Выбор выбора

- Ой, девчонки, такой стол накрыли, - вино скользнуло по хрустали бокалов и свернулось в водоворот на дне. Почти черное, пьянящее августом этого года, когда виноград собирали и давили Никины руки. - Давайте, выпьем за нашу свободу. До дна.
Арсен поднял бокал и двинул его по направлению к серединной линии бокала гостьи, платиновой блондинки, Никиной подруги. И как он до сих пор не знал, что такая подруга у Ники есть? Такая фигура, такие глаза – почему в разводе? Какой дебил ее отпустил? Он так и спросил у Тамира, сразу после знакомства: какого хрена? Что с этой Аминой не так? Тамир усмехнулся и туманно предсказал: тут либо обломаешь зубы, либо тебе их выбьют, не лезь. Для Арсена это было красной тряпицей. Не как для волка – ограничительная флажок, как для быка -красный флаг вызова. На Кавказе таких женщин не отпускают, она должна быть чья-то. Может, да, за нее пару зубов выбить и придется. Или потерять. Будет моя после этого вечера, точно. Сладко сжало за сердцем и пульс отдался в висках и на пядь ниже пупка.
Женщина посмотрела ему в глаза и легкой усмешкой разбила весь ход событий в его голове:
- Я не пью.
- Как?...Нет, так нельзя – за нашу свободу…
- Свободу поддерживаю. Но пить не буду. Не хочу.
Над столом повисла неловкая тишина. Все возбуждение слилось в один момент. Арсена захлестнула холодная расчетливая ярость. Он прищурился:
- За нашу свободу? Не хочешь?
Блондинка подняла стакан с водой, и глядя ему в глаза залпом выпила:
- Вода из нашего горного родника. За нашу свободу.
Тамир беззвучно смеялся. С ней, этой безумной подругой Ники, все было всегда так предсказуемо. Восстающие на нее мужчины, и она с битой отбивающая их надеждам бошки. Он знал Амину уже лет пять – а понял так вообще в первые пять секунд: никому не доверяет и верит в сказки. Опаленный единорог.
За пять лет было много всего: пару раз они привозили ей и ее детям продукты, когда Ника узнала, что они голодают. Голодают и молчат. Пару раз уже Амина сама врывалась посреди зимы с одеялами, обогревателями и одеждой, когда их с Никой дом обнесли. Вынесли вообще все. Был так вообще эпичный случай - вынесла во время облавы на глазах практически всего отдела прокуратуры его оружие с висяками, зашла через черный ход за солью по-соседски, поболтала с опером, продемонстрировала, что в банке соли ничего кроме соли нет и поинтересовалась, можно ли Нику от этого дела отмазать, раз ее муж такой дебил, такой дебил... Потом лечила его отбитые той же прокуратурой почки. Просто: потому что Ника ее подруга, а он ее муж.
А один раз Тамир доставал ее из ледяной ванной, зажимая криво почерканные артерии. Хорошо, что той зимой было холодно, а она все еще боится боли и режет не глубоко.
Улыбнувшись Амине через стол, Тамир поймал себя на мысли, что относится к ней как раньше относился к сестре, которую убили во время сентябрьского наступления. Он старался не думать о той женщине, привязанной за ноги к танку, избитой в обрубок плоти на глазах у ребенка, просто за то, что она стала женой человека другой национальности и веры.
Тамир знал – что у его сестры был выбор, она могла остаться жива, могла решить, что ее сыну на подобное смотреть не стоит. Выбор был между ее танком и ее же выстрелом сыну в голову. Избавься от щенка или дохни, и пусть он смотрит. Милосердие или крайняя жестокость?
Эта шальная Амина сделала бы такой же больной выбор, он не сомневался.
Верит в сказки и не выбирает себя. Опаленный брошенный единорог.
- Оставь ее в покое. Не хочет – пусть не пьет. – Он повел бровью. Скулы Арсена вспыхнули. В глазах плескалось подозрение, что Тамир сам спит и с блондинкой и теперь дразнит его.
