на неё успокаивающе не столько от закончившегося  урока, сколько от того, что, наконец-то, после вопросов, споров или напряжённой работы над новой темой,  она возвращалась в своё обычное состояние, которое  называла активным  одиночеством.

     Когда вошла  в учительскую, там  стояла  тишина,  будто специально кем-то приготовленная для отдыха учителей. Они  ещё не возвратились  с  уроков. Раиса Петровна  села за стол, свободный от  бумаг и книг. Степаныч-завхоз - тесно придвинул его  к  подоконнику, за ним  удобно сидеть, не напрягаясь. Распахнула окно. Вишнёвые деревья, посаженные классом несколько лет назад, ворвались  в комнату душистым  тёплом, каким  пахнет весна  и пробуждается  после зимней  спячки настроение. Они светились  белыми  одеждами, напоминая хоровод, который через минуту-другую расступится звонкой песней. Ощущение праздника всколыхнуло её. Она расстегнула кофточку с оранжевыми весёлыми цветами и, завороженная  красотой, замерла, не в силах заставить себя что-то делать. Наконец, всё-таки бегло окинула  расписание уроков.  Нашла классы, где предстояло поработать завтра и, не отрывая взгляда  от  сада, прикрыла  ладонью лицо.  Вишни  не исчезли, а остановились в глазах.  Чтобы подольше удержать чудесное видение, она ещё сильнее прищурилась, что прибавило бодрости. Под этим впечатлением собралась домой. Но  у дверей столкнулась  с  Проньковой. 

В своём кругу учителя звали её просто Сима, а гимназисты присвоили оригинальное имя Аждвао  с  учётом двух подбородков.  Серафима Григорьевна  - человек  с загадочной  педагогической насмешливостью, которую не сразу поймёшь, то ли  восхищается, то ли осуждает. А другой раз, когда долго украдкой смотришь на  неё, начинаешь думать, насторожена,  даже кем-то напугана. Красниковой  Серафима показалась возбуждённой. Не скрывая поспешности, она наклонилась  и  таинственно что-то прошептала. Смятые слова  трудно было разобрать, Раиса Петровна попросила повторить. Серафима придвинулась ещё ближе, захлебнулась  астматическим своим дыханием:

     - Мне показалось… ваш класс вылетел…из потревоженного гнезда.  Что-то горячее витает в воздухе.  Я поняла…, - она сделала паузу,  вопросительно глянула на классную руководительницу в надежде вызвать любопытство, но Раиса Петровна молчала. Нетерпение Серафимы взяло верх, она, выстрелила с ноткой обиды,  -  вы-ы-ы!
     - Хорошо или плохо? – на ходу отшутилась Раиса Петровна. Ей было уже известно,  что у этого человека  природное чутьё  узнавать всё первой. Серафима  глянула  в зеркало на платяном шкафу  у окна, поправила причёску,  и, отметив, что с внешностью всё в порядке, доверительно пояснила:

     - Похохатывают!
     - Поинтересовались бы,  почему, - Раиса Петровна  приостановилась,  мягко посмотрела на неё.  Серафима, присела на диван, вплотную придвинутый к двери  учительской:
     - У нас в химии это называется  реакцией вида. Когда одни и те же исходные вещества, одновременно реагируя между собой, образуют  разные продукты.
     - В школьных отношениях химические реакции частое явление, - засмеялась Раиса Петровна, застегнула  кофточку,   переступая порожек. Ей не хотелось продолжать разговор, она лишь напомнила:

     -  Молодость воспринимает всё, как ей хочется, а не как  хотелось бы нам. Хуже было бы, если бы они стояли оловянными солдатиками во фрунт и козыряли: «Вашество,  приказание исполнено!»
     Серафима Григорьевна не ожидала такого откровения, лицо  её  застыло,  будто к нему прилепили  маску строгости:
     -  Но,  вы  же знаете, вольность, какую завоевала для себя сегодняшняя школа,  не всегда педагогична. И потом, вам всё равно, вы  увольняетесь на пенсию.

