Август

Быстротечное лето меняло своё настроение, солнечные дни всё реже заглядывали под полог старой веранды. Рисунок влажных пятен с островками зеленого мха на шиферной крыше, в течении всего лета обрастал деталями и к концу августа наша дача приоделась в настоящую меховую шапку. Прошлогодние сосновые иглы сплелись в рыжий ковер, украшенный уснувшими в полёте, так и не коснувшимися земли шишками. В воздухе появились новые запахи, а облака все чаще стали плакать, вспоминая привкус осени. В такие дни наша группа скучала на веранде, занимаясь подготовкой к школе. Не проходило и пяти минут, как кто-нибудь из друзей вскидывал голову и замирал, вглядываясь в небеса, ожидая перемен. В ответ моросящий дождь размывал туманное изображение за стеклом и, с потёками августовских слёз, рассказывал нам о цикличности жизни на Земле. Мирясь с бессилием перед причудами природы, мы надевали чулки на «пажиках» — так назывались прищепки на резинках, притороченные к лифчику, в свою очередь, застёгнутому на спине тремя бельевыми пуговицами. Аксессуар не имел половой принадлежности и был почитаем у всех гендерных групп. Свитера и шорты завершали ансамбль загородного костюма.
Скоро в школу.
К выпускному утреннику мы разучиваем песню о родном крае. Во время исполнения я представляю себя стоящей на крутом яру, откуда до горизонта видны тучные стада коров, пасущихся на бескрайних просторах Сибири по берегам могучих рек. Безмятежность заканчивается на фразе «Кустраки ты над рекой, край навек тобой любимый, где найдешь ещё такой?»
— Что такое КУСТРАКИ...?
Какое-то маленькое слово отравляет мне жизнь. Изо дня в день эта тайна подтачивает мою и без того нестабильную нервную систему. Пытаясь найти новые комбинации в данной последовательности звуков, я перебираю варианты: «Куст, раки, ты над рекой...» или «Кус траки, ты над рекой» — все это не имеет никакого смысла.
От неразрешимой проблемы меня отвлекает серьезная гражданская ответственность: сегодня я дежурная по столовой. Мы с Галей помогаем взрослым, а значит, имеем особый статус. Торжественность момента подкреплена обязательной униформой. При каждом шаге мои колени ударяются в броню огромного клеенчатого фартука, словно гигантский колокол, она откликается гулом. Какое-то время звук вибрирует в животе, затем поднимается вверх и достигает затянутых платком ушей со стороны внутреннего уха. По долгу службы я иду чуть впереди всех, переставляя грязную посуду на кухонную тележку. Хлебные корки и огрызки яблок собираются в отдельное ведро на прокорм лошади с жеребёнком, вечером нам позволят дойти с воспитателем до конюшни и покормить любимцев. Этот бонус является ключевым в борьбе за право на дежурство.
Сегодня мне кажется, что наша процессия похожа на театральное действие, в центре которого шествует нянечка Валя. Ритмичные па её сольного танца завораживают и, двигаясь вполоборота, я наблюдаю за развитем событий, боясь упустить детали. Валя выбрасывает статную ногу в войлочной тапке из-под халата, с особой грацией нажимает коленом на спинку очередного стульчика, тот ойкает и с лёгким стрекотанием заползает под столешницу. Валина рука роняет на стол тяжёлую тряпку и неожиданно легко и красиво выписывает вензель, неся на волне жирной влаги россыпь хлебных крошек. В эту минуту мне хочется стать нянечкой, получить доступ к реквизиту своей мечты, исполнить собственное па-де-де в лужицах разлитого какао. На самом интересном месте из стенных ходиков появляется кукушка и объявляет, что полдничное время истекло. В то же мгновение солнечный луч вспыхивает в окне, преображая столовую в изостудию. Оконные рамы под облупившейся зелёной краской разбрасывают сетку фиолетовых теней, деля всё видимое на кадры из фильма о дачной жизни. У нас свободная тема.
