Горелая Башня. Приключенческая повесть

                * * *
     Эта повесть – продолжение книги «Тайна Мёртвого озера». В ней действуют те же подростки из Залесья – Гийом, Метте, Ильзе и Андерс. Два года прошло с той поры как ребятам пришлось столкнуться с Эмиссаром Нихеля, наши друзья повзрослели. Сколько радости было тогда, сколько надежд, как окрылила людей победа над калечущей землю и судьбы пустотой.  Только неожиданно в Северных землях многое резко стало меняться. Всё пошло отнюдь не так как ожидалось. Казалось бы, победа над Эмиссаром должна была привести страну к миру и процветанию, но что-то пошло не так.

                * * *

     Два года тому назад.

    Бумаги! Он был очень неосторожен, позволив этим бумагам осесть в чужих руках! Но попробуй что-то возрази Эмиссару, посмотрю, что от тебя останется.
А теперь от самого Эмиссара и следа не осталось. Зато остались бумаги, которые, если всплывут, могут хорошо попортить Руперту жизнь.
Надо поспешить, пока кто-то другой не оказался таким же умным.
И прежде- то идти в этот дом было страшно, а уж теперь! В мёртвый дом мёртвого колдуна!
Тесным и тёмным подземным лазом, -- нестабильным, готовым в любой миг обрушиться.
Но выбора нет.
Руперт выждал, пока пройдёт отряд дворцовой стражи, пока отзвучат шаги в опустевших коридорах. Ещё пару раз оглянулся – Ну, нечего время тянуть. Решился – так действуй. – И он нырнул в дверцу напольных часов.
Воздух словно сгустился. Что-то потрескивало и вибрировало на запредельно низкой ноте.
Но пришлось скрутить себя в бараний рог и не поддаться панике.
Шаг. Ещё шаг. Кажется, здесь должна быть дверь. Створка со скрежетом приотворилась. А раньше механизм работал бесшумно. Уф! Ну, наконец-то он выбрался из подземелья. Как же противно ощущать себя кроликом в ловушке! А дом-то изменился! Как ещё изменился! По стенам бежали длинные и глубокие трещины. И тот низкий, ощущаемый всей кожей, всем нутром гул, что преследовал его под землёй, усилился.
Всё в нём кричало – Бежать! Бежать, пока не поздно!
Но он опять пересилил себя. Куда теперь? Страх отшибает память, перед глазами плавает какая-то муть, -- где этот чёртов кабинет? Где бюро с потайными ящиками? Он ведь знал где Эмиссар хранит расписки – тот не раз, похваляясь, что держит всех за горло, доставал и аккуратненько выкладывал под нос то одну бумаженцию, то другую, а то и целую стопку. Эмиссар любил театральные эффекты.
Но некогда, некогда думать о ненужном. Руперт, преодолевая сковывающий страх, потянул на себя дверь, ведущую в кабинет.
Ничего, некогда церемониться, Он просто вытряхнет все бумаги.


Да где же?! Где?! Папки были пусты. На полках дубовых шкафов, в ящиках знакомого бюро и письменного стола – везде пусто. А это может означать только одно – кто-то оказался более расторопным, кто-то опередил его, Руперта. Кто?! Кто?!
С досады он вырывал ящики из пазов и с грохотом швырял на пол. Хотя бы выместить! Он не привык чувствовать себя беспомощным! Он не позволит какому-то эмиссаришке  посмеяться над собой! Этот любитель чёрных балахонов уже сдох! Сдох, но и мёртвый продолжает держать его за глотку! Ненавижу! Желание всё здесь разгромить, всё уничтожить пьянило сильнее вина. Даже страх отступил.
Отступил, чтобы нахлынуть снова, потому что дом начал проседать. Угомонись, надо срочно выбираться, иначе не выбраться отсюда живым. Всё равно ничего он здесь не найдёт.
Руперт пнул напоследок тяжёлый ящик. Дощечка, прикрывавшая второе дно лопнула и из потайного отделения под ноги выкатился тусклый серый с чёрными прожилками камень. Больше всего камень был похож на обычную гальку из тех, что называют куриным богом. В дырку была продета обыкновенная засаленная верёвка.
Вот и все эмиссаровы сокровища. Руперт поднял странное украшение, крепко сжал в кулак, и уже размахнулся чтобы зашвырнуть находку подальше в угол. И тут в голове его что-то щёлкнуло, раздался пронзительный скрежет, и из этого скрежета прорезался голос безликий и стёртый. Голос произнёс одно слово:
– Надень!
И Руперт не посмел ослушаться.
Теперь от камня исходил обжигающий холод.
Снова раздался скрип и снова возник голос, от которого словно ледяной коркой сковывало сердце. И голос этот стал теперь чётче и словно бы ближе:
– Ты – другой. Мельче. Слабей. Но, возможно, это и к лучшему.
Да, серая крыса может оказаться полезней чёрного ворона.
Будешь мне служить. – Слова не звучали вопросом. Это был приказ. – Беспрекословно выполнять мои распоряжения. Станешь моим новым эмиссаром. Хотя, нет, от эмиссаров мало толку. Останешься собой. Никаких особых сил я тебе не дам. Зато я дам тебе власть. Если, конечно, ты будешь мне послушен.
Камень не снимай! Ни при каких обстоятельствах. Да ты, впрочем, и не сможешь.
И скорее беги отсюда – через пару минут от этого домишки и следа не останется.
Ну же, крыса, шмыг-шмыг в нору! Что, обидно? Ничего, человечишко, стерпишь. Зато и не прогадаешь.

                * * *

      Невесело гляделся осенний город. Осень едва началась, но было на  виртенбургских улицах как-то  не по времени неуютно, пасмурно и тоскливо. Промозглый ветер крутил палую листву, да только где привычное буйство красок, где пёстрая праздничная смесь лимонного и ячного, алого и пурпурного, оранжевого и золотого? –  всё серо, словно подёрнуто глухой пыльной паутиной. Мужчины и женщины, старики и дети  с одинаково угрюмыми замкнутыми лицами спешили скорее попасть домой, отгородиться стенами от всего тревожащего, от всего чужого и чуждого, отогреться чашечкой кофе, разговором с родными людьми. С моря наползал липкий туман. Сумерки спустились быстро. Ивара в который раз неприятно поразило, что даже на самых благоустроенных и людных улицах почти не осталось фонарей. Словно и не было их тут никогда.
      Вот он каким стал теперь – родной его Виртенбург — отстранённым, холодным, напряжённым, словно замершим в ожидании чего-то непоправимого.
А ведь как хорошо было всего лишь год назад! Все улыбались друг другу просто так без причины, в небе наперегонки с воробьями  носились разноцветные капурёшки, похожие на живые мыльные пузыри. Распахнутые окна и балконы были сплошь уставлены яркими цветами.
    А потом вдруг что-то изменилось, словно город накрыли тяжёлой крышкой.
    Ивар выбрался на сдавленную со всех сторон узкими серыми домами замызганную площадь. Здесь под уцелевшим фонарём в тусклом круге света стайка  зевак окружила тощего человека в драном, заляпанном охрой плаще. -- Проповедник. Раньше о таких и слыхом не слыхали, а теперь они как из щелей повылезли — дня не было, чтобы не натолкнуться хотя бы на одного — вещающего и страшащего.  В правой руке у этого была грязная малярная кисть, в левой ржавое ведро с краской. Кучка любопытных молчала и человек молчал. Глаза сумасшедше горели недобрым огнём, и, казалось, не жалкий фонарь очертил круг света, втянувший замершую толпу, но исступлённый этот взгляд.

     Человек молча окунул кисть в охру, молча стал выводить на стене непонятные закорючки. Потом воздел кисть, словно посох, окропив при этом краской лица и одежду зевак. Никто не возмутился. И никто не рассмеялся, когда новоявленный пророк возопил трубным, казалось бы невозможным в таком тощем теле, голосом:
  -Люди! Сытые люди! Вот пришёл я к вам, словно жалкий нищий, и вы готовы откупиться от меня куском чёрствого хлеба или парой медяков! Не приму я ваших даров и отвергну ваше милосердие!
    Ибо для ярости моей время приготовило толпы людские, как для жатвы ниву!
    Видите эти слова? Вы думаете, они написаны краской? Ошибаетесь, безумцы, -  огнём  пожарищ начертаны они! Кровью несмываемой начертаны они. И не остановят этой ярости ни плач горестный, ни мольбы смиренные, ни тучные жертвы на алтарях...

    Ивар постоял немного даже не вслушиваясь и не пытаясь понять того, что выкрикивал этот исходящий беспричинной ненавистью человек. Чувство безысходности охватило его, стоящие рядом показались вдруг грубыми и плоскими силуэтами, намалёванными на картоне.
     Мальчишка ухмыльнулся собственной впечатлительности, сплюнул под ноги и, независимо заложив руки в карманы, нырнул в соседний переулок.
   Внезапно какой-то тощий невысокий парнишка, что сначала,  скользнув взглядом, прошёл мимо,  резко обернулся и радостно воскликнул: – «Ивар, ты?». Голос смутно знакомый, да не вспомнить чей. И лицо вроде припоминается, хотя в этом сумрачном тумане разве разглядишь.
 – Ивар, бродяга, не узнал что ли? И я не сразу сообразил, что это ты. Идёшь весь ссутулившись, нос уткнул в ворот куртки.
   И тут Ивар вспомнил: – Гийом? Ты? Значит снова в Виртенбурге? Вся неразлучная четвёрка?
  – Да нет, вдвоём с Метте, вернее втроём – с нами ещё тё... сестра старшая.
  – У вас, помнится, дядя здесь или я путаю?
    И тут Гийом смутился. Он явно врал, это было заметно, и ему было очень неловко от собственного вранья.
   – Так вышло, сестра сиделкой устроилась... Мы тут неподалёку квартирку сняли.
    И снова почувствовалась какая-то недоговорённость.
   – А-а!.. -только и ответил на это Ивар и опять ушёл в свои невесёлые мысли. Разговор явно не клеился. - Ты, извини, у меня дело срочное.-  Бегу. Мы же ещё встретимся? Раз вы теперь в городе, непременно встретимся.  Ну, бывай!
    И они разошлись, растворились в осеннем тумане.               

   Ивар наторенной дорогой спустился к  набережной Шельды. Это был район ремесленников, тех, кому для работы требуется много воды или же тех, кто работает с огнём – кузнецов, горшечников, стеклодувов. Окна в небольшом домике на задворках были плотно закрыты ставнями. И свет из-под ставен пробивался узкой полосой. Мальчишка стукнул в крайнее окошко условным стуком. Дверь почти сразу скрипнула и распахнулась.
– Ты что так поздно? Мать дома уши надерёт и мне с тобой заодно.
– Не дотянется.
– А то, что волнуется она за тебя, обалдуя, в голову тебе не приходило?
– Ладно, Михаэль, хоть ты не пили, что я, маленький, за меня волноваться? Мы, портовые –  парни фартовые, в воде не горим, в огне не тонем.
– Кофе будешь, портовый?
– Кофе буду и от колбасы не откажусь.
– А от супа?
– Ну и от супа, естественно.
– Тогда садись, жди.
– Я пока на полках пошарю.
– Э, деточка, ручки за спину убери от греха – стекло, штука хрупкая.
Михаэль вышел на кухню, а Ивар, демонстративно скрестив руки на груди, направился к шкафам и полкам, где были расставлены вперемешку тонкие графины и какие-то непонятные колбы, вазы, бокалы и обыкновенные банки. Прозрачный шар, величиной с большое яблоко, внутри которого густым кобальтом мерцал, словно дорогой кристалл, узкий многогранник, привлёк его внимание. Этой штуковины он ещё не видел.
– Михаэль, можно я его потрогаю.
– Конечно, нельзя.
– Ты же не видишь о чём я.
– И видеть не надо. Хочешь, чтобы он взорвался и пылью по комнате разлетелся?
– Ты всерьёз?
– Куда уж серьёзней. Вещь выстояться должна.
В комнате запахло наваристым гороховым супом, кофе и колбасой. Для Ивара эта гремучая смесь сейчас была лучшим запахом на свете.
– Давай, лопай,
– А ты?
– Ну и себя не обижу.
Они дружно заработали ложками.
– А теперь рассказывай, что случилось?
– Мембраны закончились. Что было, мы, как договорились, развесили в старых погребах.
– И у меня закончились. Надо новые выдувать. Так что приходи через недельку. Только не в такую темень.
– Да нет ещё никакой темени, даже шести на башне не пробило. Где вешать -то будем?
– Вот придёшь, там и решим.
– А сейчас что?
– А сейчас домой,
– Михаэль!
– Ну что ещё?
– А долго на стеклодува учиться надо?
– Думаю, чуток подольше, чем на подметальщика улиц.
– Я серьёзно.
– Что, тянет к стеклу? Жаль, не могу я сейчас ученика взять, не до того. Ладно, живы будем, разберёмся.

                * * * 

   Случайная встреча растревожила Гийома, оставила какой-то осадок в добавку ко всему накопившемуся за эти дни.
  Почему-то сегодня Город никак не хотел засыпать. Далеко разносились обрывки чужих разговоров, ругань, непонятные шорохи, скрипы. Подвыпившая компания хриплыми голосами орала «Жди меня, моя малютка». По неровной брусчатке прогромыхала телега. Внизу хозяйка визгливым голосом отчитывала кухарку. По деревенским понятиям была уже глухая ночь, на городской ратуше часы голосом стёртым и далёким вызвонили одиннадцать, а Элис всё не шла.
    Во дворе темень. Огни в домах придавлены толстыми шторами, заперты глухими ставнями. Редкие фонари светят тускло. Зыбкие круги света словно неверные маяки в темноте. Стыло. Промозгло. Тревожно.
Тревога не даёт уснуть, и хотя им велено никого не ждать, а забираться в постели, едва хозяйка запрёт входные двери,  Гийом и Метте сидят за столом, покрытым куском облысевшего вишнёвого бархата вместо скатерти. Сидят, уставившись на потрескивающую и мерцающую сальную свечку. Сидят молча, словно им и говорить не о чем. Неуютный чужой дом. Неуютный чужой город. 
    Зачем вообще надо было так спешно уезжать из Залесья? Кто их гнал? Кто их звал? Сначала взрослые шептались о чём-то всю ночь, потом Юстас впряг лошадей в фургон... и отправились в чёртов этот Виртенбург, толком не собравшись, не оговорив ничего с друзьями... Конечно, если честно, Элис собиралась уехать одна, Гийома и Метте оставив  на попечение Хильды, да они сами напросились – уламывали, уговаривали, к совести взывали, пока тётка не сдалась.  Им казалось, что в столице назревает что-то интересное, и без них там никак, ну никак не обойтись...  Андерсу и Ильзе уговорить взрослых не удалось – вредная Элис заявила, что с двумя оболтусами она ещё справится, но целая шайка неслухов, готовых влипнуть в любые неприятности – это для неё слишком... Теперь Андерс и Ильзе не на шутку обиделись, а кто бы на их месте не обиделся?..
Ну и главное – вместо того, чтобы бегать по городу, встречаться со старыми друзьями, разведывать, исследовать, они как мыши под веником сидят в этой неуютной комнате, пока Элис бродит где-то одна…
    Вот почему, почему  в Виртенбурге нельзя было поселиться у дядюшки Мартина? – уж там они не чувствовали бы себя не в своей тарелке. А как он-то был бы рад!
    И хозяйка здешняя – фрёкен Кнопс  - крыса приторная, востроносая, под любым предлогом так и норовит заглянуть на их половину. И шнырит, и шнырит маленькими белесыми глазками. И расспрашивает, невинно так расспрашивает, словно невзначай, словно из самых благих пожеланий, словно любящая тётушка милых племянников... ни о чём, вроде, расспрашивает – кто да что, когда да куда... и кто знает, что у неё после задушевных таких бесед в голове выстроится? Мало ли о чём сболтнёшь не подумав, мало ли как оговоришься... Забудешь, например, что Элис вовсе и не тётка сейчас, а старшая сестра, и зовут её фрёкен Анна, хорошо хоть им с Метте имена не поменяли, совсем бы они запутались. И не надо забывать, что теперь все они – дети небогатого аптекаря из маленького городка Грюннебаум. А Элис, то есть Анна – ещё и что-то вроде лекарки и сиделки.
    Да ладно,  что им хозяйка, если бы могли они, как в прошлый свой приезд, шляться по городу, ну пусть не с утра до вечера, не всё же не на привязи сидеть.... Только торчат они за этими стенами словно приговорённые – никуда за целую неделю толком не ходили – так, пару разочков  до угла и обратно. Сегодня, Ги правда, вырвался, пробежался по улицам... Лучше бы он этого не делал. Противно, когда приходится врать человеку, которого считаешь своим другом, а ещё противнее сознавать, что он видит твою ложь… Знали бы – языки себе откусили, прежде чем в дурацкий этот город напрашиваться.
    Господи, когда же наконец Элис вернётся? Где её носит? Не случилось ли чего? Мало ли сейчас на улицах всякого сброда?  Пора ей прийти, давно пора!
 
   Но вот застучали знакомые шаги по мостовой, вот громко  на весь дом тренькнул медный колокольчик в привратницкой. Снова и снова. Никто не спешит открывать. Наконец хозяйка прошаркала по коридору. И её недовольный скрипучий голос разнёсся по дому:
– Добропорядочные девушки не позволяют себе возвращаться домой в столь поздний час. Вы, фрёкен Анна забыли, что здесь приличный дом, где люди ложатся спать в положенное время, а не разгуливают по улице в темноте. На это голос Элис ответил холодно и спокойно:
– А Вы, фрёкен Кнопс, забыли, что снимая квартиру, я предупредила Вас, что часто буду задерживаться у больных и приходить довольно поздно – сиделка не вправе оставить беспомощного человека и уйти, когда ей заблагорассудится. И Вы, фрёкен Кнопс, забыли также, что за все связанные с моей работой неудобства, я внесла дополнительную плату. Впрочем, если Вы недовольны, и считаете, что я должна съехать, хорошо, завтра я подыщу другую квартиру. Но не рассчитывайте, что заплаченные вперёд деньги я подарю Вам.
– Ах, ну что за молодёжь нынче – слова не скажи – я ведь по доброте сердечной, по-матерински пекусь о Вас, ведь Вы сами ещё дитя.
– Если бы Вы не запирали дверь на щеколду, я могла бы, не тревожа Вас, войти в дом.
– Нет-нет, Вы, фрёкен Анна, не знаете, в какое время мы живём, лучше уж я лишний раз спущусь и открою...
    Голос хозяйки смолк, её шаркающие шаги стихли в глубине коридора, зато всё отчётливей стали слышны лёгкие и быстрые каблучки, скрип рассохшихся ступенек. Повернулся ключ в двери. Метте и Гийом разом вскочили и бросились к Элис:
– Что так долго?
– Бывает, что долго, вам надо бы уже привыкнуть.
– Элис, может и вправду нам стоит съехать с этой квартиры? Эта Фрёкенкнопс такая противная, и всё ей надо знать, и всюду она подсматривает и подслушивает, а дай ей волю...
– Никто волю ей не даст. И ничего она здесь не подслушает, и ничего не подсмотрит. А что и подслушает, сразу забудет. Неужели вы решили, что я об этом не позаботилась? Что поделаешь, нужно мне несколько дней здесь перекантоваться. Как только смогу, съедем отсюда.
Метте согрела воду, подала мыться. Пока Элис переодевалась, на столе выстроились тарелки с тушеным мясом и красными бобами.
– Вы ешьте, а мне что-то не хочется.
– Устала?
– Немного. И заниматься сегодня не будем. Учительница сегодня прогуляет урок? Ладно?
– Я постелю?
– Сама постелю. Я ещё почитаю немного.
Гийом засмотрелся в окно . Там по крыше, выискивая что-то между черепицей, разгуливала ворона.
-Эх, если бы… – мечтательно потянул Гийом.
– Не "если бы" . Это совсем не та ворона.
– Откуда ты знаешь? А вдруг...
– Не болтай глупости.