     Слово «увольняетесь» больно ранило Красникову, она  удивилась Серафиме,  ещё сравнительно молодая женщина, всего сорок лет, а с таким древним взглядом, приостановилась:
     - Дело наживное.  Сегодня – я, завтра – вы. Круговорот воды в природе, - помолчала, раздумывая, продолжать или нет, всё-таки добавила, - мы варились бы в том же котле, если бы на минуту стали выпускниками. Он, этот котёл,  вечен для взрослеющих мальчиков и девочек.
     -  Звучало ваше имя! -  недовольно  буркнула Пронькова.
     - То, что ученики помяли моё имя, меня не особенно тревожит, - глазами улыбнулась Красникова, надеясь успокоить  Серафиму,   -  они на этих примерах учатся.
   
     Завуча передёрнуло, точно её укололи:
     - Примерах?! Я вас не понимаю, Раиса Петровна!
     -  Меня не смущает весёлая популярность. Пусть будет так! - заметив, что в  учительскую перекочевал  школьный шум,  Красникова  поманила рукой Пронькову.
     - Выйдем на воздух! -   она собралась высказать  ей то, что накипело от навязчивой  и чрезмерной  осторожности.

     - Зачем на воздух, вот мой  кабинет, - Пронькова  ловко прокрутила ключ, который торчал под ручкой двери рядом с учительской. Вошли. Маленький кусочек свободной площади, отвоёванной у коридор, ухожен в школьном стиле. На стенах разные диаграммы, связанные с химией, столик, примкнутый  к  основному, ковровая дорожка.  Глаза сразу натолкнулись на портрет великого Менделеева над её столом.  Под ним в рамке очень крупно его слова: «Школа-это мастерская, где формируется мысль подрастающего поколения, надо крепко держать её в руках, если не хочешь  выпустить из рук будущее». Раиса Петровна положила свой портфель на столик, присела без приглашения, кивнула на портрет учёного:

     - Наша работа  сродни  канатоходцу.  Сделал  неверный шаг,  улетишь в тартарары. Он об этом!

     Серафима, не выпуская из рук сотовый телефончик,  теряющийся в ладони, отодвинула со скрипом стул, села за свой стол:
     - Человеческие ошибки  имеют свойство повторяться  и быть всегда в ходу.
     - Ненароком на голову сядут, это вы имели в виду? – Раиса Петровна внимательно посмотрела на завуча.  Серафима  не скрыла удивления:
     - Вы считаете, демократия в том виде, в каком нам предлагают, полезна? - лицо её покрылось  красными пятнами, - Душечка,  -  она учителей награждала этим именем, - хотите нравиться детям, а это не всегда оправдано. Дай вам волю, устроите из школы бордель.

     - Душечка – героиня рассказа Антона Павловича Чехова, - Раиса Петровна поправила на груди  платочек, который от их горячего разговора сбился в сторону, - свою любовь отдавала безвозвратно, а мы надеемся на взаимность, - Пронькова  резко бросила в стол свой сотовый, он с обиженным звоном  тупо стукнулся  о  что-то:
     - По-моему,  вы перегибаете палку.
     Красникова вздрогнула, видимо, слова достали  её.  Лицо пробили капельки  пота, она спешно потянулась к портфелю, достала салфетку, промокнула  лоб, нос, щёки, вытерла руки и, не найдя урны,  возвратила  комок бумаги  в портфель. Встала, подошла к портрету Менделеева, рассматривала, как бы разговаривая  с ним, наконец, повернулась к Серафиме:

     - Высказывание Менделеева, по-моему,  вы  укоротили до абсурда, что школа - мастерская, которую надо крепко держать  в руках? – она тревожно глянула на неё, -  с таким подходом, далеко пойдём, - успокоиться  не смогла, - по мне, дети, присланные оттуда, - она кивнула на небо, - ангелы, - заговорила  с некоторой заторможенностью, - приходят к нам для обновления, чтобы…чтобы  принять уроки  терпения…, - подумала и добавила,  - прощения…, сочувствия.  Утвердить их  в себе для новой жизни здесь. На земле!

     Взволнованный голос Красниковой подействовал на завуча. Она поняла, взяла  крутые обороты и,  чтобы сгладить горечь, тронувшую  обеих,  сказала:
     - Мечтать не вредно.
     Красникова  тихо прошептала:
     - Помните,  у Евтушенко: «О, господи, как сгиб её плеча мне вмялся в пальцы голодно и голо и как глаза неведомого пола преображались  в женские, крича! Потом их сумрак   полузаволок.  Они мерцали тихими свечами… Как мало надо женщине – мой  Бог! - чтобы её за женщину считали». Не улавливаете? Это равноценно тому, что мы не любим себя и отдаёмся дикому прошлому.

