Август

Быстротечное лето меняло своё настроение. Солнечные дни всё реже заглядывали под полог шиферной крыши у старой веранды. Зелёные островки мха, утыканные прошлогодними сосновыми иглами, собирали вокруг себя уснувшие в полёте, так и не коснувшиеся земли шишки. В воздухе появлялись новые запахи, когда облака начинают вспоминать привкус осени. В такие дни наша группа скучала на веранде, занимаясь подготовкой к школе. Периодически кто-то из друзей вскидывал голову и замирал, вглядываясь в небо в ожидании перемен, но моросящий дождь размывал изображение, а туманные стёкла веранды с потёками августовских слёз рассказывали нам о цикличности жизни на Земле. Мы осознавали своё бессилие перед причудами природы и надевали чулки на «пажиках» — так назывались прищепки на резинках, притороченные к лифчику, застёгнутому на спине на три бельевые пуговицы. Аксессуар не имел половой принадлежности и был почитаем у всех гендерных групп. Свитера и шорты завершали ансамбль загородного костюма.
Скоро в школу.
К выпускному утреннику мы разучиваем песню о родном крае. Во время исполнения я представляю себя стоящей на крутом яру, откуда до горизонта видны тучные стада коров, пасущихся на бескрайних просторах Сибири по берегам могучих рек. Безмятежность заканчивается на фразе «Кустраки ты над рекой, край навек тобой любимый, где найдешь ещё такой?»
— Что такое КУСТРАКИ...?
Какое-то маленькое слово отравляет мне жизнь. Изо дня в день эта тайна подтачивает мою и без того нестабильную нервную систему. Пытаясь найти новые комбинации в данной последовательности звуков, я перебираю варианты: «Куст, раки, ты над рекой...» или «Кус траки, ты над рекой» — всё это не имеет никакого смысла.
От неразрешимой проблемы меня отвлекает серьезная ответственность: сегодня я в составе дежурных по столовой. Мы с Галей помогаем взрослым, а значит, имеем особый статус. Торжественность момента подкреплена обязательной униформой. При каждом шаге мои колени ударяются о броню клеёнчатого фартука, он, словно гигантский колокол, откликается гулом, звук какое-то время вибрирует в животе, затем поднимается вверх и достигает затянутых платком ушей со стороны внутреннего уха. По долгу службы я иду чуть впереди всех, переставляя грязную посуду на кухонную тележку. Хлебные корки и огрызки яблок собираются в отдельное ведро на прокорм лошади с жеребёнком. Вечером нам позволят дойти с воспитателем до конюшни и покормить любимцев — это ключевой бонус в борьбе за право на дежурство.
Кажется, процессия становится театральным действием, в центре которого шествует нянечка Валя. Ритмичные па её сольного танца завораживают. Двигаясь вполоборота, я наблюдаю за ней, боясь упустить детали. Валя выбрасывает статную ногу в войлочной тапке из-под халата, с особой грацией нажимает коленом на спинку очередного стульчика, тот ойкает и с лёгким стрекотанием заползает под столешницу. Валина рука роняет на стол тяжёлую тряпку и неожиданно легко и красиво выписывает вензель, неся на волне жирной влаги россыпь хлебных крошек. В эту минуту мне хочется стать нянечкой, получить доступ к реквизиту своей мечты, исполнить собственное фуэте в лужицах разлитого какао. На самом интересном месте из стенных ходиков появляется кукушка и объявляет, что полдничное время истекло. В то же мгновение солнечный луч преображает столовую в изостудию. Оконные рамы под облупившейся зелёной краской разбрасывают сетку фиолетовых теней, деля всё видимое на кадры из фильма о дачной жизни. У нас свободная тема.
Я сосредотачиваюсь на белом пятне альбомного листа. Покусав на удачу карандаш, вспоминаю вчерашний поход в лес. Как водится, первой на картине появляется ёлка, под ней дом и рядом гриб с коричневой шляпкой и рыжим листом сверху. Рядом — потому что гриб мне очень нравится, но под ёлку он не помещается. Чтобы лес не выглядел мрачным, я рисую улыбающееся солнце. Зажимаю в руке пачку карандашей и одним росчерком над всей картиной изображаю радугу. Вот теперь веселей.
— Маруся!
Оборачиваюсь на тихий голос.
— Я пойду в туалет, посторожишь?
Галя хлопает ладошкой по своему рисунку. Понятно. Сторожить шедевр надо от злоумышленников с танками и самолётами, которые в любой момент могут разбомбить мирную жизнь чёрными и красными карандашами.
— Иди, ни о чем не беспокойся, я не дам его в обиду.
Высунув язык, как рептилия, вдыхая аромат колокольчиков, нависающих над домом с трубой под могучей елью, я довожу свой рисунок до идеала. Солнце улыбается мне, я отвечаю ему полной взаимностью.
Галя не возвращается. Её унылый пейзаж попадает в поле моего зрения. Судя по рисунку, в процессе работы автор явно пребывал в миноре. Времени на сюрприз для любимой подруги остается в обрез.
Бац! Бац! Галино солнце начинает смеяться. Карандаш под натиском эмоций ломается. Светило демонстрирует весёлость нрава, распахнув руки-лучи, готовые тепло обнять страдалицу. Мечты о переменах в Галиной жизни и безмерной благодарности подруги в мой адрес за преданность и самопожертвование уже туманят мой взор, когда нарастающие вибрации знакомого голоса начинают сотрясать моё тело и спихивать с насиженного места.
Что, собственно, происходит?.. Изъятый из-под моей руки рисунок летит в клочьях по полу веранды. Скандал налицо. Подруга в отчаянии заламывает руки.
— Теперь ОНО не настоящее! — кричит она и топчет наш шедевр.
Я всё ещё пребываю в растерянности, когда до меня доносится объяснение, что нарисованная мной улыбка на солнечном диске сделала ЕГО фальшивым. Все мои чаяния в заботе о здоровом психоэмоциональном состоянии Гали поруганы одним махом Галиной пухлой ручки. Теперь мы обе ревём. Нас разводят по углам веранды. Там, ковыряя пальцем известковый набел, я думаю о многообразии форм самовыражения, выстраивая свою концепцию роли искусства в жизни индивидуума.
Прощальный детсадовский утренник источает ароматы бархатцев, турецкой гвоздики и гладиолусов. Чемоданы собраны, завтра в путь. Грусть о беззаботном, тревога перед неизвестным замешиваются на недосказанном.
Так что же с песней? Я не могу расстаться с детсадовской жизнью, не решив для себя эту задачу. У дверей автобуса, на границе двух миров мой пытливый ум делает окончательный вывод: без помощи старших ему не справиться. Тамара Андреевна, растрогавшись на прощанье, обняв и поцеловав меня в лобик, говорит, что куст ракиты над рекой является символом нежной любви к советской Родине в данном контексте. Груз с души падает. Мне хочется излить ей свою благодарность за материнскую заботу о нас и рассказать о том, что целый год мы с друзьями хранили тайну инкогнито её личности. Я наклоняюсь к уху Героя Советского Союза и тихо шепчу, что ВСЁ про неё знаю, и если надо, то унесу эту тайну в могилу.
Автобус трогается, я закрываю глаза и с чувством любви к необъятной Родине воображаю себя под кустом фантастической ракиты.