О пользе коньяка

Она. Последняя отрада.

Давно это было. В другой жизни, что ли.

Особенно хорошо это выходило зимой, когда парижский вечер сгущался рано, а на стеклах оседала мелкая, колючая изморось. В такие часы тоска по покинутой России подкатывала к горлу особенно густо и сладко. Тогда я брал с полки всё ту же початую бутылку. До дна было жалко, но и откладывать уже некуда.

Лимон я нарезал без спешки — не тонко, по-купецки, и не грубо, а с той истовой обстоятельностью, какую позволяешь себе лишь в глубоком одиночестве. Стакан доставался тот самый, граненый, пупырчатый, с родинкой на донышке. Привезенный с собой в чемодане, как последняя горсть родной земли. Я наливал в него совсем немного — треть, не больше. Иной раз мне казалось, что в этой крепкой, соломенно-темной жидкости растворена сама жизнь, какой она задумана была Господом: терпкая, жгучая и прозрачная до дна.

Процесс этот — от первого глотка до того сладостного онемения в кончиках пальцев — мог затянуться на час, а то и на два. Я не пил, а вслушивался в напиток. В неспешном круговороте этих глотков был для меня сейчас единственный смысл.

И вот она, эта странная, почти чуждая мне прежде, легкость бытия.

Где-то за окнами оставался чужой, негостеприимный Париж со своим равнодушным говором и липким страхом завтрашнего дня. А здесь, за столом, тишина обретала голос. Все дневные обиды, вся бедность, вся тоска по утраченному отечеству — всё вдруг уходило, отслаивалось, таяло, как тот самый лимон на языке. Оставалась лишь ясная, чистая печаль — сестра мудрости. И заряд на день грядущий: не бодрая лихорадка молодости, но твердая, спокойная уверенность, что если уж терять, то с достоинством, а если жить — то чувствуя вкус каждого прожитого часа до самого донышка.