     - Поэзия поэзией, а надо соблюдать дистанцию и не сюсюкаться  с детьми,  -  Серафима сочувственно посмотрела на учительницу. В  её взгляде Красникова улавливала больше сожаления, чем  понимания. Серафима  отодвинула ящик своего стола, порылась, наконец, нашла только что брошенный  сотовый,  склонилась к свету, бегло пробежала по циферблату, стараясь разобрать буквы, проговорила,  не отрываясь от занятия:
    - Аксиома не требует доказательств!

    Раиса Петровна остановилась на ковровой дорожке, осторожно прикрыла дверь, поправила на плече сумочку и стала медленно спускаться по лестнице. Упрёк Серафимы  задел её.  «С одной стороны, она права. Ведь, действительно, без дисциплины и порядка далеко не уедешь», - убеждала себя, но через какие-то шаги снова навязчиво лезла в голову другая фраза: «Во фрунт!»  «Палочная дисциплина. Какой, к чёрту, полёт мыслей!» Так разговаривала  сама с собой, оправдывая и не оправдывая случившийся разговор, корила свою наивность, долгие годы, изматывавшую её совестливостью и обязательностью. Теперь настали новые времена, умные люди называют их дурацкими, а неурядицы принимать близко к сердцу, вообще  считают дикостью.

     Домой добиралась долго. Много останавливалась, отдыхала. Уже  совсем разбитой  открыла дверь. Зашла, Прибрала разбросанные по комнате игрушки сибирского кота Мурзика, когда-то приблудившегося, покормила. Разогрела чайник. Выпила чашку кофе, просмотрела «Таганрогскую правду». Наткнулась на статью о художественной самодеятельности школы Геры Литвинова. «Писучий, чертёнок! - похвалила, - здорово показал внутренний мир самодеятельных артистов. Молодец! Почти в каждом номере печатается. Когда только успевает».

     Гера Литвинов  попал к ней в пятый класс мальчиком,  с примечательной  растительностью на голове.  Она у него безмятежно вилась, как у барашка, не поддаваясь расчёске и рукам, пытавшимся  её усмирить.   И сам он был таким же упряминьким,  немногословным, скорее, молчуном, однако  с мечтательными глубокими глазами. На летних каникулах поразил её. Всем классом они посетили Октябрьскую  площадь, молодую в сравнении с другими историческими.

     - Здесь когда-то был рыбный базар. Разве не  чувствуете рыбный запах?  -  вдруг спросил Гера  с таким восторгом, что до Раисы Петровны и вправду дошёл  рыбный дух.
     - Так ты кусаться, окаянная? – слышит полицейский надзиратель Очумелов, – начал он наизусть читать рассказ Антона Чехова «Хамелеон», - ребята, не пущайте её! Нынче не велено кусаться, - Гера остановился, перевёл дыхание, -  Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трёх ногах и оглядываясь, бежит собака..., - увидев, что приятели окружили его и учительницу, Гера смутился, глядя на Раису Петровну, добавил:

    - Могу ещё.
    - Расскажешь в классе, - успокоила  она его, но, тронутая интересом  к Чехову, рассказала детям, какой был тот рыбный базар:
     -  Представьте, большие каменные корпуса для лавок и мастерских, бакалейные, питейные заведения. Здесь собирался весь город. На этой площади имел бакалейную лавку Павел Егорович, отец  Антоши.
     - А он любил рыбалку? – вдруг спросил Гера.
     - Кто, он? – не поняла она.
     - Антоша.

     Его ответ потряс учительницу.  В  Гере  Литвинове она уловила родственную  душу, тянувшуюся до всего.

     - Думаю, если и приходилось рыбалить, - погладила она его по курчавой голове, - то очень и очень редко.  С раннего утра крутился Антоша в отцовской лавке, помогал ему торговать. О рыбалке рассказов его не читала, за исключением может «Злоумышленника», который для рыбалки откручивал с рельс гайки на грузила. А о море рассказ есть - «В рождественскую ночь». 

