О Георгие Трифонове Михаиле Дёмине

Михаил Дёмин — имя для официальных некрологов. По паспорту и метрикам — Георгий Евгеньевич Трифонов, 1926–1984, двоюродный брат знаменитого Юрия Трифонова, член Союза писателей с 1959 года, автор четырёх стихотворных сборников и одной прозаической книги, изданных в СССР. В 1968-м уехал в Париж к родственнице и не вернулся — стал первым советским литератором-невозвращенцем. Умер от инфаркта. Сухо, чинно, почти безлико.

Но если стереть казённый лак, перед нами предстанет судьба, достойная самого лихого бестселлера — только без вымысла, потому что правда здесь круче любого сценария.

Жора Трифонов с юности познал тюрьмы и лагеря. Сидел, воевал, снова сидел. Биография его противоречива, как и сам он: в поздние годы причислял себя к ворам в законе — не из хвастовства, а по внутреннему родству с той стихией. В те времена таких хватало, но, простите за откровенность, блатарь он был отменный, знающий толк в подлинном, невыдуманном кодексе.

Именно этот опыт выплеснулся в его знаменитой трилогии, а особенно — в книге «Блатной», где уголовная изнанка показана без прикрас, но и без брезгливости. В отличие от Варлама Шаламова, который писал лагерь как машину уничтожения, превращающую человека в бездушную пыль, Дёмин романтизирует самую идею воровского мира. Для него это не ад, а параллельная вселенная со своей этикой, своими низостями и своей, пусть страшной, честью. Феня в его прозе — не тарабарщина, а почти ритуальный язык касты, древний и цельный.

Если хотите прочесть о блатной среде без фантазий и слащавого романса в духе Мишки Япончика, — смело берите Дёмина. Язык у него прекрасный, рубленый, сочный, с той стилистикой, которую не выдумаешь за письменным столом. Не блатной так не напишет, ручаюсь.

Он начинал как поэт, и это слышно в каждой его прозаической фразе: ритмика резкая, метафоры колючие, как осколки стекла, а порой — тягучие, как блатная песня под гитару. Даже в самых жестоких сценах у него пробивается то, что Горький называл «изумительной русской речью»: он слышал её в бараках и камерах, где народ говорит страшно, сочно, но никогда — скучно.

Вспоминается один характерный эпизод. Освободившись, Дёмин обратился к знаменитому брату за протекцией. Юрий Трифонов, скрепя сердце, помог — и Жора уехал в Сибирь, устроился в провинциальный журнал, писал, публиковался, словно бы пристроился на литературную ниву. Но однажды в редакцию пришло письмо от его бывших дружков-уркаганов. Бывшие сокамерники, узрев в журнале знакомую фамилию, не удержались и в свободной форме, чисто по фене, изложили своё восхищение его «творчеством». Представляете лица редакторов, получивших на поэта-ударника такой «отзыв»? Карьера рухнула в тот же миг: Дёмина с треском вышвырнули.

Потом была эмиграция — Париж, тётя, бабушка, обрывки старорусского мира, браки и разводы. Но он не переставал писать, и в этой эмигрантской суете оставался самим собой: чужим для советских литераторов, слишком книжным для уголовников и слишком блатным для парижских салонов.

Главная ценность Дёмина — не в этнографической точности, не в бытописательстве вроде Пришвина или Гиляровского. Он писал кровью, потом и той самой лагерной пылью, которая оседает в лёгких навсегда. Его трилогия — не крик, как у Шаламова, а исповедь бывалого человека, рассказанная за кружкой чая, вполголоса, без надрыва, но так, что мороз по коже.

В наше время, когда литература всё чаще становится гладким, причёсанным продуктом «для всех», Дёмин остаётся той самой честной рваниной, которая хлещет по глазам. В ней нет советского лоска, нет позы — одна голая правда выживания, где выживание само по себе становится искусством.

Читайте хорошие книги. Особенно сейчас, в это неспокойное время. И Дёмин — один из тех, кто не даст вам забыть, что слово может быть не только красивым, но и настоящим.