- Ну, знаешь… Как можно на Кавказе не пить за свободу? За победу ты тоже не пьешь? – Арсен снова поймал взгляд женщины. – Совсем?
Она неопределенно пожала плечами:
- Почему? Когда хочу – пью.  Сейчас – не буду.
- Нет, я не понимаю.. Ты на антибиотиках, что ли?.. Или лиса кусала – и от бешенства колешься?
- Нет, я просто не хочу. Есть буду – пить нет.
Чувствуя, как разогревается в ладони хрусталь, и одновременно перестает парить на столе снятый с шампуров шашлык, Тамир поморщился:
- Ой, да задолбали … Давайте уже выпьем, кто хочет, - и он на правах хозяина встал и произнес длинный красивейший тост. Остальные тоже встали, включая непьющую Амину
Это древний Кавказ поднимает каждый раз из уважения к тостующему. Тут нельзя хотеть или не хотеть встать, не зависимо от того пьешь ты или нет, женщина ты или мужчина.
- Я тоже не хочу пить… - Тихо произнесла было Ника, наклонившись к его плечу, после очередного додна-тоста.
- С ума сошла? Пей, давай.. – Муж любил ее пьяненькую. Тепленькую, на все согласную. Они поженились, когда Нике было шестнадцать, а ему двадцать два – первое время раскрепостить ее получалось только так, а потом у него вошло в привычку. Запах вина, ее заторможенные движения. Можно просто погружаться в доступное тело и ни о чем не думать.  – Она гостья, ей можно. Ты хозяйка, как ты не будешь пить? Арсена обидеть хочешь?
Ника вздохнула. Амина слышала их диалог от и до, несмотря на бубнеж своего ухажера под боком. Она смотрела теперь на Тамира со странным выражением, крутила на пальце платиновый локон.
Она знала Тамира уже лет пять – а поняла так вообще в первые пять секунд: отрицает собственную боль и верит в то, что если игнорировать, то будет не больно.
За пять лет, что они были знакомы - было столько всего. Тамир был шаток, при всей его брутальной уверенности в правильности принятых решений. Истинное положение вещей говорило об обратной стороне категоричной однозначности. Перед глазами Амины проходил сценарий жизни без выбора. А выбор был даже у нее - женщины за чертой традиционного общества, где устои муж - жена незыблемы. Ника из подростка с нездоровой тягой к спирту –  гены со стороны отца оказались сильнее принципиально трезвой наследственности матери – разваливалась в алкогольное ничто. Несколько раз была в завязке. Глядя на Амину, это было ей сделать не сложно. Один раз не пила целых полгода. Как раз те полгода, которые прокуратура отбивала Тамиру почки. С возвращением мужа Ника принимала канву привычного пути. Он подливал, она пила. После опрокинутого вина, она пускалась во все тяжкие. Муж спал на горячей постели, а ее несло доказывать себе и всему миру что-то значимое, проступающее болью в зыбком в алкогольном тумане. Я что-то значу, меня можно любить не в качестве забвения. Не только из-за забвения. Амина не раз вытаскивала подругу из сомнительных компаний. Череда нелюбимых любовников, всех как один похожих на Тамира голосом, внешностью или еще черт знает чем. Пьяные разборки с метанием цветочные горшков и порванные ушные мочки. Обворованные из куража ювелирные и угнанные тачки. Амине можно было позвонить в любое время дня и ночи, и она срывалась спасать бьющуюся в истерике Нику. Просто: потому что Тамир одной зимней ночью целовал глаза и руки и не отходил от двери в реанимацию, пока чертыхающийся врач не выгнал прочь, а Ника его жена.
Она держала волосы Нике, слушала ее несвязный ранящий бред и думала о том, как Тамир в голос плакал, вытаскивая саму, Амину, из ванной. Как бесконечно верил, что его Ника отсыпается у неё после очередного скандала, а не на заднем сидении очередного залетного гастролера, который дарил возможность выбора трезвого кайфа, но не был тем, кого Ника любила.