Кстати, герой его - помещик Литвинов, твой однофамилец,  может даже дальний родственник с Богудании, - загадочно улыбнулась, - со своей рыболовецкой  артелью ушёл он, как пишет писатель, на промысел.  Рыбаков застала непогода  и  забросила    в сторону от Таганрога «вёрст пять-десять»,  думаю, к селу Петрушино или  на Золотую косу. На берегу мужа-помещика ждала молодая жена и в тревоге надеялась на чудо. Чудо свершилось. Муж пришёл, а дальше, найди рассказ,  прочти и  готовься нам рассказать.

     Многое, что легко давалось  сверстникам,  Гере,  как и ей когда-то,  доставалось  после  отчаянных упражнений  с самим собой.  Он прихрамывал на одну ногу. При рождении врачи неудачно приняли его у матери. Иной раз,  приятели донимали  вопросами,  как он  всего добивается. Их поражало  его умение, точно циркача, брать  за переднюю ножку стул из тяжёлого дерева и поднимать  на вытянутой руке. Они не догадывались, эти фокусы давались после отчаянных физических упражнений…

     Раиса Петровна листала газету и думала: «Кажется, город замер. «Таганроженка» пишет: «трамваи  ходят редко, перебои с водой, городской бюджет в  дефиците... что-то повторяет чеховские времена. Видимо,  временные трудности всё-таки по исторической  традиции постоянны».  Прилегла. Опять в голове возник разговор  с  Серафимой.  Ведь  Красниковой хотелось справедливости, а  завуч её  не услышала. «Я не дома, а в пересыльном вагоне куда-то доставляюсь и жду, что со мной будет сегодня, завтра, всегда», - подумала она.  Прислушивалась к себе. Беспокоила противная боль в левом боку. «Может принять нитроглицерин?» - подумывала  и решилась. Нашла таблетки, сунула  под язык.  Сердце  не давало опомниться, давило так, что  плечо и  рука отваливались.  «На погоду!» - вздохнула, положила  под язык ещё одну таблетку. Такое состояние испытывала, когда менялась погода. И  сейчас холодный ветер раздул гардины, пахнуло сыростью,  Раиса Петровна  поднялась, еле-еле добралась до окна, прикрыла его. Как-то сразу  пошёл дождь. Он  звучно  хлестал  стекло, точно  за что-то отчитывал. «Природа повторяет нас, учителей», - усмехнулась  она, и вызвала скорую помощь.

                III

     Чтобы растопить  напряжённость, какая обычно выжимает все живительные соки у старшеклассников при подготовке к Единому госэкзамену, школьный комитет организовал дискотеку.  В спокойной обстановке такие праздники готовятся заранее -  расписываются  развлечения, викторины, конкурсы, игры. А  в этот раз обстоятельства подтолкнули к ускоренной программе. Ребята больше  всего дожидались танцев.  Они приближали мечты к действительности, заводили новые дружбы. Школьное начальство, мудрое начальство, оно и  учителей не забыло – распределило, кому,  за кем  и за  чем  присмотреть. Как раз Красникова отпросилась у лечащего врача дома привести себя в порядок, естественно, не  удержалась от соблазна зайти  в школу.  Здесь настигло поручение  -  и не простое, а чтобы,  по возможности, сдерживала ретивых мальчишек, особенно Колёсова, «который  вечно  со своими фокусами».

     Дискотеку проводили, как всегда, в физкультурном  зале. И на этот раз он разрывался громкими разговорами, суетой ожиданий, словом, праздничным шумом, каким насыщаются такие торжества. Музыка  рвалась по-спортивному,  дерзко, мальчишки и девчонки заразительно балдели, выделывая немыслимые выкрутасы.  Даня Колёсов не то, чтобы слился с этой толпой. Можно было подумать, что специально выделяется элегантностью и подчёркнутой аккуратность, но это не так – он ни один день занимался  танцами, ходил в специальный кружок. Волосы гладко причёсаны, костюм без единой складочки, туфли из гладкой кожи – всё - по вкусу. Вместе с Катей Мирской из десятого «Б»  класса он «вышивал» быстрый танец на самой главной разметке, разделяющей  баскетбольную площадку на две равные половины, как бы показывал, как надо. Смотрелась пара  великолепно. 