    Стёрлись, погасли закатные краски, острые зелёные звёзды зажглись на низком небосводе – несметное множество мелких ледяных осколков.   Поздняя ночь опустилась на город. Спал раскинувшийся на скалистом и пологом берегу Северного Моря портовый город Виртенбург. Сонные тяжёлые волны ритмично накатывали на песчаные пляжи, лениво бились о скалистые утёсы. Масляные фонари на уснувших на рейде кораблях плыли размытыми отражениями в холодной воде. Долгие мосты, украшенные чугунными ажурными решётками чернели над Шельдой. Спали гранитные дворцы и полуразвалившиеся хибары. Спали уютные улицы и косые путанные переулки.
   Только никак не могли уснуть в маленьком почти вросшем в землю домишке Ивар, получивший хорошую трёпку и его мать, наплакавшаяся и накричавшаяся до хрипоты.
– Опять, небось, бегал к своему Стеклодуву? Доведёт он тебя до беды. 
Что молчишь, или я не с тобой разговариваю? Совсем от рук отбился... Нет на твою задницу отцовского ремня! Ладно, молчи. Доиграешься ты когда-нибудь, отправят тебя в детские казармы...


  Ещё раз тяжко вздохнув,  Йордис загасила свечи на столе, кроме тусклого огарочка над разделочным столом.

   Ивар закрыл глаза, оставил только узенькую щёлочку, чтобы видеть маму. Крепко она на него сегодня рассердилась. Уле заодно досталось, а Ула уж совсем ни при чём. Конечно, мог бы и предупредить, мол в Гавани задержится – ну там рыбу ловить будут или что ещё, так самому в голову не пришло, что до темна загуляет. Не так жаль, что мать полотенцем отходила, как жаль, что расстроил её. Она ведь волновалась, за него, дурака, беспокоилась, а он ей наговорил глупостей каких-то, что и связали его, и привязали, и шагу ступить не дают. Что сам уже взрослый. С чего его вдруг понесло?  Он-то, взрослый, спать лёг, а ей ещё от печи не отойти. И за день натопталась, не присела – воду таскала, тесто месила, начинку крошила, пироги лепила, да его, взрослого, кормила-обстирывала. Надо бы прощения попросить, так язык не повернётся.
    Йордис засадила первые противни в печь, закрыла заслонку. Ивар зажмурил глаза плотней – мать шла сюда. Он не видел, как она поправила на Уле сбившееся одеяльце, наклонилась и поцеловала спящую девочку, зато почувствовал, как мама наклонилась над ним, потрепала спутанные вихры, как подняла с полу одёжку. Он снова приоткрыл глаза на узенькую щёлку.. Не обманулась:
– Спи уже, горе моё луковое, завтра вставать рано.


   Элис осторожно пробиралась между старыми стульями, сосланными за ненадобностью на чердак. В запылённые, наглухо закрытые слуховые оконца едва пробивался дневной свет.  Неосторожное движение и девушка оступилась, какой-то битком-набитый узел с ненужным тряпьём свалился на пол, подняв тучу пыли. Элис не удержалась и звонко чихнула. Михаэль с упрёком покачал головой – тише, внизу никто не должен нас слышать. – Он расчистил место на дубовом старинном сундуке – и как эту тяжесть сюда затащили? – достал из-за пазухи и расстелил поверх резной крышки чистый платок.
– А ты у нас парень хозяйственный.
– А я тебе о чём? И хозяйственный, и работящий – чем не жених?  И на рожу, вроде, не кривой. Садитесь, сударыня. Вот так. Ну и я рядочком примощусь.
Так что ты мне скажешь.
– О чём?
– Как о чём, о нашей свадьбе.
– Уж больно ты тороплив.
– Так не поторопишься, глядишь, и опоздаешь.
– Больно красноречив.
– Так сам себя не похвалишь, кто похвалит? Ну, что скажешь?
– Что скажу... – Вроде чердак как чердак. – Ни гула постороннего, ни шорохов, ни потрескивания в балках... Тихое местечко. Обыкновенное. Хозяева, правда, давно здесь не бывали, похоже, даже белья  для просушки не вешают. Не пойму, что мне здесь не нравится...
– Вот ты про гул сказала. А обрати внимание – помещение это просторное, стенками не перегороженное, здесь от любого звука должно не то что эхо, но какой-то именно гул идти. А все звуки как в вату. Вот и чихнула ты как в вату, и куль с тряпьём на пол без особого шума упал.
– Точно. А ещё присмотрись – на каждом чердаке то голуби топчутся, гурлят, то воробьи шум поднимают, да и кошкам вроде на чердаке самое место. А здесь?
– Никого. Ну что, отдышалась?
– Да, можно работать. Ну-ка, привстань с пригретого местечка и платочек убери, мало ли кого сватать придётся. – Михаэль беззвучно спрыгнул с сундука, Элис, не обратив внимания на протянутую руку, спрыгнула следом. Растопырив пальцы девушка стала «вслушиваться» в стены.
– Михаэль, а что вон там? – Элис показала на серое неровное пятно высоко над балками.
Стеклодув, ни слова не говоря, взял прислонённую к стене стремянку, приставил к кирпичной кладке дымохода и словно кошка взобрался на широкое тёсаное бревно под самую крышу.
– Красиво глядишься – восхитилась приятелем Пряха. – Ну-ка, подвинься чуток.
Михаэль и глазом моргнуть не успел, как Элис, взлетев по лестнице и ухватившись за балку, оказалась рядом.
Стеклодув присвистнул.
– А ты думал? Нам, пряхам, и не такое выделывать приходится.
Нравится пятнышко?
– Не то слово. Ещё парочка-другая таких проплешин, и Нихель в город как в открытые ворота войдёт.
– Ну, это ты зря, щиты над Виртенбургом крепко стоят. А вот мысли людские, настроения... Ладно, хватит болтовни. Латаем?
– Латаем. Только как дотянуться?
– Разберёмся. Я начинаю.
Элис попрочнее уселась на бревно. В руках замелькал, будто перескакивая с ладони на ладонь, серебристо-белый клубочек. Ниточки, тоненькие, словно паутинки, невесомо повисли в воздухе, потом стали переплетаться меж собой и втягиваться в пятно, словно их кто туда всасывал. Клубочек становился всё меньше и меньше, но и пятно стремительно уменьшалось. Когда клубок уменьшился так, что ещё чуть и он истает, Михаэль достал тонкий, прозрачный как стекло, лоскут и балансируя на бревне, словно заправский циркач, накрыл этим лоскутом пятно. Лоскут влип, как клеем намазанный.
– Уф, можно перевести дух. Как я боялся, что мембраны не хватит, надо срочно новые выдувать, это была последняя.
– И ниточек что-то маловато осталось, ой, маловато! А полнолуние ещё нескоро.
Ну, кто первым слезает?
– Я. Лестницу тебе подстрахую – вон ты как вымоталась, аж пальцы дрожат.
– Ничего, подрожат и перестанут. Зато мы его сделали.
Уже спустившись, посидели немного на сундуке, сгрызли по яблоку,
– И чего у тебя только нет в карманах!
– А как же, бывалый путешественник должен быть запаслив и предусмотрителен. Слышишь?
– Что?
– Эхо. Эхо наших слов!
– О, гляди-ка, воробей! Кажется, окна наглухо закрыты, а уж он тут как тут — шустрая, однако, птаха!
– Значит, справились. Вроде, теперь в этом районе чисто?
– Ребята проверят. Устала?
– Немного. Какой это у нас чердак?
– Девятый.
– Ничего себе! Дай бог, чтобы последний. Вот так, Эмиссара два года как нет, а кто-то Нихелю опять мостит сюда дорогу.
– И, кажется, мы знаем, кто.
Ладно, пошли, а то хозяева лестницы хватятся.

    По-осеннему быстро на вечерние улицы стала наползать темнота, мелкая морось висела в воздухе, не проливаясь настоящим дождём. Из-за закрытых ставен, из-за плотных штор выбивались узкие полоски света.

– Ну чего ради я ребятню сюда потащила? Сидят они сейчас дома запертые, куксятся, не знают, чем себя занять, им бы по улицам побегать, а я и отпустить их пока не могу, изведусь вся. Город этот стылый изведёт...
   И тёмный осенний город, ухмыляясь битыми стёклами погасших фонарей, тревожно шурша опавшими серыми листьями, дуя в спину зябким ветром, прогудел с издёвкой: – Из-з-веду-у!.. Из-зведу-у!..
   Михаэль приобнял девушку за плечи и той стало чуть теплее на душе, да и ветер, словно извиняясь, принёс откуда-то бледно-жёлтый тополиный листик,  и положил у самых ног. Элис нагнулась, подняла скромный подарок. И город, будто убедившись, что перед ним свои, снял пугающую маску, улыбнулся горько и печально.

– Скажи мне, Михаэль, вот казалось, Круг борется за правое дело, нам бы на всех углах кричать: – Люди, опомнитесь, встаньте рядом, помогите нам, самим себе помогите! – Так нет, мы молчим, мы таимся, мы называемся чужими именами, живём под чужими личинами, зато «охотники» ходят по городу открыто. И открыто зовут за собой. Да, люди их боятся, но это не мешает ими восхищаться, считать жестокость признаком мужественности, видеть в «добровольческих отрядах» своих защитников. И мальчишки глядят на них восторженными глазами и пытаются подражать своим кумирам!
– Люди полны тревоги. Они не могут понять, что происходит, а тот, кто всё это сплёл, очень умело тревогу нагнетает. Очень умело дёргает за ниточки, распускает слухи. Людям на самом деле плохо, тоскливо, неуютно, они не могут понять причины и ищут виновных, ищут врага. Пророки и проповедники на площадях стращают карой небесной, добрые старушки на лавочках повторяют страшилки, девочки в белых платьицах, словно призраки, бредут по улицам распевая раздражающие псалмы, тощая кошка, суля неприятности, перебегает дорогу – всё это враждебно, всё это окружает обыкновенную привычную жизнь сжимающим кольцом, и нет защитника, готового дать отпор. И объявляются такие «охотники». Вот она –  реальная сила, вот он – – герой, способный обрушить карающую длань или что-там у этих — дубину? топор? нож в сапоге?
   Кому мы будем что-то пытаться объяснить? Да нас бы самих сейчас врагами не объявили. Вон – капурёшки извергами и нечистью уже побывали, теперь настал час кошек. Завтра колдуний начнут искать. А кто ты, если не колдунья? Я так уж точно – чернокнижник и пособник зла. И ты хочешь, чтобы народ толпами пошёл под наши знамёна?
   Не обольщайся, Элис. Да хоть встань мы рядом с новоявленными пророками и проповедниками, хоть изорись на площадях, кто нас услышит? А кто готов услышать, тех и звать не надо, сами находят к нам дорогу.
    Но ведь таких, к счастью, немало? Сколько новых людей только за последние дни пришло в Круг! И это – главное.
    Элис погладила маленький желтый листочек, словно он был живым существом.
– Я тебя расстроил?
– Нет, я и сама это всё понимаю.

    Ветру надоело мести отяжелевшую от влаги листву по булыжной мостовой, набрав силу, он подхватил сырые охапки, сорвал с деревьев остатки того, что больше походило на старую паутину, чем на праздничный осенний наряд, и понёс, кружа, над острыми крышами, над спешащими домой прохожими, над крутыми скалами, над сумрачным морем: – прочь эту гадость отсюда! Про-очь

                * * *

    За зелёными шторами в маленькой гостиной на первом этаже знакомого дома фрёкен Кнопс вела светскую беседу. На покрытом кружевной скатертью столе в строгом порядке были расставлены до блеска начищенный посеребрённый кофейник, фаянсовый сливочник с пышными розами на белом глянцевом боку, синяя резная сухарница с рассыпчатым печеньем и крохотными профитрольками и четыре маленькие фарфоровые чашечки на четырёх маленьких фарфоровых блюдечках, четыре невесомые, почти прозрачные, чашечки с золотыми букетиками в овальных медальонах, предмет зависти соседок и законной гордости хозяйки. За столом улыбались друг-другу старший приказчик из соседнего магазина, сама фрёкен и две её старинные приятельницы .
    Герр Питерссен, усатый представительный мужчина, отхлёбнул приторно-сладкий напиток и продолжил хорошо поставленным бархатным голосом с той же чарующей интонацией, с какой он убеждал очередную покупательницу не раздумывать напрасно, и непременно, непременно купить так идущую ей модную шляпку, а, заодно, и тончайшие элегантные перчатки  как раз на её милые ручки – он, конечно, не считает себя вправе советовать, но ведь никто не может поручиться, что через час сюда не заглянет её ближайшая подруга, а такая шляпка всего одна....
– Милые фру и фрёкен, мне ли доказывать вам, что кошка – зверь коварный и вредоносный?
– Ах, эти твари плодятся с такой скоростью, что дай им волю – весь мир заполонят. – Фру Бергссон двумя пальчиками взяла из сухарницы крохотную профитрольку с кремом. – Скоро в нашем городе людям места не останется.
– И только подумайте, сколько у них нашлось защитников! В одном доме на нашей улице хозяйка пригрела чуть не десяток этих!.. У меня и слов нет, как их назвать! – Фру Зондерс передёрнула плечиком. – Она, правда, это зверьё на улицу не выпускает, но всё равно!
 – А хоть кто-нибудь из кошачьих защитничков задумался, за кого заступаются? – вновь подхватил нить беседы герр Питерссен. – Это только с виду кошки ласковые да нежные, а на деле твари это с чёрной душой, колдунам прислужники, ведьмам помощницы. –  Добропорядочный приказчик частенько слушал уличных проповедников и порой в самых неожиданных местах вставлял полюбившиеся ему весомые, праведным гневом исполненные обороты. – Кто видел, каким огнём ночью горят кошачьи глаза, не усомнится в моих словах. Может и приносят они пользу, ловя мышей, да никакой пользой вред от их... – тут он замолчал, не сумев вспомнить красивой фразы, – ну, в общем, этот вред не окупится. А мышей и мышеловкой можно ловить. – Он оглядел своих собеседниц, ожидая, что хоть одна из них станет оспаривать общеизвестные истины. Но собеседницы внимали его словам одобрительно и наш оратор продолжил: - Сколько всяких историй люди про них рассказывают, а вам всё не в урок. Вот в деревушке за фьордом кошечку  – это слово он произнёс нараспев, вложив в интонацию весь сарказм, на который был способен, всё презрение к жалостливым дуракам, и снова повторил как плюнул: – «Ко-ошечку!» –  подобрали, выходили, с собой в постель спать клали, а в одну прекрасную ночь вцепилась эта пушистая красавица ребёнку в горло – едва не загрызла, хорошо нянька, девчонка соседская, проснулась и кинулась хозяйскую любимицу от младенца оттаскивать, так ей кошка аж до костей руки располосовала, а вы говорите – «кошечки!» - Любезные фру и фрёкен возмущённо переглянулись – ни одной из них и в голову бы не пришло защищать «этих тварей». – Одну такую кошечку взял юнга на корабль, его предупреждали, так он тайком её в трюм пронёс – мол от крыс. А кошка не придумала ничего лучше, чем точить когти в одном и том же углу. Вот и доцарапалась до того, что в дыру хлынула вода и корабль потонул. Никто, увы, не спасся.
– А ещё, я вам скажу, – не могла не вставить своё веское слово фрёкен Кнопс, – есть в этих милых с виду «невинных созданиях» большая колдовская сила. – Вы, герр Питерссен точно подметили, что глаза у этих отродий в темноте сверкают! Мудрые люди не зря говорят – уж если кому кошка на плечо села и там умастилась, ведьма это или колдун! – И хозяйка, изящно отогнув мизинчик, поднесла драгоценную чашечку ко рту.


    Неприветливый скалистый берег навис над неприветливым осенним морем. Мерно ударяют холодные серые волны в серый гранит. Там, где скалы расступаются, ограждая широкую бухту, раскинулся Порт и все его хозяйственные сооружения вроде складов и погребов. Чуть дальше – торговый пятачок – рыбный базар. Ещё дальше – переулочки и закоулочки с лавками, тавернами, пивнушками разного калибра, небогатые домишки рыбаков, ремесленников, портовых грузчиков и отставных матросов. А уж там, за колоколом, за погребами, словно отделённый некоей границей от портовой и городской суеты – район бывших дач. Когда-то он был модным, но потом как-то вдруг опустел, хозяева съехали,  и большинство дач стоят заколоченными. За дачами – широкий каменистый пустырь, а за пустырём – старые государева аптечного ведомства огороды.  Сами огороды чуть не полвека назад перевели на другой конец города, где земля получше и аптеки поближе, а здесь самосевом из года в год вырастали одичавшие заморские травы вперемешку с родными лебедой да полынью. Изредка забредут сюда отчаянные травники да согбённые в три погибели бабки-знахарки, но всё это в летнюю пору, а сейчас место безлюдно, ни единой тропочки не пробито через перепутавшиеся дикими космами травы.
Ну а дальше – седой бурьян встал непролазной стеной окружая кольцом Горелую башню, куда люди и в летнюю благодатную пору опасаются заходить.
    Но в одном месте трава едва заметно примята – здесь, похоже, начиналась тропинка, которой хоть и не часто, но всё же пользовались, и никуда эта скрытая в травяной чащобе тропа не могла вести, кроме как к прОклятой башне.
    Тревожные мысли мелькали в голове рослого парня в тяжёлых башмаках, и бежать хотелось отсюда куда-подальше. Не первый день приходил он сюда и, схоронившись за валуном, ждал неизвестно кого. Выследить и перехватить. И пусть тот в другом, ещё менее уютном месте расскажет, что потерял в разрушенном гнезде колдуна.
    Но никто не приходил. И только порою вспыхивал в пустых проёмах окон неяркий свет да, взметнувшись чёрной тучей, вырывались из-за порушенных стен летучие мыши, проносились с противным визгом над самой головой и исчезали в портовых закоулках.

    Налетел пронизывающий до костей ветер, от которого не спасала ни тёплая стёганная куртка, ни глоток огненного пойла из припрятанной на груди фляги. Ветер трепал иссохшую траву, нёс мелкий, режущий глаза песок откуда-то с далёких дюн. Вот он поднапрягся немного и выковырнул парня в крепких башмаках из его убежища, поддал в спину так, что тот еле на ногах удержался, и погнал, словно ворох ржавой листвы, прочь из этих мест. Про-очь!

