В. И. Немирович-Данченко. По Волге. От автора

В. И. НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО

ПО ВОЛГЕ (начало)

(Перевод в современную орфографию Светланы Федоровой)

НА СТРАНИЦАХ КНИГИ. Немирович-Данченко В. И. По Волге  (очерки и впечатления летней поездки). Санкт-Петербург: И. Л. Тузов. 1877. -XII, 404 с.

ОТ АВТОРА (От автора //...С.III-VI)

Прежде всего мои очерки - не полная картина Волги, во всех отношениях. Это - ряд впечатлений и сцен, наброски туриста, два раза, объехавшего Волгу с Каспийским морем включительно. Тут есть и статистические данные - но только те, которые собраны на месте. Если предлагаемая книга вызовет в читателе желание самому проехать по великой русской реке вплоть до Каспия, самому посмотреть на величавые картины волжского простора, самому ознакомиться с этнографическим калейдоскопом её пёстрого населения, - скромная цель моя будет достигнута.

Одна описательная часть была бы слишком утомительна. Где рассказ позволял, я включал легенды и былины, как записанные мною на месте, так и почерпнутые у других. Я пользовался, как в этом, так и в других случаях, прекрасными трудами гг. Мельникова, Гацисского, Бабста, а также и материалами статистического комитета по отношению к Астрахани.

Автора по поводу включённого в эту книгу очерка «Славянское дело и русская глушь» упрекали в квасном патриотизме, сопричисляли его к неразумным шовинистам, точно желание свободы для раба - шовинизм, точно автор, констатирующий факт народного возбуждения, вправе освещать его произвольно, искажать в угоду того или другого издания! Некоторые шли дальше: сообщённые мною сведения, по их словам, оказывались «грубо сочинёнными». К счастью, после того - сотни корреспонденций изо всех уголков России подтвердили мои сообщения и подтвердили их в полном объёме. Можно указать даже много выражений тождественных с моими и встречавшихся у позднейших авторов по тому же вопросу. «Грубо сочинённые»! Но что же делать, господа, если народ так грубо сочиняет!

Пора, когда писались многие из очерков, вошедших в эту книгу - была пора общего увлечения героической борьбой воскреснувшего славянства. Теперь многое покажется преувеличенным. Но - не вина автора в этом. Время мы переживаем действительно знаменательное. Всё, что ещё недавно волновало нас, великодушные порывы, обеты жертв до конца, сочувствие к слабым - погасло, оставив по себе только душный чад. Комедия доиграна... Занавес опущен... Публика разошлась... Стирая румяна с лица, театральные герои расстаются со своими иллюзиями. Низменная действительность вступает в свои права, эгоизм, себялюбие, выходят на передний план, и недавний Карл Моор, очутясь на улице, готов кликнуть городового, если к нему обратится дрожащий на морозе нищий... Реакция самая полная. Ещё недавно, при открытии занавеса, мы все торжествовали нравственное возрождение русского общества. Великодушные инстинкты, было заснувшие в нём, разгорелись ярким пожаром, казалось близилась эпоха великих дел - и вдруг - ещё не приступив к ним - наша интеллигенция охладела! Охлаждение это я ставлю в упрёк не той части интеллигенции, которая и прежде сдерживала свои увлечения, а той именно, которая пела и вопияла взывала и глаголала. Прессе нельзя поставить такого упрёка; она до сих пор верна поднятому ею знамени. Только общество молчит. Да полно есть ли у нас в обществе - эта интеллигенция? Тот, кто так скоро вспыхивает и разом гаснет, тот, кто только рыцарь на час, чьей энергии хватает лишь на шумиху пустых фраз, кому страшно приложить руки к зачинающейся борьбе — тот просто никуда не годный, больной, слабый человек. Это не кровь народа, не лучший цвет его, не представитель его мысли. Это просто Гамлет Щигровского уезда, в лучших случаях, и Загорецкий, Хлестаков - в других. И какие советы мы слышим в такую важную эпоху, кто и как учит нас! Одни предлагают ждать, утешая нас тем, что мы будем смеяться последними. Хорошее утешение. Мы будем смеяться, когда самое имя родственного нам народа будет стёрто с лица земли, когда от его сёл и городов останутся одни пожарища, от нив и садов - пустыри, от него самого - массы гниющих трупов. Дикие орды, пользуясь безнаказанностью, готовятся или обратить Болгарию в одну громадную могилу или узаконить рабство навсегда, вампиры вот-вот вопьются кровавыми устами в прикованную жертву, а мы утешаемся тем, что наше время придёт, что поздно не значит никогда. Подальше от таких непрошенных утешителей, от таких фарисеев, примазывающих свой эгоизм к честному делу свободы и правды. Так думает мыслящая часть общества. А остальные, точно они и не вкушали никогда от древа познания добра и зла, точно для них до сих пор ещё продолжаются времена невинности. Первые хоть виноградным листом прикрывают свою немощь, а эти носят свой эгоизм, своё себялюбие, своё довольное и толстое чрево, как нечто весьма похвальное, в виноградных листах и звериных шкурах не нуждающееся. В самом деле энтузиазм сменило чрево, шумиху громких фраз - столь же громкий храп, и вместо сиявших нам ещё недавно, чистых, небесных созвездий над поэтическим сумраком благоуханного луга, - в душных и смрадных конюшнях авгиевых сонно мигает несколько вонючих сальных огарков. Право, можно подумать, что мы, подобно Навуходоносору, за какие-то грехи, обращены в мирно пасущихся животных, высшим блаженством считающих благоустроенный хлев. Но, ведь, как бы ни был устроен хлев он всё-таки хлевом и остаётся, хоть каждый день сменяй в нём солому - храма из него не сделаешь, как не сделаешь человека из блаженствующего в этом хлеве буйвола.

                Василий Иванович Немирович-Данченко, 1877 г.

                Перевод в современную орфографию: Светлана Федорова, Казань, 28 октября 2023 г.