Лев Толстой о счастье

Из дневника Льва Толстого за 1881 год:
"Старался чувствовать себя счастливым. Трудно, но можно".

Несколько его цитат:

«Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал, только когда мне было 13 или 14 лет, но мне не хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная».

«Не могу преодолеть сладострастия, тем более, что страсть эта слилась у меня с привычкою. Мне необходимо иметь женщину… Это уже не темперамент, а привычка разврата. Шлялся по саду со смутной, сладострастной надеждой поймать кого-то в кусту», — отмечал писатель.

«У себя в деревне не иметь ни одной женщины, исключая некоторых случаев, которые не буду искать, но не буду и упускать».

Ну а Софья Андреевна же никак не хотела мириться с сексистскими высказываниями мужа, из-за чего у них постоянно возникали конфликты и портились отношения. Как-то в своём дневнике она писала:
«Вчера вечером меня поразил разговор Л. Н. о женском вопросе. Он и вчера, и всегда против свободы и так называемой равноправности женщины; вчера же он вдруг высказал, что у женщины, каким бы делом она ни занималась: учительством, медициной, искусством, — у ней одна цель: половая любовь. Как она её добьётся, так все её занятия летят пра­хом».

«Вышел Лев Николаевич, услыхав, что я шевелюсь, и начал с места на меня кричать, что я ему мешаю спать, что я уходила бы. И я ушла в сад и два часа лежала на сырой земле в тонком платье. Я очень озябла, но очень желала и желаю умереть… Если б кто из иностранцев видел, в какое состояние привели жену Льва Толстого, лежащую в два и три часа ночи на сырой земле, окоченевшую, доведённую до последней степени отчаяния, — как бы удивились добрые люди!», — писала потом несчастная в дневнике.

Старался чувствовать себя счастливым.
 Трудно, но можно.
 
(Лев Толстой)

Дневниковые записи 1881 года — удивительный документ, обнажающий чудовищный разрыв между образом «великого старца» и реальным, противоречивым, порой жестоким человеком.
Если смотреть на них не как на разрозненные цитаты, а как на единое полотно, перед нами предстает глубочайшая личная драма, развернувшаяся на фоне духовного кризиса Толстого.

Двойной стандарт «опрощения».

В это время Толстой проповедует аскетизм, целомудрие, уход от плотских грехов.
Однако собственный дневник выдает полное бессилие перед физиологией.
Он пишет о «привычке разврата» и «сладострастной надежде поймать кого-то в кусту» — и тут же формулирует правило: «У себя в деревне не иметь ни одной женщины, исключая некоторых случаев, которые не буду искать, но не буду и упускать».

Поразительная логика: он осуждает «грех» в теории, но в быту оставляет себе лазейку для случайных связей, снимая с себя ответственность за «непоиск».
Для жены, которая видит это лицемерие, такое положение вещей становится невыносимым унижением.

Сексуальный вопрос здесь напрямую смыкается с философским.
Софья Андреевна приводит его аргумент: «у женщины, каким бы делом она ни занималась: учительством, медициной, искусством, — у ней одна цель: половая любовь.
Как она её добьётся, так все её занятия летят прахом».

Для Толстого женщина — существо, движимое исключительно инстинктом продолжения рода, не способное к высшему духовному служению (в отличие от него самого, который, будучи одержим тем же инстинктом, пытается его «перерасти»).
Для Софьи Андреевны — не просто жены, но переписчицы его рукописей, управляющей огромным имением, матери тринадцати детей, интеллектуалки, — это утверждение было оскорблением, отрицающим саму ее личность.

Особенно шокирует сцена, описанная ею. Толстой выгоняет жену посреди ночи на улицу за то, что она «шевелится», мешая ему спать.
«И я ушла в сад и два часа лежала на сырой земле в тонком платье. Я очень озябла, но очень желала и желаю умереть».

Это 1881 год — время, когда Толстой уже пережил духовный перелом, отрекся от «насилия» в теории, но в семье его раздражительность (на фоне отказа от привычной жизни, мяса, охоты) достигает апогея.
Его собственная фраза «старался чувствовать себя счастливым. Трудно, но можно» звучит почти издевательски на фоне того, что его счастье достигается ценой доведения жены до желания умереть на сырой земле.

Эти дневники показывают: они оба были глубоко несчастны, но каждый по-своему.

Толстой страдает от невозможности достичь идеала святости — плоть оказывается сильнее духа.
 Свое внутреннее бессилие и раздражение он вымещает на ближайшем человеке. Софья Андреевна страдает от одиночества.
 Она видит, что для мужа перестала быть личностью, превратившись в досадную помеху его пути к Богу или в объект «половой любви», который он то ищет, то отвергает.

Эти записи — не просто история семейной ссоры.
Это иллюстрация того, как великая литература рождается из глубоко нездорового быта.
Толстой пытался проповедовать всепрощение, но в 1881 году он не сумел проявить его даже к собственной жене. Она, неся крест его сексуальных противоречий и философского эгоцентризма, стала одной из первых жертв его «опрощения».
И их дневники остаются не только свидетельством гения, но и беспощадным напоминанием о цене, которую платят те, кто оказывается слишком близко к свету чужого костра.