Я сосредотачиваюсь на белом пятне альбомного листа. Покусав на удачу карандаш, вспоминаю вчерашний поход в лес. Как водится, первой на картине появляется ёлка, под ней дом и рядом гриб с коричневой шляпой и рыжим листом сверху. Рядом — потому что гриб мне очень нравится, но под ёлку он не помещается. Чтобы лес не выглядел мрачным, я рисую улыбающееся солнце. Зажимаю в руке пачку карандашей и одним росчерком над всей картиной изображаю радугу. Мир становится веселей.
— Маруся!
Оборачиваюсь на тихий голос.
— Я пойду в туалет, посторожишь?
Галя похлопывает ладошкой по своему рисунку. Понятно. Сторожить шедевр надо от злоумышленников с танками и самолётами, которые в любой момент могут разбомбить мирную жизнь чёрными и красными карандашами.
— Иди, ни о чем не беспокойся, я не дам его в обиду.
Высунув язык, как рептилия, вдыхая аромат колокольчиков, нависающих над домом с трубой под могучей елью, я довожу свой рисунок до идеала. Солнце улыбается мне, я отвечаю ему полной взаимностью.
Галя не возвращается. Её унылый пейзаж попадает в поле моего зрения. Судя по рисунку, в процессе работы автор явно прибывал в миноре. Времени на сюрприз для любимой подруги остается в обрез.
«Бац! Бац!» Галино солнце начинает смеяться. Карандаш под натиском эмоций ломается. Светило демонстрирует весёлость нрава, распахнув руки-лучи, готовые тепло обнять страдалицу. Мечты о переменах в Галиной жизни и безмерной благодарности подруги в мой адрес за преданность и самопожертвование уже туманят мой взор, когда нарастающие вибрации знакомого голоса начинают сотрясать моё тело и спихивать с насиженного места.
«Что, собственно, происходит?» Изъятый из-под моей руки рисунок летит в клочьях по полу веранды. Скандал налицо. Подруга в отчаянии заламывает руки.
— Теперь ОНО ненастоящее! — кричит Галя и топчет наш шедевр.
Я всё ещё прибываю в растерянности, когда до меня доносится объяснение, что нарисованная мной улыбка на солнечном диске сделала ЕГО не реальным. Все мои чаяния в заботе о здоровом психоэмоциональном состоянии Гали поруганы одним махом. Теперь мы обе ревём. Нас разводят по углам веранды. Там, ковыряя пальцем известковый набел, я думаю о многообразии форм самовыражения, выстраивая свою концепцию роли искусства в жизни общества.
Прощальный детсадовский утренник источает ароматы бархатцев, турецкой гвоздики и гладиолусов. Чемоданы собраны, скоро в путь. Грусть о беззаботном, тревога перед неизвестным замешиваются на недосказанном.
«Так что же с песней?» Я не могу расстаться с детсадовской жизнью, не решив для себя эту задачу. У дверей автобуса, на границе двух миров мой пытливый ум делает окончательный выбор, без помощи старших ему не обойтись. Тамара Андреевна, очень похожая на фотографию Валентины Терешковой, растрогавшись на прощанье, обнимает и целует меня в лобик. Ее химическая завивка, подсвеченная полуденным солнцем, превращается в ореол вокруг головы, смахивающий на шлем космонавта. Отвечая на мой вопрос, она объясняет, что "куст ракиты над рекой" в данном контексте является символом нежной любви к советской Родине. Груз с души падает.  В благодарность за материнскую заботу, я решаюсь сообщить любимой воспитательнице, что целый год мы с одногруппниками хранили тайну инкогнито её личности. Автобус вот-вот должен тронуться, и второпях, потянувшись к Герою Советского Союза, я шепчу ей на ушко, что ВСЁ про неё знаю, но, если придется, унесу эту тайну в могилу.
Мы отъезжаем. В мечтах о новой жизни я закрываю глаза, представляя себя в школьной форме с портфелем в руках под кустом фантастической ракиты с чувством любви к необъятной Родине.