    Низко загудел тревожный колокол, предвещая бурю, предупреждая моряков и рыбаков о грядущей напасти, зовя искать убежище в надёжных бухтах и шхерах. Потом, на короткое время, всё стихло, словно в театре перед тем, как взовьётся занавес. И началось: – Свинцовое море вскипело белыми бурунами, Всё выше и выше вставали глыбины волн, летели с разбегу на дикие скалы, ударялись неукротимыми лбами о гранит и рушились, давая место новым великанам.
   Три дня и три ночи бушевал шторм. Три дня подряд никто в порту не высовывал носа из-под крыш. Три дня подряд над городом клубились тучи и громыхала гроза. Три дня подряд никто, без особой нужды, не вылезал из своих домов, стараясь держаться поближе к тёплым каминам или печуркам. Три дня подряд Элис уходила куда-то надолго и возвращалась промокшая насквозь и,  не смотря ни на что, довольная.

    А через три дня буря стихла и  Элис, вернувшись на этот раз довольно рано, чуть не с порога заявила детям: – Всё, на этой улице мне больше делать нечего, а фрёкен, как вы её называете?..
– Фрёкенкнопс.
– Фрёкен Кислый Рафинад.
– Вот эта самая фрёкен мне порядком поднадоела. Завтра переезжаем.
– Ура!
– Тише. Вы хоть спросили бы – куда?
– Куда?
– Куд-куда, угадайте с одного раза.
– Неужели?
– Ужели.
– Ура!
– Тише.
– Ура, мы едем к дядюшке Мартину!
– Причём, меня можете теперь называть по-прежнему, вредной тёткой Элис.
– Элис, ты самая лучшая на свете тётка!
– Погодите, это ещё не всё – с завтрашнего дня можете носиться по городу, сколько вам угодно, конечно, в пределах разумного, а то, вам позволь, вы и ночевать в погребах останетесь. А теперь, можете кричать своё «ура!», только шёпотом.
– Ура! Ура! Ура!
– Угомонитесь! Вы же меня задушите!
– А можно?..
– Задушить?
– Так можно?
– Теперь можно, пусть приезжают.
– Тра-та-та! Гип-гип-ура!!!

    Метте с Гийомом тотчас кинулись за стол сочинять письмо друзьям. Метте окунула перо в чернильницу и... И дело сразу застопорилось – а о чём писать? В Виртенбурге произошло многое, но как это втиснешь на бумажный лист? Как расскажешь обо всём – о серых тоскливых вечерах, о внезапно вспыхнувшей  ненависти к кошкам? О проповедниках, пророчащих гибель и разрушение, о странных процессиях «фонарок», о тех, кто называет себя «охотниками»? А если говорить только о себе... – так ничего интересного у них и не произошло – дома сидели на потолок глядели.... Ну, и можно ли доверять свои мысли письму? А вдруг вскроют?
– А если мы напишем так:
«Устроились нормально. Без вас скучновато. Вот, если бы вы смогли приехать, вместе мы нашли бы чем заняться.»?
– Можете добавить, что уговорили вредную тётку и она согласна терпеть всю вашу гопкомпанию.
– Жаль только, что пока письмо до Залесья дойдёт, зима настанет.
– Это вы зря, дня через четыре, самое крайнее – через недельку, письмо на месте будет. Только зачем отсылать его почтой, разве нет у вас капурёшек? Твои зверушки, Метте сейчас для Круга стали самыми надёжными почтальонами.
Не спешите, я тоже чиркну домашним пару строчек.

    И вот скромное имущество фрёкен Анны и её семейства было упаковано в старенькие баулы, в последний раз скрипнула за спинами друзей тяжёлая входная дверь, отъехал от крыльца обшарпанный наёмный экипаж и колёса застучали по неровной брусчатке: –  «К дядюшке! К дядюшке! К дядюшке Мартину!»
   В дядюшкином домике «родню» уже ждали, у порога махала рукой и улыбалась нарядная тётушка Элина, вкусно пахло корицей и горячим шоколадом, и никаких фрёкенкнопс не было рядом.
   Закинув баулы в спальни и перехватив на ходу несколько булочек с кремом, ребята умоляюще уставились на Элис.
– Не надо прожигать во мне дыру взглядом, вот вам мелочь на расходы и мотайте отсюда, только куртки запахните плотнее – на улице сыро. Надеюсь, не заблудитесь?
– С чего мы должны заблудиться?
– Ну, так что же вы ещё здесь? Дайте и нам немного потрепаться, а то ведь мне долго за столом засиживаться не удастся, ещё пол-часика и побегу по делам.
Всё, целуйтесь, обнимайтесь и марш отсюда!

    Ребята не стали дожидаться повторного приглашения и, смеясь, скрылись за дверью.

– Ну, Элина, а теперь рассказывай, что у вас тут в столице происходит? Тебе ведь изнутри видно что-то, чего мне со стороны не разглядеть.
– Если бы я хоть что-то сама понимала! Люди обозлённые стали, мрачные, Мартин и тот последние дни как из дворца придёт, аж кулаки сжимает, что там у него не так, лучше не заикайся, на все мои вопросы он только хмыкает да пыхтит. На кошек с чего не пойми озлобились, кошки-то кому помешали? Цены растут как на дрожжах, не подступись. Это мы с мужем можем не задумываться, почём на рынке мясо на кости, не дешевле ли кость без мяса, нам пояс потуже завязывать не приходится, а у кого доход невелик да малышни куча? Многим ведь каждый медяк на счету, какое уж там мясо, крупы бы купить да капусты, а что дальше? Поневоле проповедников дурноголосых слушать начнёшь. Они гундосят о грехах да о возмездии, а злоба неприкрытая по улицам гуляет, того-гляди пожаром вспыхнет. Как задумываться начнёшь, так страшно становится.
Я вот и рада вашему приезду, а может, зря вы это сейчас затеяли, может, лучше вам с ребятишками в деревне пока отсидеться?
– Не отсидишься в такие времена ни в деревне, ни за морем, ни за каменными заборами. А детишки... Не маленькие уже детишки, сами вправе выбирать.

                * * *

    А «детишки» тем временем бродили по улицам. Порой им казалось –  вот он, прежний Виртенбург, пёстрый, торопливый, деловой, но чаще они совсем не узнавали города. Исчезли стайки нарядных ребятишек, цветочницы с розами и георгинами, яркие вывески над дверьми магазинов, яркие шляпки и шарфы на прохожих. В деревне капурёшки носились наперегонки со стрижами, здесь не видно было ни одной. Съели ребята по пирогу, хотели горбушки по-привычке воробьям покрошить, так не встретили по дороге ни воробья ни голубя. Что кошки пропали, тому они не удивлялись, поумнели кошки, на глаза людям не лезут.
    И тут они увидели кошку. И народ кучкой в стороне –  глазеют, словно представление им показывают, А рядом с кошкой...

    Серебристая Тутси была домашней любимицей, главной её работой было урчать да мурлыкать сидя на коленях у хозяйской дочки, и с этой работой она прекрасно справлялась, ну и заодно на досуге мышей во дворе ловила, в дом им ходу не давала.
    Нет, об этом вспоминать нельзя! Нельзя! Ни о хорошем, ни о плохом! Она выжила, и это –   главное. Выжила, когда её выкинули на улицу... Нет-нет, не вспоминать, не расслабляться!..
    Но как такое могло с ней случиться? Она ведь не сделала ничего плохого –  не разбила, не поцарапала, почему же её вдруг ухватили за шкирку и швырнули в холод и дождь?!
    Когда хозяйка захлопнула дверь, Тутси слышала, как рвалась к ней маленькая девочка, как кричала, но взрослые оттащили ребёнка и с грохотом заперли засовы.
     Всю ночь мокрая, теперь уже не серебристая, я просто серая кошка бродила вокруг дома, пытаясь вернуться, но когда утром входная дверь распахнулась, и Тутси собралась юркнуть в комнату, хозяйка, та самая хозяйка, что кормила её и ласкала, называла умницей и красавицей, так пнула её ногой, что кошка отлетела на булыжную мостовую, а вслед громыхнуло по камням что-то тяжёлое. Тутси стрелой рванула по незнакомым улицам, боясь перевести дух.
    Так она стала бездомной. Сначала приходилось туго, ой как туго! Всему надо было учиться, словно маленькому котёнку –  бояться людей, убегать от собак и мальчишек, убегать от матёрых уличных котов, драться, если не удалось убежать, считать едой грязные объедки, ловить мышей. Для еды, а не ради забавы.  Кошки –  существа живучие. И она выжила. Маленькая тощая помоечная кошка могла бы даже сказать, что неплохо устроилась, если... Если не вспоминать. Если не вспоминать и не думать, можно даже быть счастливой. Вот и сегодня она вполне счастлива, сегодня ей перепали куриные потроха и тухлая селёдочная голова. Сытая примостилась Тутси за мусорным ящиком на задворках какого-то дома и задремала.
    Напрасно. Потому что около неё, отрезав путь к бегству, стояли четверо в крепких башмаках и у одного из них с короткого поводка рвался огромный большеголовый зверь. Пёс не гавкал, лишь рычал утробно, и оттого был ещё страшней. Кошка вскочила, зашипела, оскалившись и выгнув дугой спину, но кого она надеялась испугать? А к квадратной башке уже склонился ухмыляющийся хозяин и отстёгивал намордник и поводок. –  «Наконец-то будет у моего мямли боевое крещение!» - Застёжка не поддавалась, «охотники» пересмеивались в предвкушении потехи. –  «Давай, Рихард! Ща мы её уделаем!» И Тутси решилась, –  словно подброшенная пружиной взвилась она и опустившись прямо на голову склонившегося над псом Рихарда, оттолкнулась всеми четырьмя лапами и помчалась по путанным улицам. А сзади нёсся вырвавшийся из хозяйских рук огромный пёс. Не отстёгнутый до конца намордник болтался на шее, поводок волочился по земле. За псом, пыхтя и всё больше отставая, топотали кованными башмаками четыре ражих парня. И толпа любопытных, словно притягиваемая магнитом, потихоньку перемещалась следом.
    Ещё немного и собака догонит, но даже сейчас главное –  не думать, мчаться, сколько есть сил и не думать. Путь перерезала длинная сплошная стена полуразвалившейся бывшей конюшни, как её ни огибай, псина окажется быстрее. И тут, на кошачье счастье, почти у самой земли Тутси увидела неровную дыру. Собрав последние силы она ринулась в пролом, собака за ней. Пролетев  мимо каких-то перегородок, по обломкам дерева и кирпича, Тутси забилась в угол денника и приготовилась дорого продать свою жизнь. Но собаки почему-то не было. И только где-то за стеной кто-то хрипел и жалобно скулил.
   Когда охотники подбежали к стене, собака уже и не скулила, она, задыхаясь, рвалась из душащего её ошейника, но шипастая кожаная петля только туже затягивалась.
–  Зацепился! Ошейником зацепился, недотёпа! Раззява! Упустил! –  Вместо того, чтобы освободить пса, охотник ударил его в бок кованным башмаком. –  Бестолочь! Недоумок! –   Рихард должен был хоть на ком-то выместить распиравшую его злость. –  Осрамил перед всеми, паршивую кошку и то поймать не смог! –  Он рванул собаку за ошейник, не замечая, что та раскровянила морду об острые обломки кирпича. Пряжка лопнула, и, схватив в ком сыромятную кожу с тяжёлыми шипами, Ричард ударил псину по голове.
–  Эй, ты что, покалечишь пса!
–  Учить урода надо!
–  Такая кобелина денег стоит!
–  Не твоя забота!
Ополоумевшая от боли и испуга зверюга обернулась и оскалила клыки!
–  Ах, ты ещё на хозяина огрызаться будешь! Я из тебя эту дурь выбью! Дай только домой придём!
Ричард занёс кулак над собачьей мордой, и тут огромные челюсти раскрылись и вмиг сомкнулись на поросшей рыжеватыми волосками кисти, хрустнула кость, кровь хлынула по рукаву, улицы огласил дикий визг напополам с грязной руганью. Псина бросилась прочь от этого места прямо на толпу, и народ, собравшийся поглазеть на зрелище, шарахнулся, пропуская «взбесившуюся зверюгу».
–  Рука! Он искалечил мне руку! Кровь! Я умираю, кровь!..
–  Плохо ты, брат, пса своего дрессировал, палки жалеть не надо было!
–  Можно ещё догнать урода!
–  Ты что, дурак? Рихард уж побелел весь, что если он и в самом деле кровью истечёт! Где тут врач хоть какой поблизости?
Вопрос был обращён к толпе, но отвечать никто не спешил.

    А собака тем временем мчалась неизвестно куда не разбирая дороги. Метте и Гийом глядели ей вслед и от всей души желали не попадаться больше в руки таких «дрессировщиков».

–  Что же это происходит? И Эмиссара, вроде, давно нет...
–  Эмиссара-то нет, да Нихель никуда не делся. Что-то мне надоело по городу без толку бродить, хорошо бы кого из знакомых найти... Может, к Йошке пойдём?
–  Пошли.

    Сказано-сделано, Вот уж и площадь трёх фонтанов, а вот и Голубятня в переулке виднеется. А вот и Йошка на их счастье навстречу идёт. Один, без кошек. Чумазый и усталый.
Повинуясь какому-то внутреннему голосу, Гийом с Метте не стали ни радостно вопить, ни махать руками, просто поспешили навстречу и, поравнявшись, тихонько окликнули.
Тот белозубо улыбнулся: –  Ба, какая встреча! Ну что, пошли ко мне?
–  А можно?
–  Можно, Метте, сегодня пока можно, а завтра уж и не знаю.
Молча вошли они в дом, молча поднялись по лестнице.
–  А где же кошки? С ними ничего не случилось?
–  Спрятал я кошек. Нечего дураков раздражать. В надёжном месте спрятал.
–  Что-то случилось?
–  Пока ничего особенного. Правда, заказчики всё чаще стали просить меня приходить без этих странных помощниц, мол мы-то сами без предубеждений, да как бы соседи чего не подумали.
    На полочках было пусто –  ни глиняных кувшинчиков, ни книг, ни щербатой тарелочки  с пуговицами.
–  Вы что, только вдвоём?
–  Ильзе с Андерсом на днях приедут.
–  Это хорошо. Побегайте, осмотритесь, а там, может, найдётся и вам дело.
Разговаривать нам сейчас особо некогда, да и вам здесь засиживаться не стоит. Побывали тут у меня на днях визитёры незваные, меня не застали, так хозяйку мою напугать пытались, хорошо она не из пугливых. Кувшинчики вот перебили, очень уж показать хотели, что выметаться мне отсюда надо.
–  И ты им уступишь?
–  Что вам сказать, ребятки? Я ведь не вправе других людей подставлять. И дело своё подставлять не вправе. Поэтому, о самолюбии позабыть придётся. Так что того Йошку, к которому вы привыкли, вы не скоро ещё повстречаете. А встретится чем-то на него похожий мастер Йохан, мимо не проходите.
Да, если вы сейчас в Гавань собрались, или не сейчас, но завтра...
Друзья дружно закивали в ответ.
–  Тогда прихватите вот этот свёрточек, там ничего особенного –  последние из моего запаса пуговицы –  раздайте ребятам на удачу. Ну и скажите, пусть меня не ищут, надо будет, я сам их найду.
–  Но что же происходит, Йошка? Что происходит?
–  Что происходит? –  Нихель прёт, нашёл, похоже, проводника не хуже Эмиссара.
–  Руперт?
–  Он самый.
–  А причём здесь кошки?
–  Пряхи, дружок, не забудь, что кошки от природы — пряхи. Ну и страх беспричинный пополам с ненавистью тоже опробовать лучше на ком-то беззащитном. А уж когда страх да ненависть созреют, Руперт найдёт на кого это варево вывалить.

                * * *
     Кабинет Первого Министра. Руперт развалился в кресле, а напротив через стол в центре которого символом незыблемой власти был водружён малахитово-бронзовый чернильный прибор и в деловой готовности разложены бумаги в аккуратных кожаных папках, на краешке стула, весь изображающий из себя чиновничье внимание и готовность исполнять распоряжения начальства, примостился Ульрих.
Руперт демонстративно не обращает на него внимания, словно комната пуста. Листает какие-то документы, подписывает бумаги, промокает чернила тяжёлым пресс-папье. Всё не торопясь.
Потом, наконец, поднимает голову:
– Ну-с, милейший мой Ульрих фон и так далее, поговорим? Нам ведь есть о чём поговорить?
Он снова замолчал.
Ульрих покрылся холодным потом, он лихорадочно перебирал в уме возможные причины недовольства начальства. Неужели… Нет, этого быть не может! Откуда бы ему знать.
– Зря ты всё это затеял, ой, зря! Не по твоим зубам кусок.
– Это поклёп! Чистейшей воды поклёп!
– Что именно «поклёп»? Хвост поджал? Это хорошо, что хвост поджал.
– Я не понимаю…
– Всё ты отлично понимаешь. Ты сел бы поудобнее, а то как коза на насесте.
Или ты на моё кресло метишь? Так я уступлю. – Руперт встал и сделал приглашающий жест.  – Прошу! Примерь, примерь к заднице – уютно ли ей? – Рывком срывает упирающегося Ульриха со стула и толкает в кресло. Тот пытается выбраться. Руперт локтем отправляет его обратно. – Сидеть! Сидеть, я сказал! – И сразу, с жёсткого на вкрадчивый – Ноги до полу достают? А то можно и скамеечку подставить.
– Оговорили меня! Чем угодно поклянусь, оговорили! – Ульрих всё же вывернулся из кресла.
– Фу, сразу и на колени! Как это пошло! Мелко! Сядь, не мельтеши.
Ульрих вновь оказался на краешке казённого стула. Руперт развалился в кресле.
– Продолжим?
Так вот, милейший мой, не по твоей хлипкой заднице это место. Ты, по природе своей не политик, нет, – ты обычный придворный интриган. Ты прекрасно, прямо таки виртуозно, умеешь нагадить кому-то по-мелкому, или даже по-крупному, пустить поганенький слушок. Умеешь подсуетиться и оказаться в нужное время в нужном месте. И всё.
А вот чтобы в это кресло забраться, да в нём потом усидеть, твоего ума уже не хватит.
Видишь ли, дорогуша, я и разговаривать бы с тобой не стал. Ты мне неинтересен. Видеть в тебе собеседника, смешно, втолковывать тебе азы нелепо… Да, как это ни печально, ты мне не интересен. Но ты мне нужен. И, пока ты мне нужен, – дыши.
– Я заслужу!.. Я искуплю!. Я не за страх, а за совесть!..
– Ох, мне не надо твоего «за совесть», за страх вполне достаточно.
Твоё счастье, что ты был достаточно благоразумен, и не дал бумагам из одного неназываемого дома хода. Что два года выжидал удобного часа, да так и не решился укусить. 
Только поразмыслил я тут на досуге и понял, что нелепо оставлять важные документы в чужих руках. А то мало ли кто моего верного помощника конфеткой поманит.
Конечно, я мог бы прижать тебя к ногтю и даже этого не заметить. Но я не мстительный человек. Поэтому я даю тебе шанс: – Если через три часа все бумаги –  ты отлично знаешь, о чём я, – все бумаги, до последнего листочка, окажутся на этом столе, я посчитаю, что незначительное недоразумение исчерпано и ты опять всей душой и телом… Ну, и далее по тексту. Но не дай тому случиться, чтобы хоть один листочек, хоть какая отсылка на те бумаги всплыла!..
Всё, время пошло! Беги, крыса, беги!