Даня брал ростом и  спортивной выправкой,  Катя  в  этом рисунке напоминала ту самую Золушку, попавшую на бал по воле случая. Она сражала милой хрупкостью и смущённой  улыбкой на кругленьком личике, мол, я здесь ни причём, это он придумал. Даня нежно держал её  за спинку, а она своей ручкой доверчиво опиралась на его плечо и, повторяла  движения так искусно, что мелкие их шажки не замечались:   они  предоставили им волю  и,  почувствовав свободу, ноги  делали  всё, что им хотелось:  не передвигались по паркету, как называют пол  танцоры,  а  летали. Полёт  захватил  воздух, который крутился вокруг них. Лёгкие размашистые фигуры, превратились в одно целое.  Сумасшедший ритм  поднимал зал  на невидимую высоту. Забавный  танец перекинулся на «публику». Мальчишки и девчонки, воспламенённые музыкой, старательно топтались на месте, напоминая  славную заготовку виноградного вина в наземных чанах.

     Раису Петровну пара тоже заворожила, где - то читала о таком  танце, что он нынче очень моден в России. Музыка оборвалась, как и началась,  неожиданно.  Она увидела Серафиму Григорьевну, пробивавшуюся к  Колёсову.

     - Поразительно! – восклицала  та так громко, что её восхищение, подобно танцу,  разнеслось по всему залу,  -  где научился? - она не замечала, что машинально  гладит Колёсова  по плечу, а он,  рассеянно отвечая на её вопрос, глазами  кого-то ищет.  Тут подошли Авквадрате.  Они, как пионеры,  всегда  готовы на минутный  подвиг во имя друга.

     - Доставить? – по-своему оценил озабоченный взгляд Колёсова  Артём, он  знал, секрет Дани.
     - Да, чего спрашивать, пошли! - толкнул его в бок Аркаша, - одна нога здесь, другая там.

     - Мальчики, подождите, -  Серафима  Григорьевна  не  давала Колёсову сосредоточиться. Он продолжал  глазами искать Юльку Вертинскую.  Его озабоченность замечалась  в суетливости, которую скрыть никак не мог: точно конь ретивый из сказки про конька-горбунка, семенил ногами.

     - А научиться можно? – пыталась отвлечь  его внимание Серафима Григорьевна. Этот разговор, услышанный случайно, напомнил Красниковой её резкое: «Дай вам волю, устроите из школы бордель». «Сима, - захотелось крикнуть ей  так, чтобы та услышали, - красота спасёт мир!»

     - Конечно, можно,  -  рассеянно отвечал Даня, всё ещё не замечая Авквадрате,  и продолжая вертеть головой, -  надо  только  захотеть. Танец  не требует особого  умения,  - намекнул,  чтобы она  не отчаивалась, - движения довольно просты.

     - Попробуем? - пританцовывала  завуч, прижимая коленки, будто именно им не терпелось включиться в учёбу.   Раиса Петровна, увидела, как Пронькова навалилась на Колёсова, пытаясь поймать лёгкость и вышагивать  в  такт  музыки, однако сбилась и топталась на его ногах. Обучение закончилось, когда залом завладел нежный баритон  Вити Драганова  из  десятого «А»  класса.  Любимая нынче песня «Как  упоительны  в  России вечера»  завоевала  танцующую публику и ведущий вечера  объявил:

 - Белый танец. Девочки приглашают кавалеров.
     Даня  уже на автомате  вертел головой: Юлька, где ты, Юлька!  Между тем,   в этом горячем котле  невесты таяли на глазах.  И он понимал, что-то уходит от него, но ещё не терял надежды, что она подлетит и, пружинисто притормозив, скажет:
     -  Вот и я!

     Но Юлька… Даня, наконец-то, нашёл её. Она  отошла от подружек  и направилась в  его сторону. «Наконец-то!», - облегчённо вздохнул он. Раису Петровну поразила  сосредоточенность Колёсова,  он весь находился  в своём желании, как будто потонул в нём и готовился к чему-то очень ответственному.  Она не могла поверить, чтобы  так  мог отключиться  юноша  от недавней прекрасной музыки, владевшей им, затуманить себе  голову  до такой степени, что не замечал  даже лиц  своих товарищей. Он был в том самом оцепенении, которое  заманило его в тайны и  не давало расслабиться. А  Авквадрате  уже направились в её сторону.  Неожиданно, с  оттенком обиды, Даня приостановил их:

     - Пусть сама подойдёт!
     А  Юльку, как не странно,  какой-то волшебник повёл в другую  часть зала.  Она прошла мимо Дани, не взглянула на него.
     - Гордячка! – обиженно крикнул ей вслед Аркаша, точно её невнимание касалось его самого, - подумаешь!

