Дедлайн

Назову режиссерской версией, ради смеха. Редактировал текст, в итоге вышла новая версия, существующая вместе со старой.
Проза.ру то ли заброшена программистами, то ли преисполнилась своим серым существованием в среде безликих менеджеров сайта. Хотя одно - другому не мешает. Ошибок программных - куча. Это не только я замечаю.



Свет одинокой настольной лампы. Сумерки, проливающиеся под шторы. Шёпот дождя за окном.

Маятниковые часы беспощадно отбили одиннадцать раз, вывели Обжегова из состояния дрёмы. Немного приведя себя в порядок после недолгого сна, он посмотрел с досадой на кипу словарей у монитора.

Лицо младшего сотрудника отдела по крайним срокам выполнения работ (бывшего отдела по дедлайну) встретил пустующий офис.

Тёмное пятно на стене, а под ним расколотый горшок с помятым фикусом на полу. Пожёванные карандаши, ручки и даже галстуки на столах. Разорванные до состояния мелкой крошки листы из блокнотов. Чей-то пиджак на потолочном вентиляторе, брюки на створке окна. Комично, но несмешно.

Со вздохом, Обжегов признал, что изменение подхода компании к словам в отчётах прошло у всех коллег с одинаковым неприятием. Погасшие мониторы всё же подтвердили - с новыми холодными веяниями с высоты Олимпа (так в шутку местные аборигены отдела называли главное управление по инновациям, теперь переименованное в управление новых идей) все коллеги справились. Обжегов единственный остался с незавершённым отчётом.

В одиноком полумраке младший сотрудник, желающий повышения и перевода в отдел реструктуризации идей других отделов (теперь – отдел по сортировке и удалению плохих идей других отделов) обратил внимание на монитор перед собой, но сперва на книги слева. Небольшой храм из десятка словарей заимствованных и исконно русских слов озарила молния, Вавилонскую башню, не иначе. Собрав мысли, бегающие от лингвистики к филологии, от библейских земель Сенаара к философии языков, всмотрелся в свой еженедельный отчёт.

Пустой лист. В течение рабочего дня на холсте побывали тысячи слов и бесчисленное количество букв. Всякий раз отбракованные учебниками исконно русских слов символы покидали монитор, оставляли полотно художника чистым и невинным, нетронутым кистью.

Отчёт незначительного человека рядом с весомыми словарями академиков выглядел белым флагом, выставленным перед неумолимым противником.

Заворожённый белым экраном, а может и проклятый управлением новых идей, Обжегов ощутил иронию - он будет первым сотрудником своего отдела, который не справился с задачей до наступления крайнего срока выполнения работ.

Ещё раз открыв несколько книг с заимствованными словами, а также перелистав несколько листов с русскими, Обжегов посмотрел на маятниковые часы рядом - на исключительный атрибут красивого, говорящего, ёмкого в своей идейной исключительности прежнего отдела по дедлайну. Минутная стрелка стремительно догоняла часовую и через полминуты ударилась о полночь, возвестила подсудимого о вынесении приговора через девять часов.

Обжегов включился в работу, с упрямством Сизифа набирая на клавиатуре символы. Маленькие завитушки упорно отказывались складываться в приличные для делового документа предложения.

После очередного побега слов с монитора, раздосадованный младший сотрудник ударил кулаком по столу.

За день хорошо поработавший маленький карандаш подпрыгнул и, сделав несколько кульбитов перед монитором, упал в кружку с кофе.
 
Разогретый непониманием - пустых мониторов коллег, их странной, выполненной работой - Обжегов долго смотрел на странный натюрморт, прежде чем снова обратился к словарям исконно русских слов. Перелистал несколько книжек, быстро нашёл «чашку», но не увидел ни единого упоминания о «карандаше». Найдя искомое слово в первом же справочнике заимствованных слов, с ехидной улыбкой растёкся в кресле, тихо проговорил: «Кара» - черный, «даш» - камень, не углепалка, не черно-камень, а простой и всем известный «карандаш» из тюрксого языка».
 
Обжегова внезапно отпустило бремя греческого страдальца с камнем на изнурённых плечах. Он достал из холодильника бутерброд, вернулся на рабочее место. Открыл прежде непонятые им книги. С великим удовольствием съел немецкий: «буттер» — «масло», «брод» — «хлеб» из русского «хладъильника». Взял несколько то ли древнеисландских «stoll», то ли крымо-готских «stul», а может и немецких «stuhl», выставил их в явно латинский «quadrаtum», прилёг на них всех сразу и, одновременно, на вполне себе употребляемые в русском языке заимствованные «стулья». Уснул.

В офисе отдела по крайним срокам выполнения работ воцарился (или как уже видел Обжегов в словаре заимствованных слов – скорее «воцезеривился») полный древнегреческий «хаос». Коллеги рьяно обсуждали свою судьбу: предстоящий латинский «экзамен» их способностей к латинской же «адаптации». Помещение взорвалось праславянским «гулом». В офис зашёл начальник главного управления по интерпретации работы сотрудников. Все споры оборвались, заглохли. От неожиданной тишины Обжегов подпрыгнул со стульев, упал на мультиязычный «пол». Осторожно, более не привлекая к своей латинской «персоне» внимания, тихо вывел английский «компьютер» из спящего французского «режима», нажал на (никем неопровержимую английскую) клавишу ввода - «Enter» и незаметно скрылся от внимания среди вновь воцарившегося (но точнее – итальянского «воцезарившегося») древнегреческого «хаоса» в английском «офисе».

***
Просторный кабинет. Накалённый солнцем свет завивается в причудливых формах отражения стёкол маятниковых часов, разносит точечное пламя-пули по многочисленным стопкам с папками ужасных идей других отделов от одной к другой. Маятник, маяк, мерило.

На столе по центру, в окружении десятков исписанных сотрудниками отдела главного управления по инновациям (бывшего управления новых идей) разноцветных артбуков, как их называл Обжегов, по сути - это скорее не отчеты, а расскраски, детские и наивные, лежит книга «Похвала глупости» Эразма Роттердамского.

Часы пробили восемь раз.

***
Обжегов - начальник отдела реструктуризации идей других отделов посмотрел на вывешенный на стене отчёт, обрамлённый в рамку.

Белый фон и ни единого слова.