                * * *
     По всей стране – в больших городах и маленьких городишках, в деревнях и сёлах стали появляться  подражатели смелым защитникам. Как приятно было ощущать себя крутым парнем, ощущать свою силу и избранность. Понимать, что ты в правильной стае, что можешь нагнуть под себя почти любого.
И хотя не было ещё у Нихеля сил растянуть своё влияние на что-то вне столицы, но бродила отрава ненависти ко всему чужому и непонятному, вызревала зависть и озлобленность под влиянием «правильных» идей.
«Пророки» шлялись по всем дорогам, вещали на всех площадях. Стращали, сеяли тревогу перед грядущим.
И слухи, один другого невероятнее, разбегались кругами.

                * * *
Залесье.
Четыре пары башмаков. Не особо крепких, заношенных, но всё равно дающих их хозяевам ощущение права и силы.
Четыре пары башмаков стеной отрезали остальной мир от толстопузого бестолкового щенка. Вокруг шеи, какой-то слишком тонкой и беззащитной для пушистого шарика, перехлестнулась верёвка. Щенок то скулил жалобно, то огрызался и пытался скалить зубы. Тяжёлый каблук придавил крохотное тельце к камням.
– Да кончай ты его уже!
– Не-ет!
– Мочой воняет!
– Это не вонь, мальчик. Это запах чужого страха.
Ну, Петер, выходи-ка вперёд, теперь твоя очередь. Хватит прятаться за нашими спинами.

– Правильно! Петер, докажи, что ты настоящий мужчина! Раздави этого сучёнка и мы признаем тебя за ровню.
– Я… Я не могу…
– Ну, раз не можешь, то и вали к мамочке.
– Я сейчас! Сейчас!
Приятели расступились. Петер зажмурился и занёс ногу.
И тут случилось что-то неожиданное – чьи-то могучие кулаки обрушились на головы бравых охотничков, тяжёлые оплеухи разметали веселящуюся компанию. Следы огромной пятерни на изумлённых и обиженных рожах быстро наливались чернотой. Дылда! Как он здесь оказался? Он же сейчас их в землю вколотит!
– Сволочи! Зачем? За что? А если я сейчас вас вот так же?
– Не посмеешь!
– Я? Ещё как посмею. Я с вами сейчас такое сотворю, что эти оплеухи вам лаской покажутся!
Йен достал из-за пояса нож, подкинул, ухватил за рукоять и неустрашимые борцы с нечистью испарились, будто их здесь никогда не было. Дылда усмехнулся, поднял щенка и перерезал верёвку: – Ничего, малыш, ничего, потерпи немного. Мы с тобой ещё подышим назло всяким двуногим тварям.

Йен давно ушёл с пустыря, а горе-охотники всё не решались выглянуть из-за сарая.
– Не идёт этот, придурочный?
– Делать ему нечего, за нами гоняться.
– А где наш Петер Малохольный?
– Петер? Сдриснул. Сразу, едва жареным запахло.
– Что дома скажем?
– Ничего. Подрались. Потом помирились.
– Интересно, куда это Йен направился?
– Шут его знает. Главное, нам пока с ним не пересекаться.
– А если он вздумает искать хозяина этой?..
– И пусть ищет.
– Ты что, не понимаешь? Это нашей Громобоихи щенок. А если отец догадается, что я… Ой, лучше не думать, что он со мной сделает.
– А мы скажем, Дылда позавидовал, украл, а мы пытались отбить.
– Дурак, кто тебе поверит? Все знают –  Дылда за любого мокрохвоста глотку перегрызёт. Э, гляди, там не твой ли папаша чешет? И палка у него в руке, увесистая, скажу, палочка.
– Точно, он.
– Не дышим. Нас здесь нет.

                * * *
     Ночью в доме трактирщика переполох. Слуги и хозяева столпились у дверей чулана. Беглый свет фонаря кружит по заставленным полкам.
– Я же говорил, что кто-то тайком лазит в чулан. Вон и щеколда сдвинута. А вчера что-то искали в сарае и пытались отомкнуть замок склада. И это не чужой. Собаки бы не молчали.
– Интересные дела. Что там есть в том чулане, кроме старой рванины? Что пропало?
– В том-то и дело, что ничего. Вроде бы ничего. Разве что башмаки старые. Только кому они нужны?
– Да вот они валяются.
– Петер, ты в чулане ничего не искал?
– Что я там забыл?
– Мало ли.
– Не, пап.
– А что это ты, родной, глаза отводишь?
Ну-ка, сынок, пойдём со мной, поговорим. А вы расходитесь. Не было никакого вора. И ничего не было. Поняли?
– Поняли, как не понять.
– Па, я спать пойду.
– Потом доспишь. Вот со мной поговоришь и спи себе на здоровье.
– О чём говорить-то?
– Это уж моё дело – о чём.
Мать попыталась вмешаться, – а вот ты, дорогая, иди спать.
Отец сел на лавку, оставив сына стоять.
– Значит, башмаки?.. Не ты ли, сынок, на днях просил купить тебе башмаки. Особые. Ты ещё говорил про них – «охотничьи»?
– Пап, ну как ты не хочешь понять, мне эти башмаки вот так нужны!
– Аж три пары?
– Четыре. Мне и… В общем, нужны. Я накопил, я заплачу.
– А без этих башмаков никак не обойтись?
– А без них со мной и разговаривать не будут.
– Значит, ты за мой счёт перед дружками хочешь выслужиться?
Не лезь, мать, я сам разберусь.
А раз отец не повёлся на твои просьбы, надо отца обокрасть?
Мать, выйди! По хорошему прошу, выйди! –
И фру Бергссен не решилась противоречить. Вышла и хоть хлопнула дверью, а остаться подслушать не решилась.
– Ну, сынок, я жду. Рассказывай чего я не знаю.
– Мы с друзьями решили в охотники записаться.
– В охотники? Так может вам и ружья подарить? И этот, как его там – ягдташ?
– Па, ну не выворачивай. Ты сам понимаешь, что не о таких охотниках речь, что за зайцами по болоту бегают. А о тех, что порядок защищают. Чем мы хуже столичных?
– Это кто тут в Залесье теперь главный защитник порядка? Дружки твои безмозглые?
– Ты нарочно не понимаешь? Охотники – это сила! Их все боятся. Уважают.
– Все, похоже, уже боятся. Трепещут перед вашей компашкой. А за уши отловят да по шеям надают, так сильнее затрепещут.
А теперь серьёзно: – Мне не нравится новая городская мода. Мне не нравятся твои новые дружки. Мне не нравится, что вы повадились лазить по чужим сараям.
– Мы в прятки играли!
– Хороши прятки после которых пропадает соседский петух, а потом голову этого петуха кто-то прибивает к хозяйскому курятнику! Мне не нравится, что после ваших пряток на пустыре находят задушенных щенят! Мне не нравится, что вы ради забавы решили обстричь чужую козу. Правда, коза, не будь дурой, вырвалась и так вам поддала, что смелые охотники впереди своего визгу летели.
– Это не мы!
– А кто?
За столичными они угнаться решили!
Ты и твои идиоты ещё не поняли главной разницы – это в городе хоть всех собачонок и котов перевешай, никто и не чухнется, потому что они ничьи. А здесь каждый петух, каждая шавка, каждая драная кошка чьи-то! И если доморощенным охотничкам придёт охота отвести на них душу, то кому-то из соседей это может очень не понравиться.
-– Тоже мне важность!
– Что-что ты там пробурчал? Да ты, похоже, совсем дурак, сын мой.
Что ж, повторю для дурака – это он уже говорил, поигрывая снятым ремнём. Петер, не веря, уставился на пряжку. Эта пряжка, ударявшаяся об отцовскую ладонь придавала  особый вес каждому слову.
– Мне не нравятся твои новые друзья!
Мне не нравится, что мой сын готов расшибиться в доску, лишь бы они были им довольны!
Мне не нравится, что из-за какого-то щипанного петуха моего сына по деревне ославили вором!
Мне не нравится, что из-за тебя, дурака, и на меня ложится пятно!
– Но па!..
– Молчать, когда я говорю! – Пряжка врезалась в отцовскую ладонь, оставив багровый след. – Мне не нравится, что ко мне приходят и жалуются на тебя уже не беспомощные старые бабки, а серьёзные мужики! Да и какое там «жалуются»! Они требуют. Они прямо заявляют, что если я сам не смогу приструнить тебя, то за дело возьмутся они.
И мне! Мне! – не последнему здесь человеку, – пришлось разговаривать с ними уважительно. Пришлось юлить и обещать. И кланяться пришлось.
Потому что, если ты не в силах понять, то я понимаю отлично – нельзя идти против целой деревни. Как нельзя против ветра кое-что делать.
Мне в открытую сказали, – мол не одна твоя лавка есть на белом свете. Мол в соседних деревнях лавки ничуть не хуже, а добраться туда что плюнуть – чуть не в каждом дворе есть хоть какая, да лошадёнка. Что стоит запрячь её да съездить прогуляться хотя бы разок в неделю?
А если такое случится, милый мой отпрыск, мы разорены. Ты это понимаешь куриными своими мозгами?
Ну а теперь вводная часть окончена. А чтобы не получилось, что ты мои слова как всегда в одно ухо впустишь, а в другое выпустишь, закрепим теорию практикой.
Давай-ка поменяемся местами. – трактирщик встал с лавки и сдвинул её на середину комнаты.
Спускай штаны! Ну, не стесняйся! Живо, я сказал!


                * * *
  Просторный старый дом, Дом Хильды из Залесья, собрал своих обитателей за вечерним столом. Под керосиновой лампой было уютно и тепло, но отчего-то грустно. Неожиданно в столовую влетела капурёшка. Большущая, василькового цвета. Лопнула.  Разлетелась мелкими шариками-капурёшечками и уронила на скатерть свёрнутое трубочкой послание.
– Ух ты!
– Почта, господа! Это вам, разбойники, – бабушка отделила скрученный листок, отдала Ильзе.  – Ну, вслух читаем или …
– Вслух, вслух! – Загалдели внуки.
– Тогда всё вслух?
Ребята задумались.
 – Ладно, пускаем письма по кругу, что стоит озвучить, озвучим. Как бы сказать капурёшкам, чтобы они подождали ответа?
– А вот ты уже и сказала. Они подождут.
Вглядываясь в бисерные строчки долгожданной весточки, читали, зачитывали вслух куски, потом целиком, потом перечитывали, вставляя свои реплики. Слов было мало, – что уместилось бы на клочках бумаги размером с конфетный фантик?  А за словами стояло что-то невысказанное и непростое.
Капурёшечки роились над столом в ожидании ответа.
– Ну, что решаем? Отпустим ребят к Мартину?
– Так их бы надо ещё спросить, вроде они насмерть тогда обиделись?
– Обиделись и назад переобиделись.
– И спрашивать незачем, едем!
– Тогда быстрее пишите ответ и начинаем сборы.
И вот короткие цедульки готовы. Капурёшки, пища и толкаясь подхватили бумажную трубочку, слились в одну большую синюю капурёху и вылетели в окно.

     А утро застало Ильзе и Андерса в дороге.  До мельницы их взялся подвести Дылда. А от мельницы наверняка найдётся попутная подвода.

Йен очень изменился за эти два года. Та подростковая гоношистость, что распирала его, заставляла выпендриваться, чтобы все видели какой он сильный и смелый, слезла с него, как слезает лохмами старая шерсть со зверя после линьки. Ну, что поделаешь, сидела в нём такая дурь, да перерос, – теперь он взрослый мужик и мозги у него взрослые. И дела на его плечах лежат взрослые. 
Какое-то время Йен молча перебирал вожжи, не решаясь задать вопрос, наконец спросил как бы из вежливости, как бы о ничего не значащем – надо же о чём-то говорить в дороге: – «Ну, как там Метте, ну и Гийом? Живы-здоровы?», – хотя видел он этих самых Метте с Гийомом не так чтобы давно, перед самым их отъездом.  Получил ожидаемый ответ: – Приедем, узнаем.
Молчание было нарушено и дорожный трёп покатился под скрип тележных колёс. И обо всём, и ни о чём, и о важном.
Дылда всё время разговор сводил к своему щенку, Пиратке, бандюге толстопузому, писюну куцехвостому. Подарунку соседскому.
– Так вот взял и подарил? Это Пер-Щучья Голова, у которого снега зимой не допросишься?
– Снега я не просил. Да и пёса на просил. Сам отдал Да ещё и спасибо сказал, что дал сынку по шее.

Мельница встретила ребят толчеёй и шумом, народ сновал по широкому двору, грузил на телеги неподъёмные мешки, вода лилась по жёлобу, огромное колесо неспешно поворачивалось под напором струи.
Пообнимались, перебросились парой слов – уже хорошо. Сейчас самая горячая пора –  скоро, скоро лёд скуёт ручей, бегущий от запруды. Поворачивайся, народ честной, да не путайся под ногами!
Ильзе и Андерс не стали отвлекать рабочий люд ненужными сейчас разговорами. Зато сколько было восторженного визгу когда во двор выбежала Маленькая Мельничиха! Как же выросла она за эти два года! Но тараторила как и прежде сразу обо всём и рвалась бежать показывать и «наш столб с огромным гнездом» – жаль что аисты уже улетели в жаркие страны, и «наших кроликов», и «наших рыбок» – правда сейчас их не видно… Сразу доложила, что на днях увозят её с мельницы папа с мамой. До самого лета увозят. Она так по маме с папой скучала, а теперь будет по бабушке скучать и по дедушке.

Йен ворочал мешки на равных с мельничными. Легко, будто играючи.
– Гляди-ка, справный из пацана мужик вышел. Может пойдёшь к нам работать?
– Не, меня моё дело ждёт. Я хочу выучиться на ветеринара.
– На коновала что ль?
– Ага. У меня прадед был знаменитым на всю округу звериным лекарем. Без его совета ни один уважающий себя фермер ни коня, ни корову не покупал: – Вот оглядит худобу наш Йен –  меня в честь предка назвали, – пузо пощупает, хвост повертит, в зубы заглянет, скажет своё веское слово, тогда и по рукам ударим. – У отца даже прадедова сумка с бронзовой бляхой позеленевшей сохранилась. Говорили о Коновале из Залесья, будто он тайное слово знает, – шепнёт его и бешеный бык вмиг станет смирным как телёнок.
– А ты это слово знаешь?
– Не, но я не я буду, если не выведаю.
Друзей распирало любопытство: – Йен, а что это за бляха такая?
– А сумка пустая или…
– Набита сумка под самую завязку. Там инструментов считать-не сосчитать:  молотки и стаместки, клещи и скребки, пилы и ножи –  и прямые, и кривые, и тонкие как спица, и широкие как лопата, и все острые – хоть сейчас в дело, и каждый в особую тряпочку завёрнут. А главное – в той сумке на самом дне упрятана книга толстенная рукописная, вся закладками переложена. Дед у меня грамотей был. И читать был обучен и писать. Всё же мастер, а не шелупонь какая.
Ну а бляха… Большая такая, увесистая. Её бы почистить. Только я слово себе дал – пока ремеслу не выучусь не притронусь к ней, потому как права не имею. А выдавлен на бляхе той конь и два мужика рядом – один коня под уздцы держит, другой копыто осматривает.
 – А Книга? Там что – неужто заговоры?
– Покруче заговоров – там что ни страница – рисунки звериных костей, язв, болячек, под ними подписи вкривь и вкось, длиннющие рецепты снадобий... – Что лечить, как лечить, чем лечить – всё, что прадед когда-то записал для себя и сына или внука своего. Ни сыновьям, ни внукам не пригодилось, зато правнук добрым словом помянет и дело любимое продолжит.

     Йен уехал, Андерс и Ильзе были уверены, что их подхватит кто-то из возвращающихся в Виртенбург пекарей, но нет. Большой Клаус кивнул им, зовя за собой. Повёл куда-то в дальние жилые комнаты, подвёл к старому зеркалу, вынул из кармана стеклянный шар. –  Ключ? Да это же ключ! – Обнял крепко, осыпав мукой. Поставил перед собой у самого стекла. – Надолго не прощаюсь, уверен, мы скоро увидимся.  Пока! – Ребята и ответить не успели, Клаус помахал ключом перед отражением, торжественно объявил: – «Маршрут обозначен», – и толкнул их в зеркальную глубь. Мир поплыл туманной радугой и через миг они уже стояли посреди гостиной в доме дядюшка Мартина.

Не успела парочка сообразить где они и что происходит, как на них обрушились  подзатыльники, пинки, тычки и обнимашки. Их крутили, вертели, пытаясь задушить. В ответ они тоже пинались, толкались и душили. Говорили все и разом и, как ни странно, умудрялись понять друг друга.

 – Да, Метте, тебе привет от Йена, он нас до мельницы подвёз.
Представляешь, он ветеринаром решил стать.
– Самое по нему дело, только для этого ведь придётся в университет поступать. А куда ему из деревни да в университет?
– Подумаешь, университет! Вот разберёмся с Нихелем, так Йена натаскаем, он у нас сразу в Академию поступит. Что, Элис не поможет?
– Как не помочь? –  усмехнулась Элис. – Наш Дылда парень хоть дурной, но не глупый, а главное, упрямый. Ежели он в гранит  науки вгрызётся, только хруст пойдёт от того гранита.
Ну и потом в университете много сейчас ребят из деревень учится. Для них по королевскому указу подготовительное отделение ввели, чтобы не отставали от городских сверстников.
Но всё это ещё не сегодня, значит может подождать. А сегодня должна вас кое-чем огорчить, друзья мои –  не выйдет у вас болтаться как прежде по городу всей дружной компанией. Потому как опасно, не стоит привлекать к себе ненужное внимание.  Так что гуляем парами, чинно и благородно. За ручки можно не держаться.
Всё, оставляю вас одних и даю ровно час чтобы наговориться до посинения. Через час на боковую в приказном порядке.

Ровно через час Элис распахнула дверь: – Кончай трёп! Мыться и по кроватям! Спать! Молча спать! И никакого «полчасика» – завтра у вас рекогносцировка на местности.

Утром Элис объявила не дожидаясь вопросов: – Сегодня девочки отправляются в центр, мальчики…
– А можно к морю? – встрял Андерс.
– До колокола, не дальше, – согласилась главнокомандующая. – К Башне и близко не соваться. Всё что заметите, всё, что в головы взбредёт – наблюдения, возникшие вопросы, идеи, даже наивные и дурацкие – дома записать как можно подробнее. Дома. Никаких блокнотов в карманах. И никаких доверительных разговоров в незнакомцами. Всё понятно? Никаких отклонений от маршрута. Вечером, если не свалимся от усталости, всё обсудим.
– А свалимся?
– Свалимся, значит завтра разберёмся. Добавив новые заметки. Всё понятно? Никаких отклонений от маршрута.
– Так точно, Ваше Вавашество!
– Вольно! А теперь быстренько завтракаем – бутерброды в рот, компот туда же и вперёд на подвиги!

