***

– Мамочка, так есть хочется, что думать совсем ни о чём не можется. На уме одни куры, колбасы и торты – я выдержала паузу и, глядя с укором на маму, выпалила – Не так я хотела справить свой День рождения!
Мама отложила книгу и подошла к окну. На улице крупными хлопьями падал снег и врезаясь в стекло таял, превращаясь в капли.
– Буран обещали. – сказала мама – А ведь когда ты родилась, тоже мело. Так мело, что я тебя чуть в машине скорой помощи не родила. – и указав на капли, улыбнулась – смотри, они похожи на маленькие маленькие поющие рожицы. Тебе, наверное, поют!
– Да уж, дождёшься тут... – легла я на мамину постель и взяла в руки книгу – Лучше б курочки жареной мне принесли, с картошкой пюре.
– Когда пробьёт восьмая склянка. – прочитала я вслух на обложке  и вздохнула – Вот у меня сегодня тринадцатая склянка пробила, и что, что я получаю вместо поздравлений? Поющих чудиков  на  окне, белый чай и... - запнулась я, и продолжила – и всё, собственно. Всё.
Забрав мамину книгу с собой я ушла в свою комнату, и окунувшись в неё, забыла на время про урчание в животе и холод, веющий от подоконника.
С тех пор, как отец потерял работу родители перебивались случайными подработками, рыбалкой и сбором дикоросов. Я спасалась в школе бесплатными обедами для детей коренных малочисленных народов севера. Но после того, как отец сломал ногу стало совсем туго. В один из дней пришли из органов опеки и уговорили маму отдать детей на время отсутствия отца в детский дом, который недавно открыли в нашем посёлке. Набирали туда только малышей, так что я, как детина переросток им не подошла.
И вот, накинув пальтишки на малышей, и сказав им, что они едут в лагерь, мы проводили их радостных до машины, и долго смотрели, как та растворяется вдали.  С тех пор в нашей большой квартире поселилась оглушительная тишина и холод. За неуплату отключили свет, и по вечерам мы разжигали несколько конфорок на газовой плите, а на столе свечку, и читали книги, подставляя страницы под её танцующий свет. Ночами меня одолевали кошмары, и прихватив с собою одеяло и подушку, я плелась в родительскую комнату, и пропозала к маме под бок, к стенке. Кровать предательски скрипела, и мама спросонья бормотала, что-то про больших глупых девочек, боящихся несуществующих монстров, прячущихся под кроватью. Повернувшись ко мне, она укутывала меня в своих объятиях и снова засыпала. А я свернув колечком на палец мамины волосы, вдыхала их запах и думала, что когда у меня будут дети, они будут пахнуть так же необъяснимо вкусно.
Дочитав до конца книгу я встала и пошатнувшись, схватилась за косяк двери. В глазах потемнело и  замельтешили белые мухи. Когда мухи разлетелись я закричала в сердцах матери: Твоя дочь умирает с голоду, разве тебе не стыдно?
– Стыдно. – ответила она мне и вытащив из чулана огромный мешок, вывалила его содержимое в центре комнаты. Целиковые и небольшие куски, рыжего, белого, чёрного, серого украсили облезлый дощатый пол богатым разноцветьем. Каких только шкур тут не было – и лисьи, и норковые, и соболиные, и нерпичьи, и собачьи, и даже бурундуковые. Мама долго перебирала их, но вскоре со вздохом отодвинула от себя эту кучу – Малы, ни на что не годятся. Вот нерпичья вроде большая, но долго с ней возиться. Норковые все разного цвета, если только скомбинировать их.
– Да ну, ерунда получится - махнула я рукой, и сунула руки в меховой ворох. Тепло ласково обволокло мои ладони, пальцы, запястья и я промяукала – Может шубенки сошьём?
– Ну, не знаю. Можно и шубенки. – ответила мама и вытащила из кучи красивую белую щенячью шкурку –Жаль, мала, а так шапка из неё отличная получилась бы.
– Бы!– передразнила её я и тут же подскочила от неожиданной мысли – А если маленькую шапочку сшить, детскую?
Мама задумалась и отойдя к дальнему концу комнаты вытащила из бабушкиного чемодана выкройки.
– Ну давай попробуем. – произнесла она тихо, и повернув шкуру мехом вниз, положила на неё лекала и стала чертить.