     Юля не слышала этих огненных  слов, а быть может, не хотела их слышать, хотя, конечно же, её поступок, если его так можно назвать, тянул  на событие:  девчонки никогда не проходили просто так  мимо красавчика Дани. А здесь, видите ли…
     - Пошли! – Артём решительно дёрнул Аркашу за руку, - доставим!
     - Да, постойте вы! – поняв  своё напрасное ожидание, приостановил их  Даня, - она не придёт.

     Он  с досадой перемалывал дикую картину, как Юлька,  расталкивая попадавших на пути танцоров, добиралась к пацанам у шведской стенки, дожидавшихся «дам». Наконец,  дотянулась. До… Геры Литвинова. «Гера! «Так вот кто примагнитил! - отчаяние одолело  Даню, - он же танцевать не умеет. Как она с ним!»

Этим временем Юля протянула Гере руку. Даня, Раиса Петровна, да и сам Гера, откровенно говоря, были поражены. На лице Геры застыло смущение. Он  не успел сообразить, как дальше действовать, нога вечно подводила, но всё-таки послушно двинулся  за Вертинской. «Близость Юли выветрила из него всякие слова», - заволновалась Раиса Петровна. Холодок пробежит по учительнице, видимо, то же самое испытывал и Гера. Она  увидела, что руки его потеряли твёрдость, которая поражала всех, а сейчас не способны управлять. Разочарование  охватило её: вроде  бы  легонько прикасался  к девушке, а они лихорадочно ищут, куда бы деться. Дрожат.  Вначале не поняла, что с ним, Но вот он  попытался крепче взять Юлю за талию. Тревога у учительницы отлегла. Однако,  новое волнение  охватило её, когда он попытался  в такт музыки сделать очередное движение. Оно не получилось.

Опасаясь наступить на беленькие  Юлины туфельки,  Гера стал  на носки. « Укрощает  хромоту», - подумала Раиса Петровна.  И  Юля  поняла. Нежная осторожность появилась в её мягких шагах. Поворачиваясь, то в одну, то в другую сторону, Гера захлебывался волнением. Чтобы как-то вырваться из  этого  плена,  громко покашливал,  надеясь, что  так доберётся до уверенности. Но она где-то задерживалась. Не обращая внимания на нерасторопность, Юля вела его по залу. И тут неожиданно спросила, отогнав смущение:

     - Ты болельщик футбола?

     Вопрос долетел до Раисы Петровны, когда они проплыли мимо.
     - Болельщик!  –  весело ответил Гера, обрадовавшись, что, наконец-то, справился с волнением, - а почему спрашиваешь?

     Она удивилась:
     - Мой брат игрок городской  футбольной команды, разве не знаешь?
     - Нападающий Вадим  из московского «Динамо»! Твой…
     -  Брат!
     - Ну и новость!

     Их разговора дальше Раиса Петровна не слышала, но он  интересен.
     - А это твой репортаж про пансионат для пожилых напечатали в «Таганрогской»?
     - А что?
     - С душой написал. Куда собираешься поступать?

     - Мечтал о море. Попытаюсь в университет на журналистику.
     -  Интересная профессия!
     - Думаю, да. А ты?
     - Я по стопам мамы. В медицинский. Хочу выучиться на педиатра.
     - Знаешь, как переводится Сахалин?  - неожиданно спросил он.
     - Понятия не имею.

     - Чехов утверждает,  по-монгольски это  скала чёрной реки. Японцы Сахалин называют  Карафто или Карафту, что означает китайский остров. Но о праве первого исследования его говорили только наши - русские.

     - Ты влюблён в остров?
     - Я прочитал «Остров Сахалин»  Чехова и  заболел им. Так хочется  побывать там. Когда-то давно спросил у классной, любил ли Антон Павлович рыбалку. И вот в его книге нашёл ответ. Он сравнивал сахалинских бычков с  нашими, азовскими. Раз сравнивал, значит,  держал в руках, а раз держал в руках, значит, ловил.