     Ильзе была буквально ошарашена, когда до неё дошло, что Метте на самом деле все эти дни просидела взаперти.  Как в клетке. Что Гийом лишь однажды куда-то уходил и вернулся донельзя расстроенный. Что все перемены, что произошли с уже успевшим им полюбиться Виртенбургом, были для Метте не меньшим откровением, чем для Ильзе.
– В первый же день, когда переехали к Мартину, когда смогли вырваться «на свободу», мы только и могли, что спрашивать друг-друга:– «Как же это? Отчего?» –  Про кошку мы ведь уже рассказывали? Теперь ты и сама на похожие сценки наглядишься.
Мимо пару раз прошли небольшие отряды так называемых охотников. От них исходила уверенность. Это были новые хозяева города. И прохожие одобрительно поглядывали на защитников порядка.

А потом послышалось что-то похожее на церковное пение. Толпа неохотно расступалась, пропуская маленькую процессию состоящую из девочек лет десяти. В когда-то белоснежных, а теперь грязных платьицах, в стоптанных ботинках на босу ногу. Так это и есть фонарки? – Прозрачные, словно неживые, детишки тонкими голосами тянули какие-то псалмы, звучали странные слова на непонятном языке. Впереди с разбитым фонарём в руках шла совершенная кроха, лет пяти, не больше.
Ильзе, отчаянная Ильзе, которая, казалось бы не боялось ничего, которая в смелости поспорить могла с любым парнем, вцепилась в подругу:
– Метте, Метте, что это? Неужели такое возможно? Страшно! Как же страшно! Нет, ты не туда смотришь, ты на толпу посмотри – здесь же нет лиц, сплошные рожи. И на рожах этих написаны любопытство и неприязнь. Все эти девчонки младше нас. Видно же, что их кто-то запугал и выдрессировал, словно цирковых обезьянок. Они забиты, голодны и несчастны. Но никто им не сочувствует, их почти ненавидят. Что произошло с людьми в этом городе, Метте? –  В глазах Ильзе стояли слёзы. – Это нельзя так оставить!
– Не шуми, – шепнула Метте, – на нас уже оглядываются. Элис не зря вдалбливала в наши головы, что необходимо быть осторожными. Крайне осторожными. Идём отсюда, не обо всём стоит говорить среди чужих.
Они отошли в сторону и оглядывавшиеся на них соседи сразу о них забыли.
– Мы должны что-то придумать, – не унималась Ильзе.
– Конечно должны, но каждый свой шаг мы будем сверять с Кругом. Мы не вправе подставлять друзей.
Ильзе не особо охотно приняла такие правила.
– Или ты хочешь, чтобы нас отправили в Залесье не позволив участвовать ни в каких серьёзных делах? А что серьёзные дела не то что будут, а уже сейчас начались, и гадать не надо. Обживёшься здесь немного – сама увидишь. И про фонарок никто забывать не собирался.
– Но разведать хоть что-то мы можем? А потом рассказать?
– Так затем мы и бродим по городу. Что Элис сказала? – Присмотреться, записать, обсудить, а уж потом Круг примет решение как и кому действовать.
– Какая ты у нас рассудительная. – «Элис сказала, Элис вдолбила».
– А ты как хотела? И тебе, хочешь ты или не хочешь, придётся стать рассудительной

     Гийом с Андерсом шли знакомой дорогой, но ни одна знакомая физиономия не попадалась навстречу.
– Так-таки просидели взаперти?
– Разок удалось пробежаться по городу, знаешь, не ожидал такого. Людей на улицах вроде много, а город словно пустой. Словно вытравили из него что-то очень важное. Охотнички бродят стаями, ощущая себя хозяевами. Так мало этого – ещё какие-то непонятные «граждане» с пустыми глазами объявились, лезут всюду, куда их не звали, где трое остановятся поболтать, там такой четвёртым уж пристроился.
Представляешь, они вломились в Голубятню, разгромили всё, до чего дотянулись их поганые лапы. Они думали запугать Йошку! Не из таковских наш Трубочист, чтобы пугаться всякой швали. Но на Голубятню он теперь не скоро вернётся – нельзя друзей подставлять.

– Ничего, разберёмся, мы же без дела сидеть теперь не должны? Вот и поглядим что в этом Виртенбурге не так. У нас же, как это Элис назвала, – «ре-ког-носци-ровка на местности»?
Море напомнило о себе глухим рокотом и особым, непохожим на городские, запахом. Оно показалось из-за поворота как всегда неожиданно. Распахнулось во всю ширь. Свинцовое, суровое, неприветливое. Волны вставали белыми бурунами у самого горизонта, росли, приближаясь, и обрушивали на скалы пенные валы. Выскребая гальку и сметая водоросли, валы уходили вглубь, чтобы, протянув за собой по дну добычу, вновь возникнуть там где суровое небо смыкается с суровой водной стихией.
Друзья постояли вдыхая вольный воздух. Потом дошли до колокола. Колокол гудел изнутри штормовыми ветрами, грозовым предостережением, криками чаек и альбатросов. Друзьям казалось – это само море говорит с ними.
Потом повернули к Башне, но близко подходить не стали. Полюбовались издали, повспоминали. – Эх, наведаться бы сейчас в гости к  Николусу Грааббе! Может бродит он до сих пор среди обгорелых камней.
Их снова потянуло к морю, его рокот словно исцелял от той мути, что успел навести на души новый Виртенбург. Нашли крохотную бухточку, собрали подальше от берега успевший высохнуть плавник, разожгли костерок, поискали в отступающей пене ракушек, испекли их в золе.
За разговорами не заметили, как стало смеркаться. Что поделаешь, осень, темнеет рано и быстро. Так что угольки засыпали песком, выпрямились, вобрали полной грудью  всю эту неукротимую ширь «про запас» и повернули домой.


                * * *
    Виртенбург. Столица. Город над морем.
   Есть здесь прекрасный и строгий королевский дворец, есть зажиточные кварталы, и просто презентабельные районы, есть дома где живут небогатые люди и есть хибары, где обитает отчаявшаяся беднота.
Есть прорезающая город река, мощная и быстрая с долгими каменными мостами, с притоками, составляющими вместе с рекой единую сеть, с крутыми и пологими берегами, с ощутимым изменением глубины и мощи потока в зависимости от приливов. С глядящимися в плещущие о берег воды хоромами и лачугами, с мастерскими ремесленников, нуждающимися в близости воды, с огородами вдоль пологих песчаных берегов. Где-то воды её кристально чисты, там можно прямо с берега ловить рыбу, где-то мутны и грязны от городских нечистот, с разводами от всяческой дряни, выплескиваемой из красилен и кожевенных мастерских. Если прежде вся эта довольно неприятно пахнущая жижа уносилась стремительным потоком в море, перемешивалась высоким прибоем и исчезала в морских глубинах под напластованиями песка, то сейчас она застаивалась в черте города и резкое «благоухание» ощущалось даже в окруженных цветниками особняках.

    В городе снова неуютно и тревожно. Будто кто-то, испугавшись, что люди начнут жить легче и радостней, поспешил переломить всему, несущему хоть какую надежду, хребет. Вылезли из замшелых углов дремучие фигуры и проснулись в обычнейших, ничем не примечательных бюргерах зависть, подозрительность, ненависть к непонятному. И стремительным комом что-то тревожащее и тёмное понеслось вразнос.

   Мало кому приходило в голову, что за всеми этими, казалось бы, ничем не связанными событиями, снова стоит Нихель.

                * * *
Руперт один. Наконец-то один и может не тужится, может не корчить из себя Спасителя Отечества. Может признаться тому единственному человеку, которому доверяет, то-есть самому себе, что хоть манит его, хоть пьянит идущая в руки неограниченная  власть, но и в холодный озноб бросает от стремительности и необратимости происходящих изменений. А что если кончится везение, если схватят его за шкирку да из той шкирки вытряхнут?
– Очень неуютно вылезать из тени. А всё стремительно к тому идёт.
Я могу говорить что угодно, разыгрывать любую роль, но наедине с собой отлично понимаю, что намного проще было бы не смещать Фритти, а действовать его руками, как бы с его одобрения, за его спиной.
Меня самого раздражает эта идиотская, мне до конца непонятная история с кошками. Я бы сам оттянул решение этого вопроса. Моя задница, хоть и забралась высоко, ещё не потеряла способности чуять неприятности. А она буквально кричит: – Не лезь в это! Остановись, пока не поздно!

Внезапно верёвка, на которой был подвешен странный артефакт из эмиссарова дома, удавкой перехватила горло и бесцветный голос голове Руперта проскрежетал:
– Забавный ты человечек. Ты похоже, решил подчиняться моим словам лишь когда тебе это выгодно? Взвешивать, стоит ли выполнять мои приказы? Они ведь видятся тебе бессмысленными и нелепыми?
Нет, дорогой, ничего объяснять тебе я не собираюсь. Я приказываю, ты повинуешься. Иначе…
Камень внезапно стал не просто холодным – ледяным. И невозможный жуткий холод охватил Руперта. Что-то внутри него обернулось пустотой, а сам он сжался внутри этой пустоты в ничтожный трепещущий комок.
– Чудак, ты, кажется, до белых ногтей боялся Эмиссара? Эмиссар был страшен лишь потому, что за ним стоял я.
Руперт, судорожно попытался сорвать или хотя бы ослабить верёвку. Бесполезно. Он проваливался в темноту.
– Глупец, ты что же, решил, что я сижу в камне? До чего же вы, люди, предсказуемы.
Ладно, дыши. – и Руперт вновь ощутил себя живым.

                * * *
Вечером Элис выслушала всё, что записали ребята. Их эмоциональную реакцию, их повторяющееся – «Нельзя же так, надо срочно что-то делать!» Элись не одёргивала и не говорила, мол и без вас понимают и действуют.
Напротив, подтвердила, что они всё поняли правильно. Что сейчас наступила переломная фаза, когда уже невозможно бездействовать. Но понимают ли они задачу, вставшую перед Кругом – вывести из города надо всех кошек – Всех! –  домашних и бездомных, взрослых и котят. Не спрятать, не затаить в чуланах и подвалах. А увести всех и разом. Убедить в необходимости исхода. Убедить доверить свои судьбы совершенно незнакомым людям. Объяснить что во многом им придётся себя вести наперекор кошачьей вольнолюбивой природе – не метить территорию, не орать по ночам, не выяснять отношения...  И нужно подстраховаться, укрепить места перехода щитами, мембранами, пряжей… А мембран катастрофически не хватает, а пряжи осталось… Считай ни клочка не осталось. И хуже всего что мембраны изготавливать умеет лишь один человек, и силы его не безграничны.
 
Э, да вы , похоже носы повесили. Нет, не повесили? И это правильно. Потому что, как говорит один наш общий знакомый: -- «Даже непосильные задачи, это всего лишь задачи, – прорвёмся!» Давайте-ка я лучше развеселю вас и расскажу  как мы с Михаэлем зачищали один чердачок. И Элис стала вспоминать как не могли ни дотянуться ни допрыгнуть до потолка дырявого словно дуршлаг, и как налетели целой стаей капурёшки, как наперебой бросились помогать, как бесстрашно лезли в щели затыкая их собой.
И вдруг Метте перебила свою учительницу: – Элис, повтори, пожалуйста, что сделали капурёшки?
Элис, чтобы порадовать девочку сообразительностью и смелостью её любимцев, повторила как, пища и отталкивая друг друга, пузырики залезали в самые незаметные щели, как ныряли в мембраны и те росли словно на дрожжах, прочно запечатывая дыры.

– Элис, можно ещё раз.
И тут Элис хлопнула себя по лбу: – Мембраны! Капурёшки и мембраны! Ну конечно же, Михаэль рассказывал что экспериментируя с мембранами шутки ради создал своих дилибомчиков. Ну Метте! Ну глаз-алмаз! Надо срочно переговорить о твоём открытии со Стеклодувом и созвать Совет Круга.
Никому до тебя и в голову не приходило, что капурёшки могут стать решением одной из проблем.
Я, с вашего позволения, сейчас же пишу письмо Михаэлю и докладную записку совету Круга.

                * * *
Королевская опочивальня. Сигрид в положении и это уже хорошо заметно. Она явно расстроена. Сидит в кресле прямая и непримиримая, словно обвинитель в суде. Она крепко прижала к себе кота, и кажется будто этот кот сейчас единственная её опора в жизни. Коту неудобно, но он терпит. Он всё стерпит, лишь бы защитить свою хозяйку.
Фритьёф ходит из угла в угол, из угла в угол. Губы побелели от обиды. Делает шаг к жене, но машет рукой и снова маятником мотается по спальне.
Потом внезапно разворачивается лицом к Сигрид и выпаливает:

– Да, я тряпка! Я, самовластный государь и тех земель и этих, и каких-то там островов, не смею вышвырнуть из кабинетов зажравшихся и зарвавшихся министров, которых иначе как заговорщиками нельзя назвать. Да, я хожу перед ними на задних лапках и не хочу замечать что происходит ужасное, что страна летит в пропасть.
Да, ты права в своих обвинениях. Но закон о кошках до сих пор на подписан. И подписан никогда не будет. Но детские казармы не будут построены. Если я не выхожу на открытую борьбу в врагом, это не значит, что я признал поражение. Что опустил руки и ничего не предпринимаю. Как это ни смешно я, у кого под рукой должны быть и армия, и полиция, и целая свора чиновников и придворных, веду сейчас партизанскую войну. Конечно, я не один, нас много, но окружают меня не те, кто должен быть опорой государя.
А что я тебе ничего об этом не говорил… Так ты не хотела слушать меня. Ты просто перестала мне верить. Ты убедила себя, что твой муж рохля и трус. Что могу я поделать, если единственный человек, чья моральная поддержка мне так необходима, отрекается от меня?

А знаешь, сейчас я свяжусь кое с кем, пусть они попытаются донести до тебя то, что мне не удаётся.
Он оборвал себя, схватил лист бумаги, оторвал крохотный лоскут, что-то черканул на нём, промокнул чернила, свернул записку в тугую трубочку и запечатал каплей воска. Свистнул тихонько и перед удивлённой Сигрид возникла синяя капурёшка.
– Отнесёшь на мельницу, передашь любому из Круга, но чтобы никто чужой не видел.
Капурёшка пискнула, втянула в себя записку и исчезла.
– Что это было?
– Почта, сударыня, самая скорая почта в мире.
Буквально через десять минут синяя капурёшка снова появилась в королевской спальне, зависла над столом. Распалась мелкими каплями, Фритьёф на лету схватил записку, развернул:
– «Да хоть сейчас. Ждём. Маршрут обозначен.»
– Ты объяснишь мне что происходит.
– Происходит то, что я устал доказывать своей жене, что я не трус, не размазня и не сволочь. Готова вот прямо сейчас пойти со мной не спрашивая куда и зачем? Я не тебе не доверяю, а этим стенам. Так готова?
– Готова.
– Тогда пошли. Думаю, Матиус проследит пока за территорией? Мы ненадолго.
Король взял жену за руку и подвёл к зеркалу. Достал из кармана переливающийся туманной радугой стеклянный шарик, протянул его к стеклянной поверхности, произнёс: – «Маршрут обозначен», толкнул жену вглубь, словно в воду, и вошёл следом.
Мир завертелся каруселью, а спустя пару мгновений гости стояли у огромного стола заваленного тарелками с пирогами, кружками с чем-то горячим и бумагами – записями, картами…
– Извините, что без придворных церемоний. – пробасил Густав – Рады приветствовать вас на собрании Круга.
Круг принял Сигрид словно она всегда была с ними. Перед ней сразу поставили кружку с горячим глёгом, наложили на тарелку кусок пирога с картошкой и шкварками. Перед Фритьёфом оказалась кружка повместительней и кусок повнушительней.

                * * *
     Городу больно. Город устал. Почему людям не лень повторять, что Виртенбург изменился, что стал он серым и неуютным? Это его ломают. Его пытаются превратить во что-то холодное и бездушное. А город сопротивляется из последних сил. Он жив наперекор вгрызающейся в него пустоте, он жив благодаря каким-то тонким пронизывающим его нитям, благодаря добрым рукам, что лечат его раны, благодаря котам обосновавшимся в его подвалах и на его чердаках, благодаря чайкам парящим в небесной шири. Благодаря Башне, разрушенной, опалённой, заброшенной, но неотступно стоящей на страже этой земли.

                * * *
     Поразвелось что тараканов всяческих пророчествующих и стращающих. Откуда только они повылезали? Встанут у какой-нибудь облезлой стены и вещают потрясая воздетыми к небесам  указующими перстами:
– Не по правде живёте вы, дети человеческие, не помните вы писаний праведных и не боитесь кары небесной. Впустили в свои сердца бесов и поклонились им. И тварей, бесами сотворённых, пригрели в домах своих, – надрывается один.
– И тогда насытится смерть, и опустятся на землю мрак и ужас, и всё что есть, и всё,что было прежде, того не станет, а кто останется, затеряется в пустоте. – гнусавит другой.
А над  надрывающими и гнусавящими на шелудивой стене намалёван мелом и перечёркнут ржавой краской след кошачьей лапы и налеплен грязный плакат: «Кошек на живодёрню, фонарок на фонари!». Плакат этот явно кто-то срывал и пытался разорвать, но разве можно заткнуть голос истине? И вот призывный лист красуется на прежнем месте. А городские обыватели всё громче, всё уверенней, всё слаженней повторяют: – «Кошек на живодёрню, фонарок на фонари! Кошек на живодёрню, фонарок на фонари!» И появляются на дверях «кошачьих адвокатов» намалёванные мелом перечёркнутые кошачьи следы.
               
                * * *
     Руперт оглядел тех, на кого станет опираться в ближайшее время, тех, кого уже мог назвать своим тайным кабинетом. Тех, кто понимает, кому принадлежит реальная власть в стране, кто не заморочен сказками о долге и присяге. Многое он уже обсудил с каждым – пообещал, пригрозил, уладил мелочи. Теперь он должен дать им почувствовать, что каждой ниточкой своего благополучия они завязаны на него, каждой ступенькой, на которую они вознесутся, они будут обязаны ему. И ради этого он приготовил речь. Не особо долгую, не сказать, что программную, но исполненную высокими призывами и насыщенную громкими словами. И за этой речью стояло – теперь вы у меня в кулаке, попробуйте только трепыхнуться в другую сторону! – И тайный кабинет отлично понял недосказанное.

Но вот Руперт остался наедине с Ульрихом, в обстановке можно сказать домашней, где он мог откровенничать без оглядки на то, как и кто среагирует на его слова и где ненужная доверительность может ему аукнуться. А желание откровенничать его просто распирало.