 Уже начинало смеркаться, когда на стол легла красивая белоснежная шапка.
– Ну вот и всё, – сказала мама – почти готово. Осталась только подкладка. А у нас сатина нет...
От досады я ушла на кухню пить белый чай. Так мы называли кипячёную воду. Ещё иногда пили чай для бедных, состоящий из листков лесной малины, багульника, брусники, иванчая и  плодоножек морошки. Чай был пахучий, терпкий и слегка горчил. Он был одинаково вкусен и с сахаром и без. Напившись чаю, вернулась в комнату. Мама отпарывала подкладку от своего пальто.
– Но ты же его носишь... – прошептала я.
– Уже нет. – весело ответила мама, и протянула мне лезвие от бритвы – На, пори по швам. – и  села кроить.
Стежок за стежком, а шили мы вручную, минута, две, три, час.
– Эх, скоро магазины закроются. Не успеем продать. - сказала мама и предложила подождать до утра.
Но, посмотрев мне на моё умоляющее лицо, надела пальто,  сунула шапку в пакет, и вышла в подъезд, наказав мне тепло одеться и догонять.
Улица встретила меня пощёчиной из тысячи тысяч колючих снежинок и чуть не прибила тяжёлой подъездной дверью.
Поплевавшись и погрозив воображаемому врагу кулаком, я проваливаясь по колено в снег, пошла догонять маму.
Мы прошлись по всем пятиэтажкам, скучковавшимся в центре, по всем их подьездам и этажам. Люди удивлённо открывали нам двери, качали отрицательно головами, подсказывали, в какой квартире можно найти детей и снова закрывались. Некоторые откровенно крутили пальцем у виска и просили больше их не беспокоить. Мы извинялись и брели дальше.
Когда дома закончились, мы пошли по магазинам.
Зашли в первый, затем в хозяйственный, потом в Олимпик. Продавцы восхищались нашей работой, но с сожалением возвращали её нам. У одних ещё не было детей, у других уже выросли. Понуро мы забирали шапку и шли дальше, обходить другие торговые точки. С каждым обойдённым магазином надежда на сытный ужин скрючивалась и приобретала размеры наших голодных желудков.
 И вот, остался последний магазин. Он носил странное название: 38. Мне всегда было жутко интересно, да что говорить, и сейчас, спустя много лет, тоже задаюсь этим вопросом, отчего его так назвали, ведь в нашем посёлке столько магазинов в помине не было. Кстати, в нём всегда была горячая выпечка и божественно вкусный хлеб. Неоновая вывеска ярко светила в полумгле, будто маяк, сигналящий кораблям. И мы, словно маленькие катера, пошли на его манящий свет.
– Даже если не повезёт, хоть отдышимся немного, да согреемся.  – сказала мама и открыла дверь.
Тёплый хлебный запах обдал нас с головы до ног.  В зале было шумно и тесно. Люди спешили запастись свежей выпечкой, продуктами и свечками. Погода разбушевалась не на шутку, заметая всё на своём пути и обрывая электрические провода. Бывали случаи, когда продавцы вообще отпускали продукты при горящей свече.
Дождавшись, когда очередь схлынет, мы подошли к милой кассирше.
– Вам шапка детская нужна? – осторожно спросила я.
– Нет, не нужна – ответила девушка. Но мы уже достали шапочку и слегка встряхнув её, протянули ей.
– С ума сойти! Вы где такую красоту взяли? – ахнула кассирша.
– Сшили.
– Боже мой, это же просто загляденье! Завтра после обеда сможете подойти? У меня зарплата будет – и увидев наши расстроенные лица, осеклась – Вам деньги срочно нужны?
– Срочно. – ответили мы – В доме ни крошки нет...
– Что же делать? Что же делать? – засуетилась продавщица и выскочив из-за кассы, побежала куда-то вглубь магазина.
– Не вздумайте продавать! – донёсся до нас её удаляющийся крик – Она моя!
Мама осталась у прилавка, а я пошла гулять по опустевшему залу. Богато обставленные витрины поражали моё воображение.
 Говядина тушёная, цыплёнок в собственном соку, мука, рис, гречка, макароны, конфеты, печенья, шоколад, яблоки, груши, мандарины! Я представляла, как мы покупаем всё это мешками и ящиками и раскладываем по полкам в закутке на кухне. Мне казалось, что это высшее счастье – полки, ломящиеся от еды.