     - Железная логика! - улыбнулась Юля, продолжая водить Геру по залу. Этим временем Артём и Аркаша, поражённые её выбором, решили девчонку проучить, стали пробиваться к паре.  Раиса Петровна  сразу разгадала  намерение  дружков.     - Артём! – окликнула одного из Авквадрате, - подойди, пожалуйста!

     Тот послушно приостановился.
     - Окажи любезность,  -  почему-то краснея, попросила  она, видимо, ругала себя за невольную просьбу, - не подбросишь  домой за  сумочкой, а потом в больницу? Она знала, в школу он приезжает на родительском автомобиле. Артём  с некоторым разочарованием  ответил опущено:
     - Можно.

     Конечно, отказать своей учительнице не мог, ведь пустяковое дело прогнать пару  километров на «Мерсе».  И вот сосредоточено вёдёт машину, земля под колёсами навевает вечную дорожную мелодию. А Раисе Петровне слышится голос Вити Драганова: «На том и этом свете буду вспоминать я, как упоительны в России вечера». «Она совсем не молодежная, - подумала, - просто славная на слух, а слова для нас, стариков». Артём тоже озабочен. «Любезность», произнесённая классной, взволновало его:

     - Вроде бы всё, что делаем и есть любезность?

     Раиса Петровна прислонилась к боковому окну, надеясь, что  оно освободит от тяжести, которая вдруг навалилась на неё, ответила  загадочно:
     - Знаешь, Артёмка, один известный герой говорил: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Ты с  Аркашей об этом позабыл, полагая, что делаете другу добро.  А добро, как и любезность,  тогда добро, когда оно в чистом виде, - сказала и почувствовала облегчение. Редкие ямки на пути подбрасывали автомобиль, и он, как игрушечный зверёк на приборной панели, мягко покачивался,  с той самой загадкой, которая требовала ответа на вечный  вопрос  о простом, что не всегда легко понимается. Освещённое  шоссе напористо лезло  под колёса,   подтверждая истину, что  законы в жизни пересекаются.

IV

     Раиса Петровна появилась в больнице под впечатлением школьного вечера. Её ждали. Она была пятой в случайном коллективе, палату интересовало, как там школа без неё, старой  учительницы.

     - На своём месте, – затараторила больная, одержимая своими школьными желаниями, - какие они разные нынче, дети, впрочем, и мы такими были. От нас нисколько не отличаются. Только  практичнее.

     Прилегла. Закрыла глаза. Ей привиделся физкультурный зал. Гера Литвинов  в лёгком танце. «А  ведь так  переживала  за тебя, - подумала  с тайной радостью, - ведь ты для меня свой ребёнок,  мечтала о таком сыне.  Но бог не дал,  ни мужа, ни ребёнка.

     Майская ночь взяла палату сном. Раиса Петровна раньше прошла эту процедуру.  У окна она наслаждается морской тишиной. Небо усыпано звёздочками, Луна притаилась в морской тёмной глади, чтобы никому не мешать.  Издалека доносится натужный рокот быстроходного метеора. Раиса Петровна представляет его, несущимся за горизонт. Когда гул стихает, возвращается на кровать, долго возится, выискивая удобное место, чтобы провести остаток ночи в покое. Закрывает глаза, довольная, проваливается в глубокий сон. Вместе с классом на том корабле  несётся к Луне. Рядом ангел с мелом в руках лёгко расписывает формулу Бинома Ньютона. «Возведём двучлен в десятую степень и пропишем вашу жизнь», - говорит он так убедительно, что ребята за ним выводят цифры в своих тетрадях с любопытством и явным ожиданием чуда…
 
     На другой недели Красникову  выписали  из больницы.  Домой возвращалась  городским парком.  Работающий народ  вскапывал землю, обрезал деревья,  свозил в кучу мусор. Распаковывались аттракционы, посыпались гравием дорожки и тропинки к ним. Через кроны деревьев пробивалось солнце, от его вызывающей силы  парила земля, и зелень, распустившаяся  под  лучами,  блестела  так, что рябило в глазах.