– Мир живёт по неправильной морали. Надуманной. Насквозь фальшивой. Всё пытаются вывести человечество к свету. За уши тащат. А человечество прекрасно себя чувствует во тьме. Тьма человеку и ближе, и доступнее, и понятней. Из чего там Господь слепил своё подобие? Из грязи? Вот и тянет людишек обратно в грязь. В родную, в родственную среду. К какой там совести взывают наивные мечтатели?!
Совесть? Нет, дорогой мой! – Выгода и страх. Пообещай что сотворишь рай на земле, запугай карами земными и небесными и толпы пойдут за тобой. Повалят с гиком и плясом. Я назову садизм добродетелью, честность корыстью, правду ложью, чёрное белым. И мне поверят. И глотки будут рвать за мою правду!
Ну и хватит теорий. Вернёмся к нашим кошкам.
Лично я ничего против домашнего зверья не имею. Ни против собак, ни против канареек, ни против кошек. Они мне безразличны. Но. Порой надо выстроить градус отношений в твоей стране. Ты не удивлён Ульрих, что я перед тобой раскрываюсь?
– Потому что уверены в моей надёжность, сир?
– Ой, вот только без «сиров». Глупый и пошлый подхалимаж мне без надобности. Но в чём-то ты прав – в твоей надёжности я уверен. Нет более надёжного друга и соратника, чем тот, кого ты держишь за глотку.
Так вот, продолжу. – Начать выстраивать миропорядок удобно вот с таких неспособных к отпору созданий. Кошки – враги. Их адвокаты – враги. Тебе самому начхать и на кошек и на тех, кто кидается их спасать. Но как красиво можно выстроить линию всенародного осуждения! Запугивать. Сеять слухи. И растить армию охотников, кормящихся с твоей руки. Свою личную свору. Я убеждаю толпу, что у них есть защитники перед всеми жизненными трудностями и защитники эти – крепкие парни в крепких ботинках. А за парнями стою я. Я – опора этого мира.

                * * *
     За окном темно и неуютно. С неба, с крыши, с сиротливо оставленных на раздрай осеннему ненастью деревьев льёт и льёт. Но здесь на мансарде, отданной ребятам в полное владение, тепло и уютно. Не мешают даже бьющие по черепице струи дождя, мерный звук не тревожит, а напротив, словно выстраивает над домом свою защиту.
На мансарде выгорожены две спальни, а между ними умастился небольшой стол без скатерти и две лавки. Отныне это владения мартиновых племянников, их штаб.

    Веки смыкаются, веки слипаются: – Спать! Спать! – Дождь, заткавший холодными струями город, убаюкивает, гонит в тёплые постели под одеяла. Но друзья всё говорят и не могут наговориться – столько всего обрушилось на них за этот день. Выговорить всё это необходимо. Потому что увиденное распирает изнутри, оно требует, оно кричит: – Делайте хоть что-то! Делайте пока не стало поздно!   
– Неужели Элис ждёт от нас, что мы будем стоять в сторонке? Наблюдать и в тетрадочку записывать?! –  Никак не успокаивался Андерс.
– Остынь, совсем не это Элис сказала, –  вступился за тётку Ги. –  Уж кто-кто, а она знает нас как облупленных. Захотела бы, чтобы мы никуда не лезли, и вас бы сюда не пригласила и нас отправила в Залесье, чтоб под ногами не путались. Вспомните, как она назвала нашу команду? –   Разведчиками! Ведь не ради того, чтобы нас успокоить, она это сказала. Нет!  Она обозначила нашу роль в общем деле.  И ещё - она напомнила нам, что мы не сами по себе, мы воины Круга. Мы его передовой отряд. Мы умеем наблюдать, делать выводы, быстро реагировать на происходящее. Мы научились сначала думать и лишь потом действовать. И мы хорошо сработались, настолько хорошо, что нам поручили такое непростое дело как разведка  в боевых условиях.  Так что хватит бузить и давайте определимся –  что мы можем сделать уже сейчас?
Метте подняла руку, словно в школе:
– Мы понимаем, что у Пряхи и без нас нагрузка сверх её сил, и если каждый вечер мы будем заставлять её прочитывать четыре подробных отчёта обо всём, что нам на глаза попадётся, она с ног свалится.
Предлагаю обсудить всё сначала самим, а потом чётко, по пунктам, изложить свои наблюдения и идеи на бумаге.  Назовём это рапортом нашего разведотряда.
– Вот с этой идеи и начнём, –  кивнул её словам Гийом. –  Бери лист и записывай этот пункт первым.
Он подождал пока Метте аккуратным почерком внесёт своё предложение в список.
И тоже решил поднять руку: –  Нам нужен подробный план или карта Виртенбурга. И отдельно центральных улиц. На ней мы сможем отмечать всё что привлечёт наше внимание. Помните, как нам помог когда-то дядюшкин рисунок.
И ещё, –  мы слишком мало знаем до сих пор о свойствах голубого диска. Казалось бы, он должен помочь отыскать детские казармы, но сколько мы ни спрашиваем -- нет ответа. Только дрожит стрелка, а с места сдвинуться не может.
Может бабушка что подскажет? Ладно, что ещё? – увидев, что Андерс тянет руку, кивнул.
– Девочкам не стоит ходить одним. Пусть будут две сработавшиеся пары, допустим ты и Метте, я и Ильзе. И маршруты свои надо будет увязывать. Допустим, одни наблюдают за каким-то домом с парадной стороны, другие со стороны чёрного хода.
– Причём, –  добавила Ильзе – я бы начала с тех мест, где нам встретились фонарки.
Гийом подытожил: – Замётано. А теперь спать.

                * * *
     В мастерской Стеклодува неожиданно многолюдно — сегодня коллеги по цеху осваивают варку основы для мембран. Яростно гудит печь, вокруг без суеты работает несколько стекольных дел мастеров. И завороженно глядит на святое для него действо Ивар.  Он допущен. Он у мастеров на подхвате. Он сумеет доказать, что заслужил эту честь. Он с ходу учится понимать условные жесты, кивки и даже мановение ресниц повелителей огня, – у печи не до разговоров. Он не лезет под руки, а оказывается каждый раз именно там, где нужен. Потому что он слышит ритм плавильни. Потому что песня стекла звучит в его крови, потому что нет для него дела желаннее и важнее чем это.
Михаэль конечно объяснял ему не раз, что масса в которую сейчас преображается речной песок и что-то ещё, что он назвал присадками и компонентами, не стекло в привычном понимании. Что этот материал был разработан как один из вариантов энергетических щитов. Тех самых щитов, которыми воины Круга латали прорехи, нанесённые Нихелем. Для мальчишки перед глазами которого творилось волшебство, это пояснение было слишком сухо и заумно, но он уже привык, что Михаэль начинал иногда говорить с ним  языком школьного учебника. Только какими словами происходящее ни называй, всё равно в жерле печи, где среди всполохов огня плясали саламандры, рождалось стекло. Пусть особенное, но стекло.


                * * *
На Мельнице привычные работы сворачиваются к зиме. Теперь это скорее просто большой дом. Меньше чужих глаз, зато больше дорогих гостей. Осенью Круг плотно здесь обжился.
Самый разный люд сходится за круглым столом, что-то обсуждает, спорит. Плечом к плечу сидят кузнец и мукомол, плотник и стеклодув, школьный учитель и король – почти как в детской считалке. Нередко залетает сюда и знакомая нам ворона. На столе огромный пирог с картошкой и шкварками, свиной окорок и кувшин с горячим глёгом вперемешку со свитками, чертежами, картами города. В мастерских всё время что-то режут, строгают, паяют, шьют. И вьются вокруг стаи капурёшек.

Сегодня народу в гостиной набилось что сельдей в бочке – чуть не весь Круг примчался глянуть, что же вышло у Михаэля из новой затеи.
Ведь если пробная плавка окажется удачной, сколько задач разом решится! Сколько проблем перестанут быть проблемами!
Все ждут, ну пусть не чуда, но чего-то очень к нему близкого.

И вот, в абсолютной тишине, Стеклодув жестом фокусника кладёт на освобождённый от всего лишнего стол отливающий серебром крохотный лоскутик мембраны. Выдаёт каждому тонкую соломинку и чашку с едва тёплой массой, чем-то  напоминающей мыльный раствор: – Ну что, друзья, предлагаю всем  вспомнить детскую забаву? –
Взрослые люди, подшучивая над собой и весело переглядываясь, расхватали «миски, ложки, поварёшки». Послышалось весёлое бульканье, над чашками горой поднялись радужные пенные шапки. С соломинок один за другим сорвались переливающиеся всеми цветами радуги пузыри, защебетали, зачирикали и разлетелись по комнате. Потыркались по углам,  потолклись, покружили вдоль стен да и зависли над столом. И тогда Стеклодув дал команду: – «Ну-ка, мои хорошие, покажите на что вы способны! Нам нужна мембрана, размер – с четверть этой столешницы!» Новорожденные капурёшки слетелись к затравочному лепестку, и, едва они прикасались к серебристой поверхности,  как исчезали. Так исчезают ручейки, сливая свои воды с речной водой. Капурёшек становилось всё меньше и меньше, зато лепесток вытягивался, рос и рос. Минуты не прошло и вот уже на столе лежала мембрана. Без единой царапины или щербинки. Лёгкая, гибкая, прочная.
– Ну а теперь давайте ваши «а что?» и «а как?»
– А потрогать её можно?
– Можно. И потрогать, и помять и в рулон скатать.
– А как долго они смогут держать такую форму?
– Хоть до бесконечности.
– А если понадобится заплату снять…
Стеклодув щёлкнул пальцами и произнёс:– «Хоп!»
Мембрана рассыпалась на мелкие разноцветные капельки-капурёшки.
– А если это слово произнесёт тот, кто захочет разрушить защиту?
– Не-не, это так не работает, карурёшки достаточно разумны, чужих они не послушают. Да и слова эти ничего не значит. Что угодно можно сказать, можно не произнеся ни звука к ним обратиться – они поймут.
Я вижу, что у каждого осталось хоть немного пенящейся массы. Сами понимаете, грех такое выливать. Поэтому попрошу не расходиться, пока не израсходуете всё до последней капли. Капурёшки лишними не бывают.
А я тем временем, чтобы вы не скучали, расскажу историю своих дилибомчиков.

                * * *

Странно что я сам не осознал на что способны мои малявки.  Для начала давайте попробуем разобраться, что же из себя представляют мембраны. Вроде бы все о них наслышаны, а толком никто ничего не знает. Так вот  – мембраны это своеобразный гибрид энергетического щита и зеркала. Похожи они на тончайшее шёлковое полотно. Практически невесомы. И чрезвычайно трудны в изготовлении. Зато и разместить их можно  в самом неожиданном и недоступном месте. Что же до капурёшек...
 Капурёшек я придумал ещё в годы ученичества. Они были для меня отдушиной.  Временами мне приходили в голову абсолютно дикие, завиральные идеи и я тотчас бросался их воплощать. Без этой игры я вряд ли сумел бы выдержать гонку погружения в мастерство. Зубрёжку теории, доведение профессиональных жестов до автоматизма, невозможность выспаться по-человечески. Особенно тяжело мне пришлось, когда осваивал переходы в другие, порой весьма изломанные пространства.
Когда не мог уснуть или спать было нельзя, вот в этом полу-сомнамбулическом состоянии я возился с тем, что считал своими игрушками, снимал с их помощью накопившееся напряжение и усталость.
Чего только я, забавы ради, не вложил в своих дилибомчиков, как я их окрестил! Какими только свойствами не попытался их наделить. Потом эти эксперименты помогли мне в работе над мембранами. Да только когда работа над мембранами пошла всерьёз и потребовала полной отдачи, мне стало не до игрушек. И я выпустил своих дилибомчиков как выпускают птиц — пусть летают в поднебесье. Выпусти и забыл. Закрутился. Даже и не интересовался что с ними происходит. И это была ошибка. Нельзя так с продуктами магических экспериментов.
Когда прокатился по северным землям первый мало кем замеченный удар Нихеля,  дилибомчики приняли всю разрушительную волну на себя, и вроде бы выстояли. Но это противостояние высосало из них силу. В одночасье из из пёстрых и звонких шариков они стали серыми пузырями. Пузыри эти, носимые ветром словно мусор, сразу же в народе окрестили мерзкими капурёхами,  предвестниками бед.
Было обидно за своё детище, но иных забот было слишком много, и ни сил ни времени не оставалось для того, чтобы возвращаться к полудетским забавам.

                * * *
     Последние капурёшки щебеча вылетели в окно.
– Чем Круг может помочь стеклодувам? – Элинор сразу приступила к делу. – Я понимаю, печи сейчас работают в полную силу? Что может понадобиться? Песок? Дрова? Помощники на принеси-подай?
– Пока обходимся, при нужде скажу.
– У меня на кухне – я имею ввиду дворцовую кухню, есть огромная медная кастрюля – могу её презентовать для варки стекла – предложил Мартин.
–  Нет, – рассмеялся Михаэль. – дворцовые кастрюли нам без надобности. А вот большие бидоны с плотно закрывающимися крышками –  в любом количестве.
– Найдётся. Куда доставить?
– В мою мастерскую. А ещё нужно серебро. Много старинного серебра.
Тут уж слово взял король: – Сколько этого самого серебра в королевской сокровищнице валяется без дела – счёту нет. Так что грабим мою казну. Да, чуть не забыл, ведь где-то ещё лежит посуда для торжественных приёмов. Надо только обтяпать дельце потихоньку, чтобы никто не чухнулся. – забавно было слышать дворовый сленг из королевских уст.
– Доставим через зеркала.

И вот первая плавка завершилась. Остывшая масса разлита по бидонам и доставлена на дворцовую кухню. Утром, едва рассвело, Йошка вывел заговорщиков: – поварят во главе с самим Мартином, нашу дружную четвёрку и Фритьёфа – на дворцовую крышу. Даже Сигрид, несмотря на своё положение, настояла, что должна принять «во всём этом безобразии» участие. Помощники затащили на «боевой плацдарм» тяжёленные широкогорлые бидоны с «зельем», установили за каминными трубами.  От всех строго-настрого потребовали соблюдать абсолютную тишину.
Разгрузили корзины с плошками, вязанками соломинок. Йошка  орудовал половником,  раздавал шутливые подзатыльнику сующимся вне очереди...
И полетели в небо над городом, защебетали, зазвенели весёлые, яркие пузыри. И мгновенно примчались на их зов стайки старых, уже многое повидавших капурёшек. Пошли толкаться с новичками, сливаться и снова разделяться.
Трубочист вынул из кармана кисет, высыпал из него мембранные лоскутики: – Даю задание – отыскать во дворце щели, ну хотя бы самые проблемные, и на совесть их законопатить!
Капурёшки подхватили «затравку» и исчезли в глубине огромного здания.

Такие же бидоны доставили в Гавань. Спрятали в погребах.
Выдувать пузыри решили у Колокола. Раз нельзя соваться к Башне, то лучше Колокольной площадки места не сыскать. К компании своих, портовых, прибился незнакомый белобрысый парнишка. Назвался Гонзой. Смеялся, радовался вместе со всеми. Выдувал пузыри. Со всеми сидел потом у костра, пачкая пальцы ел печёную на углях рыбёшку. Слушал страшилки и фантазии. Когда разговор заходил о Белом Гансе недоверчиво переспрашивал: – Что, и в самом деле так было? И хрюкал в кулак, слыша ответное – «зуб даю!»
Снова Эрик завёл речь, что вот прогонят нихелевскую свору, уйдёт он юнгой на «Синюю звезду», – он давно уговорился с самим боцманом, а боцман слов на ветер не бросает.
Когда почти совсем стемнело, Гонза вздохнув: – «Ну, мне пора!» –  со всего маху огрел Эрика по плечу, подмигнул: – «Держи!» – и исчез. На ладони обалдевшего парнишки лежала старинная медная монета.

     День выдался хлопотный, но впервые за долгое время впереди забрезжила надежда.
В Аквариумной вели привычную беседу король и трубочист. Из-за выпуклых стёкол рыбы с философским спокойствием наблюдали за ними.
–  Можно, здесь у тебя полетает парочка капурёшек?
–  Ты ещё не наигрался? Я конечно не против, но чего ради?
–  Ради перестраховки.
–  Да на здоровье, пусть почирикают.
На призывный свист явилась стайка разноцветных пузырьков, за ними ещё одна. Йошка кинул на стол горсть блестящих лепестков, капурёшки подхватили их и заскользили вдоль стен. Найдя невидимые глазу трещины, ловко налепили сверху кусочки мембраны, потянулись туда, словно к магниту. Миг и прорехи как не бывало.
Король завороженно следил за процессом.
–  Но сюда всё равно никто, кроме меня не зайдёт.
–  Фритти, я бы не утверждал этого. Мне жаль тебя расстраивать, но даже если ты сам чистишь какие-то аквариумы, сам кормишь, сам пересаживаешь рыб, то со всем этим немалым хозяйством один ты никак не справишься. А ведь ещё надо заправлять и протирать лампы, выбрасывать мусор, пыль сметать, полы мыть.
–  А я то, дурак, смотрел на это место как на своё убежище. А выходит, я не знаю даже, кто входит сюда в моё отсутствие, у кого ключи от дверей. Бр-р, даже холодно стало.
–  Скажи, во дворце есть большие зеркала, которые бы можно было разместить на чердаке и в подвале так, чтобы их отсутствия никто не заметил?
–  Найдём. Но как ты их собираешься пронести?
–  Это уж моя забота. Пора уводить кошек из города. Причём всех до единой. Время раздумий исчерпано.

    Кошки, веками жившие рядом с человеком, изгонялись из домов, назревало что-то вроде массовой очистки города, а там и всей страны по примеру столицы.
А под шумок, добавляя нервозности в ту же всё более накаляемую обстановку, строились детские казармы, распевали псалмы фонарки, вещали пророки и открыто маршировали по улицам отряды охотников.

     Кто-то в страхе за своих питомцев пытался увезти их подальше от столицы, к родне или друзьям. Но бравые парни были начеку – все повозки буквально обшаривали. Были случаи, когда котов убивали на глазах хозяев. Были, когда избивали кошачьих защитников, присуждали к немалым штрафам за сопротивление представителям власти. Государь закона не подписывал, но неведомая власть уже распоряжалась.

     Откладывать, оттягивать пусть не до конца, но во многих деталях продуманную операцию, было чревато.
    Король и Стеклодув держали под контролем зеркало на дворцовом чердаке. Трубочист и его королевны организовали сам уход. Элис и парочка михаэлевых коллег контролировали два зеркала в подвале. Метте, Ингрид, Гийом и Андерс следили чтобы ни на миг не прерывался кажущийся нескончаемым поток  зверья. Кто-то уходил на своих лапах, кого-то переносили карурёшки. Зеркала гудели от напряжения, но исправно уводили мохнатых беженцев в гаванские погреба и склады, а там их уже ждали еда, вода и заботливые человеческие руки. Ночи едва хватило. К счастью управились. И утром в Виртенбурге не осталось ни одной кошки. Вернее, остались два боевых кошачьих отряда – один на дворцовом чердаке, второй в дворцовых подвалах. Но об этом никому чужому знать было не положено.

     Горожане не сразу поняли, что на улицах не так. Потом вдруг до всех дошло, что они не видят кошек, те  исчезли как по мановению руки, в один день, вернее,  в одну ночь. Вот только что натыкались на мерзкую нечисть, раздражаясь и негодуя, а вот и следа не найти.
    Значит не зря старались доблестные защитники города! Слава охотникам! Слава! Ура-ура-ура мужественным парням в крепких ботинках!