– Мам, возьми мне, пожалуйста, банку сгущёнки – попросила я, и упёршись глазами в пол, тихо продолжила – только я хочу её одна съесть. Ты ведь не обидишься?
Мама промолчала, и я, почувствовав уколы совести, села на широкий подоконник и уставилась в окно. За ним бушевала стихия. Редкие пешеходы вперемешку с машинами ползли по переметённым дорогам. Деревья изгибались и плясали из стороны в сторону, исполняя какие-то странные, ритуальные танцы.  Лишь фонарные столбы стойко переносили испытание и стоя прямо, цепко держали лампочки. Белые мухи вовсю вились вокруг плафонов и разлетаясь, вновь и вновь роем кидались на его свет. Как заворожённая наблюдала я за борьбой и размышляла, как же тяжело прямым и стойким нести свет в своих ладонях. Но тут мои невесёлые мысли прервала продавщица,  выскочившая из тёмной пасти магазина и вопросительно закричала – Не продали?
Мы дружно замотали головами и она обрадованно выдохнула и поманила нас к себе.
– Я договорилась с начальством! – начала она – Вы возьмёте товар, а я запишу сумму на себя. Ну вроде как я в долг беру в магазине. Здорово я придумала?
Нашему счастью не было предела и мы радостно забегали вдоль прилавков.
Скривившись под тяжестью сумок тащились мы по дороге. Трактор только проехал перед нами и немного расширил сужающуюся дорогу. Но под ногами всё равно было месиво. Буран вздумав накормить наш маленький, затерявшийся в глухой тайге посёлок до отвала, заварил такую снежную кашу, что расхлёбывать её нам предстояло ещё очень долго.
Мама шла впереди, а я,  согнувшись от тяжести сумки, шла за ней след в след. Ручка от авоськи так врезалась мне в ладонь, что пальцы онемели и почти не шевелились.
Осталось совсем немножко! – кричала, оборачиваясь мама – вон первый магазин! – и тыкала пальцем куда-то во мглу. За первым магазином стоял наш дом, но его не было видно.
Высоко поднимая ноги, я брела за мамой и думала, какой же всё-таки человек гибкий, и одновременно прямой и стойкий,  как тот самый фонарный столб. Но в отличии от фонаря он, даже сломанный, может нести свет. Может, безусловно может.
Так размышляя, брела я, почти ничего не видя, как вдруг подлый ветер налетел на меня взади и швырнул плашмя в сугроб  Отряхнувшись, и подняв авоську, я с ужасом обнаружила, что та подозрительно легка. В панике я начала рытья в ней. На дне её лежала банка сгущёнки и булка хлеба, облепленная мокрыми бумажными пакетами из-под сахара и крупы.
Я стала судорожно перебирать снег под ногами. Где? Где? Где рис, где гречка, где сахар? Но к пальцам прилипли лишь несколько крупинок. Прижав ладони к лицу, и  не в силах заплакать, я вдруг явственно представила, как за нами по пятам несётся страшная злая ведьма, а мы с мамой сыплем волшебные зёрна на дорогу. Представила как зёрна проклёвываются, и из них вырастает высокий густой лес. Как ведьма набрасывается на деревья, и грызёт их, а те вырастают вновь и вновь, выше и выше, чаще и чаще. Как старуха, источив последние зубы издыхает прямо у наших ног. Постояв немного над ней, я стряхнула крупинки с пальцев прямо старухе на грудь и отвернувшись пошла догонять ничего не подозревающую маму. Увидев мою полупустую сумку мама ничего не сказала,лишь крепко прижала меня к своей груди, и я, дав наконец волю своей боли, стала громко кричать. Мне казалось, будто я и есть та самая старуха, испустившая дух так близко и одновременно так далеко к своей мечте. Казалось, что я поломанный фонарный столб с поломанной лампочкой. Что снег, это тысячи маленьких голодных рожиц,кусающих мою плоть. Успокоившись, мы вернулись домой. Переоделись, умылись, и поставили на плиту чайник.  Достали из злосчастной сетчатой авоськи оставшиеся продукты, и выбросив её в мусорное ведро, сели пить чай, вприкуску с мокрым, чуть сладковатым  хлебом и банкой сгущёнки. Одной на двоих.