     Город какой уж день праздновал избавление от чёртова отродья. Трактир «Зелёная утка» был набит так, что не продохнуть. Выкрикивались здравницы, героям салютовали кружками с пивом  аж пена летела. Чествовали доблестных охотников за счёт заведения. Трактирная прислуга едва успевала подносить фирменный пироги с камбалой и кровяные колбасы, которые так хорошо шли под громкие, ликующие выкрики.
И в самый разгар ликованья, когда народ в едином порыве встал, чтобы торжественней прозвучал очередной тост, на столе, между пирогом и кругом кровяной колбасы, возникла крыса. Какая-то невероятно огромная, голохвостая тварь. Крыса абсолютно невозмутимо, не обращая ни малейшего внимания на людей, стала обнюхивать жратву.
Дикий, истошный визг оборвал праздничный шум. И нет, визжала отнюдь не робкая трактирная дева, визжал доблестный защитник Виртенбурга.

                * * *
     За зелёными шторами гостиной фрёкен Кнопс велась светская беседа. Герр Питерссен мелкими глоточками цедил приторный кофе. Дамы терпеливо ждали. Но вот денди из галантерейного магазина отставил чашечку, благодарно кивнул хозяйке и начал доверительным тоном:
 – Того, что расскажу я вам сейчас, ни одна душа живая знать не должна. Очень опасные это знания. –  Он сделал многозначительную паузу.
– Ах, разве мы не понимаем – за пределы этой комнаты ни словечка! Ну голубчик! Вы же знаете, что мы никому…
– Так вот, – верный человек рассказывал, будто королеве каждое утро приносят только что пойманного живого лосося. И она каким-то особенным, похожим на серп, ножом ещё бьющейся и живой рыбине вспарывает брюхо – вот так – от хвоста к жабрам. –  Он показывает щипцами для пирожных как это происходит, и дамы в ужасе глядят на щипцы. – Вгрызается во внутренности, и всасывает со свистом и чавканьем и кишки со всем содержимым, и чёрную жижу, и горькую желчь. Потом тем же ножом отсекает рыбе голову и обгладывает всю до костей, не гнушаясь ни глазами, ни жабрами.
А то, что осталось от рыбины – и мясо, и шкуру вместе с чешуёй, и кости – разрывает на части и скармливает живущим во дворце котам. Коты орут и жрут эту мерзость, а едва они наедятся вволю, королева кидает каждому по чёрному клубку козлиной шерсти и посылает раскатывать эти клубки по всем закоулкам дворца.
– Зачем?
– Как зачем? Разве не понятно? – ведьма она. Самая настоящая ведьма. Говорят, она и веретено с собой привезла. Колдовское. В болотной воде окрещённое оборотным крестом.

                * * *
     Когда появились они, эти похожие на призраков девочки? Поющие что-то непонятное? Тревожащие обывательские души? Они возникли словно ниоткуда. И каждое появление своё они возникали ниоткуда и исчезали, уходя неизвестно куда. Всем чужие и чуждые они пугали и завораживали. Как пугали и завораживали появившиеся в городе одновременно с ними пророки.
Но если за пророками чувствовалась сила, если толпа понимала, что их лучше не задевать, то явное бессилие, болезненная беспомощность странных детей рождала выплески ненависти и агрессии.

Их было не так много – в каждой группке девочек семь, самое большее пятнадцать. Разных возрастов, худенькие до прозрачности, словно призраки проходили они сквозь толпу, распевая заунывный псалом на непонятном языке. И толпа неохотно расступалась, давая им дорогу. Очень недоброжелательная толпа.
Отчего вдруг «фонарки»? – Так вроде бы поначалу они ходили с зажжёнными фонарями. И одеты они тогда были не в эти лохмотья, а в белоснежные  воздушные платьица, словно нарядились на конфирмацию. Но зачем им понадобились зажжённые фонари? Зажжённые и тёмным вечером и светлым днём? И прошёл слух, будто девки эти собираются поджечь город.
Однажды, выкрикивая оскорбления и угрозы, на них напали, вырвали фонари из рук.
Но безмозглые куклы снова вышли на улицы.
На этот раз девок избили, а фонари собрали в кучу и сожгли.
И пригрозили в следующий раз сжечь на костре самих ведьм.
И ни одного стражника не появилось, словно их и не было в городе.
Конечно, не все сердца очерствели, кому-то было жаль девчушек. Стали поговаривать, что какие-то сектантки украли этих детей. Не здесь. В другой далёкой стране. А сейчас эти ведьмы, называющие себя сёстрами, бродят невидимые по нашему городу, присматриваются к нашим детям.
Потом прошли слухи, что сидят эти девчушки где-то в глубоких погребах без света и воздуха, и снова – что ходят по городу какие-то нелюди и заманивают детей к этим сёстрам.
Но злость у обывателей отчего-то направилась не на невидимых ведьм, а на самих девчушек. У толпы своя логика.

     Через пару дней Ильзе и Андерс снова наткнулись на фонарок. Уже в другом месте. Впереди процессии шла спотыкаясь на каждом шагу маленькая девочка в грубых стоптанных башмаках с чужой ноги. Совсем кроха. С громоздким ржавым погасшим фонарём в худеньких ручках, хрупкая до  прозрачности.
Остальные девочки… Отчего эти девочки показались Ильзе мёртвыми? Или приговорёнными к смерти и смирившимися с безжалостным приговором?
Ах, если бы найти возможность поговорить с ними! Почему они не пытаются бежать? Уж она бы нашла возможность и сбежала.
А может быть они и в самом деле неживые?
Взрослых рядом не видать. Хотя, друзья уже успели понять, что держащиеся чуть поодаль сухопарые фрёкен в строгой похожей на форму одежде как-то связаны с фонарками.
Белые привидения плыли сквозь толпу. Ильзе протянула руку когда фонарки оказались близко, ей хотелось дотронувшись убедиться, что девочки настоящие, живые, но лишь холодная тонкая ткань скользнула по пальцам. И, как в прошлый раз, маленькая процессия свернув за угол словно растворилась в воздухе.
Они с братом буквально кинулись следом, но ничего не увидели кроме глухих стен.
–  Что-то мне это напоминает, –  шепнул Андерс. –  помнишь, два года назад? «Аптекаря» в чёрном?

                * * *
    Дублируя маршрут, Ги и Метте брели по соседней улице. Не спеша. Как бы прогуливаясь. Отмечая каждую мелочь. – Чопорные, словно вытянувшиеся на смотру, дома, вылизанные тротуары. Вполне респектабельный, ухоженный район. Но вот ребята свернули в подворотню. И застоявшийся запах помойки ударил в нос.  – Мусор вдоль стен, объедки, обломки, комья чего-то липкого посреди двора.
– Весело люди живут. А где-же, любопытно, дворники?
– А дворники в трактирах. Какой дурак будет выгребать грязь, когда все празднуют победу над вражеским отродьем?
– Ну да, и какой дурак откажется от дармового угощения?
Куча мусора зашевелилась. Из-под вонючих тряпок высунула нос крыса. Принюхалась и не торопясь вылезла наружу. Сытая. Гладкая.
– Ишь, успела уже отожраться. И на нас ноль внимания.
Соседние кучи мусора шевелились – их по-хозяйски разгребали серые пасюки.
– Не могли же эти твари так расплодиться за пару дней. Откуда они повылезли?
– Из подвалов, Метте. Из подвалов. Не думаешь же ты, что пока в городе были кошки, там не было крыс? Были. Но на глаза не лезли, не наглели. Потому что самые наглые кончали жизнь в кошачьих лапах.
Погоди, то что сейчас творится – ещё не проблема. Проблема начнётся когда крысы ощутят себя здесь хозяевами.
Боюсь, если кошки уйдут из  города навсегда, людям тоже придётся покинуть Виртенбург.
  Сначала шёпотом, потом всё громче и громче в Виртенбурге заговорили, что напрасно ополчились на кошек. Были в домах кошки и не было крыс.
-- Мой терьер прекрасно с этими тварями расправляется.
-- И сколько таких терьеров в городе? Единицы. А кошкам счёту не было. А теперь ни одной. Зато крыс легион.
-- А где же бравые защитнички наши, те, что так лихо с кошками расправлялись? Попрятались?
И очень-очень такие разговоры не радовали Руперта.

     Вечером на мансарде было что обсудить, хотя ничего нового узнать не удалось.
–  Что толку от наших променадов? – яростно спорила с друзьями, отстаивая своё мнение, Ильзе. –  Ну нанесём мы на карту ещё несколько крестиков. Так и будем месяцами гулять и играть в крестики-нолики? А доживут ли эти девочки до своего спасения? Вы видели во что они одеты? Вы слышали как они кашляют? Каждый день нашего промедления может стоить кому-то из них жизни. Необходимо срочно действовать. Нужна разведка боем, значит будет разведка боем. Предлагаю, чем плутать по городу наугад, пролезть в самое логово, туда где фрёкен со свистками держат своих пленниц! Если раздобыть какое-то белое платье, порвать его и измазать, я могу переодевшись сойти за одну их фонарок. Темнеет рано, никто не станет особо приглядываться.
–  А если станет?
–  Иногда стоит рискнуть.
–  А иногда рисковать не стоит.
–  Андерс, ты ничего не понимаешь!
–  Может и не понимаю, только никуда я тебя не пущу!
– Это по какому, скажи на милость, праву?
– По праву брата, который в ответе за свою отчаянную сестрицу. По праву человека, ещё не потерявшего последние мозги.
– И что ты предлагаешь?
– Я иду с тобой. И девчоночье платье надену я.
– Остыли! Оба! Сами поймёте, почему ваша идея никуда не годится или по пунктам разжевать?
– Ладно, Ги, иногда и дурацкую идею стоит высказать, хотя бы для того, чтобы выпустить пар.

                * * *
     Кошки. Они конечно, ушли из Виртенбурга. И не ушли, потому что в действительности Порт, Гавань – это всё та же столица.
Когда волна кошачьего исхода хлынула сюда, показалось, что никогда не сможет такая крохотная полоска земли дать приют всем беглецам. Но кого-то сразу разобрали по домам, кто-то получил статус корабельного кота. Кого-то пригрели на рыбном базаре. Многочисленные припортовые погреба, склады, пакгаузы и цейхгаузы вместили остальных. Всем нашлось место. 
Крыс и мышей в порту сразу поубавилось. За сохранность зерна и сыра теперь можно было не переживать.

Можно было не переживать и за охрану дворцовых чердаков и подвалов. Здесь остался небольшой отряд самых матёрых крысоловов. И возглавил этот отряд Матиус-Крысобой.
Кто бы узнал в нём котёнка, буквально навязанного королеве одной дерзкой девчонкой? Крохотный куцехвостик превратился в мощного молодого кота. Серого дворового котяру, со всеми повадками нищего наглого дворянина. Ласков он, хотя и несколько покровительственно, только с Сигрид. Фритьёфа принимает как ровню.
Никто не зовёт его ни Митуськой, ни Митусем Вторым – он Маттиус, Матти, иногда Мордоворот.
Удивительно, что Фритьёф умудряется говорить с хвостатым нахалом как с человеком и они друг друга отлично понимают.

                * * *
     То, что Сигрид беременна, мозгов ей не прибавило и осторожности не научило. Мало её Эмиссар напугал в своё время. Не пошёл урок впрок. Если бы неуёмная баба не лезла не в своё дело, этим мямлей на троне, который ни на что не годен, кроме как ставить свою закорючку на нужных бумагах, было бы проще управлять. В этом Руперт уверен.
Сопротивление короля раздражает первого министра всё сильнее и однажды он решает, что теперь, когда этот болван вдвойне опасается за супругу, надо страх сгустить. Появляются подмётные письма. С угрозами, с грязными намёками. Появляются в тех местах, где никто посторонний не может даже близко проходить. Белые от страха слуги на допросе ничего сказать не могут.
 
                * * *
     Сигрид молчала. Прижимала к себе кота и молчала. На мужа она не глядела и доводов его не слышала.
    А Фритьёф повторял уже не по первому кругу:
– Пойми, тебе сейчас не место на передовой. У меня будут развязаны руки, если я буду знать, что ты в безопасности.
–  А сейчас я связываю тебе руки? Так?
–  Не передёргивай. Ты меня отлично поняла.
–  Не та во мне течёт кровь, чтобы я отступала перед угрозами. Чтобы бежала от опасности поджав хвост. Мои прабабки могли управлять драккаром, если в том была нужда. Бывало, что рожали в море и крестили дитя морской водой.  Я сумею. Я выдержу.
– Как ты думаешь, легко мне будет выбирать, если меня начнут шантажировать твоей жизнью? Жизнью будущего ребёнка? Твой фронт сейчас в другом месте, ну а мы с мастером Матиусом здесь повоюем.
Ну и чтобы ты не слишком расстраивалась, никто тебя не собирается прятать под колпак, отсылать в чужие страны и разлучать с любимым мужем. Всё это время ты будешь в самой гуще событий. Тебе подсказать, или сама поймёшь, куда мы сейчас отправимся? На такой вариант ты согласна? А раз так, не будем тянуть с уходом. –  Уже обнимая жену перед зеркалом он добавил: – И знаешь что, я попрошу показать нам тех загадочных рыбок. Помнишь? А то говорили о них много, а увидеть так и не довелось.
– Матти, мой мордоворотище, ты тоже считаешь, что я должна отступить?
– Матти не считает это отступлением. Это мудрый тактический ход.
– Что ж, идём! – Сигрид зарылась лицом в серый мех, кот боднул её в подбородок и отпрыгнул в сторону.

                * * *
     Ни вчера, ни сегодня королева не выходила из спальни и по дворцу прокатился слух, что здоровье государыни требует срочной отправки её на воды.
Королевская яхта, как доложили наблюдатели, явно готовится к отплытию, на неё грузят продовольствие и воду, команду не отпускают на берег.

     Их Величество занервничал? Их Величество запаниковал? – Очень хорошо. Их Величество потребовал на ковёр парочку-другую министров и начальника дворцовой охраны? – Что ж, укорим министров, пожурим охрану, покажем, что мы и сами серьёзно обеспокоены. И покажем, и подскажем, и выход найдём.
Но король не спешил паниковать и требовать разобраться. Он просто швырнул на стол ворох мятых записок:
– Я жду. Прошло достаточно времени, чтобы мои безопасники выяснили хоть что-то. То, что по Вашему распоряжению были схвачены и допрошены уборщики, горничные и лакеи, конечно демонстрирует насколько рьяно Вы взялись за заговорщиков.
Значит, уборщицы этот шантаж задумали, лакеи с риском потерять кусок хлеба и свободу писали подмётные письма, горничные возглавили заговор? Хоть одну нить Вы нащупали?
От людей обязанных обеспечить безопасность первых лиц государства, я ожидал несколько иного. Но вы только лишний раз убедили меня в своей профессиональной непригодности.
Что Вы можете сказать в своё оправдание?
– Мы делаем всё,что в наших силах, мои сотрудники сбиваются с ног…
– Я должен их пожалеть?
– Мы обеспечим безопасность королевы, мухе не дадим пролететь…
– Стоп-стоп, что обеспечите? Кому? Вот ещё одно доказательство того что начальник столь серьёзной службы не владеет информацией. Иначе он бы знал, что вверенный его попечению объект несколько дней назад покинул страну. Я сам позаботился о безопасности своей супруги отправив её с надёжным эскортом на воды.
Королевы нет во дворце. Королевы нет в Виртенбурге. Королевы нет в Нордланде.
Охрана, прошляпившая такое зря ест свой хлеб.
И ещё одно маленькое замечание. Вы же не думаете, что попытка травли королевской супруги это всего лишь глупая, но невинная забава? Кто-то посчитал необходимым объявить войну королеве? Иначе этих действий я расценить не могу. Думаю, этот таинственный «кто-то» отлично понимал, что объявив войну ей, объявил войну мне, своему государю. Что ж, я принимаю вызов. И пощады пусть никто не ждёт.
А пока я отстраняю Вас – он ткнул пальцем в начальника королевский охраны –  от службы. Сдайте документы и оружие. Остальные пока свободны.

Для Руперта, уверенного, что он сейчас хозяин ситуации, такая реакция рохли и тюфяка, была как гром среди ясного неба. Он, заранее приготовивший убедительную речь, после которой королю ничего не останется кроме как пойти на уступки, рта не осмелился раскрыть. Но главное даже не в том, что он наложил в штаны. – Главное –  камень молчал! Он вообще не отзывался, вот уже несколько дней как он перестал отзываться здесь во дворце. Что это? Как такое может быть?

                * * *
     Руперт считал короля мямлей, а сейчас понимал, что мямля он сам. Что он не авантюрист, что он не вождь, готовый вести толпы к светлым далям. Очень трудно в зрелые уже годы, когда жизнь устоялась, когда ты привык спокойно в тиши кабинетов обделывать свои делишки, внезапно кинуться бунтарствовать и рисковать.
А выбора нет.
Каждый день Фритьёф ошарашивал своего первого министра неожиданными распоряжениями. Распоряжениями, о которых король даже не считал нужным ставить Руперта в известность. Во дворце появились особые зоны, куда без пропусков, выданных лично государем, нельзя было даже нос сунуть. Совершенно незнакомые люди, носившие форму королевской охраны, перекрыли половину проходов во дворце от чердаков до подвалов и без королевского дозволения не пропускали никого. И дела им не было ни до чинов, ни до титулов. На любые попытки что-то им объяснять и что-то от них требовать,  охрана отвечала одно: – Не положено!

                * * *
     Крысы были повсюду, они шныряли под ногами прохожих, лезли в кастрюли, опустошали чуланы. Их не брали яды, они стороной обходили самые хитроумные ловушки. Забирались ночами в кровати, прогрызали норы в матрасах и устраивали там гнёзда. Человеку шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на крысу. Стало модным заводить бультерьеров, потому что у этих красавцев был один разговор с серыми захватчиками: – «За горло и хрясь!» Но сколько их, этих псин? Пара десятков на весь город. А кошки были в каждом дворе. Ну хорошо, доказали, что кошки – наши извечные враги, кошек изгнали, должно же стать лучше? И где сейчас мужественные наши защитники? Где отсиживаются они, когда город тонет в нечистотах, когда городу грозит голод?
Хотя нет, охотники не отсиживаются в тепле за каменными стенами. Бравые отряды бравых парней маршируют по городу. Да только крыс они в упор не замечают. Разве что отшвырнут какую ногой с дороги и вперёд. Их башмакам крысиные зубы не страшны.

    Фрёкен Кнопс принимала гостей, но что-то было нарушено в привычной церемонии. Не пахло кофе и ванилью, не радовали глаз пышные розы на фаянсовом сливочнике.
– Ах, друзья мои, это настоящее бедствие. Мне стыдно перед своими гостями. Мне нечего поставить на стол. Эти омерзительные существа сожрали в доме всю муку, унесли в свои закрома яйца. Представляете, – я вхожу на кухню и вижу как одна крыса берёт яйцо в лапы и переворачивается на спину, а другая хватает её за хвост и тащит словно салазки! Вы думаете, они бросились спасаться, когда я застигла их на месте преступления? Нет! Они невозмутимо дотащили добычу до дыры в стене, нырнули подпол и пропали.
А кофе! Я с таким трудом достала пакетик настоящего кофе! Убрала подальше, чтобы эти голохвостые бандиты не добрались. – Наивная! Эти твари куда угодно доберутся! Что угодно изорвут и изгадят!
А ложечки! Кто скажет, зачем крысам серебряные ложечки? –
Пока она произносила свой печальный монолог, крысы деловито шныряли по комнате среди фарфоровых осколков.
– А сегодня, пока я открывала вам двери, эти … эти гадкие помоечные твари сбросили со стола мои любимые чашечки! Мои!.. Любимые!.. Чашечки!.. Я так гордилась ими! Так гордилась! У меня нет сил даже собрать осколки! За что?! – И фрёкен Кнопс разрыдалась. – Только жалким цикорием без сахара могу я вас угостить. Вот всё что мне удалось спасти – она поставила на мятую и порванную скатерть коробочку с четырьмя овсяными печеньицами.

– Ах как я Вас понимаю! – Герр Питерссен уже не выглядел денди, его одежда, прежде безукоризненно отстиранная и отглаженная, была залатана на скорую руку, усы, придававшие ему особый шарм, гляделись жалко и неухоженно.
– У каждого из нас свои огорчения. Боюсь, наш магазин со дня на день закроют – шляпы, перчатки… –  кто сейчас станет их покупать? К тому же, крысы изгрызли в хлам всё, до чего смогли дотянуться! Я останусь без работы.  На что мне жить? Цены подскочили так, что моих накоплений надолго не хватит. Спекулянты пользуются нашей бедой, а власти молчат.
– Трактиры прогорают один за одним. Про небольшие уютные кафе и кондитерские я и не говорю.
– Я слышала, в королевском дворце нет крыс. Ни одной.
– И не может их там быть. Не зря король не давал изгнать кошек, а теперь настал черёд кошкам оберегать короля.

                * * *

     Всё внутреннее убранство роскошного особняка Руперта фан Ютгенсвах за короткое время преобразилось до неузнаваемости. Исчезла золотая лепнина и роскошные бархатные портьеры, исчезли картины в резных рамах и восточные ковры, исчезли напольные вазы и мраморные статуи. К наборному паркету был накрепко прибит грубый серый войлок. Никакой роскоши. – Простая, как в крестьянских домах, мебель, оловянная посуда.  Всё сурово, почти аскетично. Так и должен выглядеть в наше нелёгкое время дом слуги народа. Суровые люди приносят на подпись бумаги. Суровые люди с суровыми бультерьерами на створке обходят длинные анфилады.
И сам Руперт сменил роскошный камзол на коричневый рабочий сюртук.
Лишь одна комната, куда не было хода чужим, избежала перемен.
Здесь он откровенничал перед своими, здесь вёл  задушевные разговоры с Ульрихом. Здесь утверждался в собственных глазах, ощущая себя тайной правящей силой этого мира. Давно ли Эмиссар держал его за глотку, а вот теперь он сам может ухватить за глотку любого.

– Я бы очень советовал Вам, милейший господин фан Виштельг, взять пример с меня и сменить имидж. Пожертвуйте в какой-нибудь благотворительный фонд свои расшитые золотом камзолы. Скажем, на покупку хлеба голодающим детишкам. И сядьте что-ли на диету – сейчас не время раздражать демос своей сытой рожей.
Ну, что Вы мнётесь? Ведь вижу, что-то Вас тревожит, но спросить открыто Вы не решаетесь.
– Я не понимаю. Никак не могу понять — почему Вы не скинете с трона этого никчемного комедианта?
– И почему сам не заберусь туда? А зачем мне этот геморрой?
– То-есть, Вы хотите сказать, что у Вас нет ни малейшего желания завладеть короной?
– Абсолютно верно. Ни малейшего.
– Но зачем тогда было затевать всю эту бучу?  Сейчас в стране фактически двоевластие, а это чрезвычайно неустойчивое состояние.
– Нет никакого двоевластия, Вы что-то путаете. Страной правит законный государь.
– Но как же…
-– А мы – его верные советники.
– И всё же, лучше было бы…
– А вот что лучше, я решу сам.
Чего ради должен я смещать Фритьёфа? Чем мне худо, что он сидит на троне? Повторяю, самому туда карабкаться мне неохота.
Мне больше нравится ощущать себя кукловодом, а не самой главной, но всё же куклой.
И менять эту куклу на другую, поверьте, мне ни к чему.
Этот удобен – в меру сообразителен, в меру трусоват. Просто он пока не  осознал, что должен слушаться беспрекословно. Ну так мы его научим.
Фритьёф – идеальный король, было бы весьма глупо и недальновидно менять его невесть на кого. Ну повыпендривается он ещё денёк-другой и скиснет. Не тот он человек, чтобы повелевать и властвовать. С ним не было бы никаких проблем, если бы не Сигрид – вот это норовистая лошадка.
Она способна взбрыкнуть в самый неподходящий момент, но эта проблема решаема – баба квохчущая над грудным младенцем очень, очень уязвима.
– Но почему бы нам не ввести республиканскую форму правления? Очень удобная, между прочим, штука, и не надо будет думать ни о каких сигрид.
– Милейший Ульрих, запомните раз и навсегда и больше не повторяйте этой ошибки: – нет никаких «нам» и никаких «мы». Если я делюсь с Вами своими мыслями, то лишь оттого, что нелепо и скучно разговаривать с пустым креслом.
Республику ему подавай! С Сигрид он тогда может не считаться! – Зато придётся считаться с десятком, если не с сотней амбициозных горлопанов, держать в голове их подковёрные игры.
Кто только не повылезет тогда из всех щелей и с каждой из этих случайных фигур изволь считаться, каждая захочет урвать толику власти! А то и вовсе решит, что пришло время меня подвинуть.
По этой да и по многим другим причинам смещать сейчас Фритти мне очень бы не хотелось. Но если он заартачится, отыщется другая парадная кукла. А я останусь в тени. Вы, сколько помнится, увлекаетесь картишками? Какая карта весомей – король или козырной туз?

И уже отпустив своего верного клеврета, Руперт усмехнулся:
– Этот болван решил, что я ему во всём доверяю. Что раскрываю перед ним свои планы. Самое смешное, что я сказал истинную правду: –   я не зарюсь ни на трон, ни на корону.
Я буду выглядеть глупо и неуместно в роли венценосного монарха. Но вот скромная должность Верховного Штатгальтера  мне вполне подошла бы.

                * * *
     Снова ребята прочёсывали улицы параллельными маршрутами. Снова Метте показалось, что мелькнуло в проулке что-то белое, полупрозрачное. Мелькнуло и исчезло без следа. И вокруг только глухие стены и запертые двери.

А на маленькой площади опять возникли белые призраки. И снова, едва заслышав фонарок, толпа на улице стала неохотно расступаться, освобождая  дорогу. Люди с нескрываемой неприязнью смотрели на девочек, похоже, весь запас жалости к «сироткам» давно был исчерпан.
Неожиданно перед маленькой процессией выросло несколько набычившихся парней в тяжёлых крепких башмаках. Перегородили дорогу. Обступили, не давая пройти. Девочки замолчали и остановились. В толпе то-ли испуганно, то-ли восторженно зашептали «охотники!» и толпа мгновенно поредела. Конечно, эти ребята и освободители, и герои, но мало ли к чему или кому они привяжутся.

     Никогда прежде охотники не задевали фонарок. Что же этот раз изменилось в заведённом сценарии? Словно по команде, парни шагнули навстречу замершим от страха девочкам. Одну из них схватили за руку и потянули на себя, правда сразу отпустили, вернее оттолкнули и она упала на грязную булыжную мостовую.
Фрёкен, не сразу понявшие, что происходит, отмерли и, достав полицейские свистки, пронзительно засвиристели. Парни спокойно, не торопясь, с наглыми усмешками на губах, буркнув: – «ладно, живите!», «мы пока добрые», переглянулись и растворились в ближних переулках. Только один обернулся и гаркнул: «Брысь!» Этого оказалось достаточно, чтобы фонарки кинулись врассыпную. Недовольные тётки засвистели ещё пронзительней.
Девочки, словно их на верёвке потащили, стали снова собираться в кучку. Их пересчитали по головам, пару раз снова свистнули так, что у ребят уши заложило, но никто больше к фрёкен не спешил.
Фрёкен переглянулись и, словно отбившихся от стада овец, погнали девочек куда-то.
В толпе зашептались : – Что это за бабы? Откуда?
– Да похоже, из детских казарм. Взялись наконец-то за этих ненормальных, давно пора.
– Значит работают уже детские казармы?
– А ты как думал? Люди зря о таком болтать не станут.

     Ильзе и Андерс повернули к дому. Говорить не хотелось, очень противно было на душе.
– Опять мы не успели и не проследили куда их повели.

Тут острый слух Ильзе уловил какое-то странное поскуливание в ближайшей подворотне. Уже темнело, видно было плохо, особенно в сгустившемся душном тумане, но что-то там белело. Может, собачонка?
Ребята подошли поближе. На щербатой ступеньке сидела та самая малышка, что несла разбитый фонарь.
Она вскочила, хотела бежать, в заплаканных глазах стоял ужас.
Ильзе и Андерс присели перед ней на корточки: – Не бойся, мы не обидим. Тебя как зовут?
Девочка молчала.
– Вот я Ильзе, а он – мой брат Андерс.
Ну не хочешь говорить – не надо. Но ведь мы должны знать, куда тебя отвести.
– Где ты живёшь?
Девочка молчала.
– Здесь оставаться ты не можешь, скоро ночь, нельзя тебе ночевать на улице.
– Знаешь, Андерс, похоже, она на самом деле не знает кто она…
Надо её отвести к Мартину, там что-нибудь придумают.
– Пойдёшь с нами?
Нет, совсем не радостно, а безропотно, каким-то бесцветным голосом девочка прошелестела:
– Да, фрёкен.
– Ну, давай ладошку.
– Слушаюсь, фрёкен! – девочка вложила холодные пальчики в протянутую ладонь.
Она не спросила, куда её ведут, не отвечала на вопросы, не улыбалась шуткам, которыми старался её отвлечь Андерс…
В доме дядюшки Мартина она никак не отреагировала на шумное появление незнакомых людей.
Безропотно дала себя выкупать и переодеть. Была похожа не на живого ребёнка, а на заводную куклу.
Когда её усадили за стол и дали в руки кусок хлеба она сначала глядела на него не понимая, а потом вдруг сжала в кулачке и заплакала. Горько и безутешно. Элина прижала девочку к себе, зашептала горячо и уверенно – всё-всё, беды остались позади, здесь никто не даст тебя в обиду.

     Легли все поздно, хотя Мартину, как всегда вставать надо было ни свет ни заря. Оставлять ли девочку у себя или отправить на Мельницу? Мельница всё же казалась лучшим вариантом, а то мало ли кому ребёнок попадётся на глаза.
На Мансарде Гийом насвистывая колдовал над картой. Чертил линии от одного крестика к другому. Рисовал стрелки. Потом обвёл кривым подобием овала исчирканное место и объявил: – Всё, партия окончена! Получайте, ваши крестики-нолики! Теперь мы знаем, где прячут фонарок. Можно докладывать в штаб.

                * * *
     На экстренном заседании Совета Круга как равные среди равных сидели Гийом, Метте, Андерс и Ильзе.  Их выслушали, забросали вопросами, а потом Йошка подвёл итоги:
– Вы подтвердили наши догадки. Благодаря вашим умелым и правильно выстроенным поискам, теперь мы точно знаем где держат похищенных девочек. Мало того, – мы точно можем сказать где строятся, а вернее где находятся пресловутые Детские Казармы. Когда-то здесь был городской крытый рынок, прозванный в народе Ненасытным брюхом. Потом рынок перенесли в другое место, где были более надёжные склады и удобные для подвоза товара дороги. А здесь выстроили казармы – шли долгие войны за Долгий фьорд и солдатам надо было где-то жить. Потом войны закончились, солдат распустили по домам, а опустевшие здания захватили многочисленные ночлежки и лавчонки торгующие поношенным тряпьём. Сюда же перебралось городское ворьё.
Местечко это, друзья мои, не только путанное, но и опасное. Чужим нечего сюда соваться.
Мы уже пытаемся нащупать ходы, ведём кое с кем тайные переговоры.
– То-есть мы не должны мешаться? – вскипела Ильзе.
– Ильзе, повторяю, вы проделали огромную работу, без вас мы бы ещё долго гадали на кофейной гуще. И Круг вашу работу ценит.
–  Но всё равно лезть туда мы не должны?
–  Да, Ильзе, можно и так сказать. И обиды выдумывать на пустом месте тоже не должны. Потому что любой неверный, необдуманный, под горячую руку совершённый поступок может стоить чьей-нибудь жизни. И может сорвать операцию.
– А тебе рисковать можно? Это ведь ты туда полезешь?
– Больше некому. У меня сохранились старые связи, и я понимаю как и с кем там можно вести переговоры. И я лучше чем кто бы то ни было понимаю, что эти связи могут сейчас мало что значить.

                * * *
     Люди стали не то чтобы привыкать к крысам, но как-то смирились с их существованием. Вооружились палками, прятали еду в жестяные короба, расставляли по всем углам капканы. Тревога выливалась в злобу, а злоба выплескивалась совершенно непредсказуемо на соседей, на друзей, которые моментально становились бывшими, на прохожих, которые не так глянули.
Не затронуть этой проблемы на Совете было невозможно.
На этот раз слово взял человек, о котором слагали легенды – знаменитый врач, инженер и невесть кто ещё – Эзра из Большого дома. Ребята видели его впервые, хотя наслышаны были давно. Посмотреть на него – самый обыкновенный, увидишь на улице и мимо пройдёшь – и взгляд у него не пылает, и нос крючком не загибается, и брови не торчат грозными кустами. Неужели это и есть тот самый гаванский отшельник и кумир рыбарей?
 – Крысы конечно существа наглые, – начал он, – но не забывайте, что они достаточно осторожны. Не могли они вот так ни с того ни с сего толпой рвануть из подвалов и наводнить город. Значит, мы опять столкнулись с вмешательством Нихеля. И, значит, придётся немного окоротить его жадные лапы.
Кошкам, вернее их боевому отряду надо будет на день вернуться, чтобы устроить крысам показательную трёпку и загнать их в родные норы. Такую трёпку, чтобы надолго отбить у помоечных обитателей желание держать людей в страхе. Разбить крысиную орду в пух и прах. А потом повернуться и уйти. А люди пусть задумаются. Пусть хотя бы попытаются начать сопоставлять и думать.

                * * *
    И вот три дня спустя:
Повинуясь невнятным каким-то слухам, на Базарной площади собралась толпа. Чего ожидали – сказать не мог никто. Внезапно волной прошёл шёпот, толпа раздалась в стороны, освобождая проход. По проходу шёл Йошка-Трубочист. Йошка был в парадной чёрной одежде, на чёрной блестящей шляпе красовалось белоснежное страусиное перо, через плечо были  перекинуты свитые кольцами верёвки, с пояса свисали начищенные до блеска гирьки и крюки. А у ног, подняв хвосты, словно флаги, вышагивали его знаменитые кошки – чёрная и рыжая. Всё ближе, ближе, вот уже они на середине площади.
По толпе прокатился восторженный ропот, набирая силу, он готов был уже превратиться в ликующий клич, но Трубочист поднял руку, и мгновенно стало так тихо, словно площадь была пуста.
И когда Йошка заговорил, его слова были слышны каждому:
– Слушайте, и потом не говорите, что не поняли:
Кошки готовы войти в город и спасти его, – ему снова пришлось поднять руку, чтобы не дать толпе разразиться воплями. – Кошки готовы прийти городу на помощь, но они не готовы вернуться сюда.
А теперь попрошу всех очистить поле боя.
И тут со всех сторон хлынули потоком кошки и коты.
А из подвалов навстречу кошачьему десанту попёрли крысы – сытые, откормленные, никто и подумать не мог, что здесь их такая прорва.
И завязался бой. Жестокий и беспощадный. Кто-то из людей постарался удрать в безопасное место, но большинство, к их чести, покрепче перехватив палки без которых сейчас не выходили из дому, кинулись крысодавам на подмогу. Откуда-то взялись терьеры и дворняги. Странно было видеть что собаки сражаются бок о бок с кошками.
Нельзя было обвинять пасюков в трусости, бились они отчаянно, вокруг летали клочья не только крысиной, но и кошачьей шерсти. И лилась не только крысиная, но и кошачья кровь. Да только надолго крысиного мужества не хватило. Врождённый страх буквально кричал: – Надо всё бросить и бежать! Забиться туда, где не отыщут. – Привыкшие что сдавшийся город безоговорочно принял их власть, не ожидавшие, что кто-то даст им отпор, пасюки дрогнули и были смяты. Они только пытались вырваться из кольца, да мало кому из них удалось спастись бегством.

А потом… Потом было нечто вроде военного парада – кошки прошли по улицам города под радостные крики той самой толпы, что недавно вопила: – «Кошек на живодёрню!»
Прошли и исчезли, словно их здесь не было. Исчез и Трубочист. Но прежде он обратился к жителям Виртенбурга с чем-то вроде прощальной речи:

– Кошки сейчас уйдут. Кошки уже уходят. Вернутся ли они в город? Не знаю. Навряд ли. Может быть к тем, кто пытался их защитить, кто рискуя собой отбивал своих любимцев от толпы жаждущей расправы. Если вам кажется, что у вас есть повод для празднований и ликованья, то это очень сомнительный повод. Вы уже достаточно праздновали и ликовали, изгоняя ненавистных колдовских тварей. Да и можно ли праздновать и пировать среди следов битвы, обрубков и ошмётков крысиных тел, пятен крови. Надо всё вокруг вылизать, выскрести, выгрести. Город не должен пахнуть кровью, даже если это кровь врага. И ещё – крыс надо похоронить. Да, вы не ослышались – именно похоронить, а не бросить в помойную яму. Если вы не хотите, чтобы крысы вернулись на улицы и в дома, сделайте это.
А мы уходим.

                * * *
     Дремучим бурьяном поросли бывшие аптекарские огороды. А над бурьяном торчит, словно огромный гнилой зуб, обгорелая ПрОклятая башня. Днём  хрипло горланит над развалинами вороньё, ночами с пронзительным визгом носятся летучие мыши. Да уж, весёленькое местечко. Особенно сейчас когда осенние холода выбелили дикие травы до мёртвенной, кладбищенской седины. Ивар нередко бывал в этих краях, и хотя тянуло его к Башне словно магнитом, старался держаться от неё подальше. Много чего о ней рассказывали, может сочиняли, может нет, да только портовое пацаньё туда не совались. И он не сунется… А может всё же пересилить страх да глянуть что там в каменном брюхе горелого чудища? Хоть одним глазочком глянуть!
Михаэль наверняка знает о ней больше, чем кто бы то ни было, только говорить не хочет, всё посмеивается.

В трактирах о Башне рассказывают свои легенды. И почему-то к легендам этим приплетают гаванского Отшельника. Мол однажды  надоело великому алхимику и чародею Николасу Грааббе, по прозвищу Николас Чернокнижник, бродить по дорогам Запределья и решил он вернуться в родные края, поближе к своей башне. Построил он здесь меж пустырём и гаванскими закоулками большой дом, назвался новым именем и зажил словно обыкновенный человек. Только не получилось у него быть обыкновенным. Не получается у алхимиков и чародеев быть обыкновенными.

                * * *
     За всеми потрясениями, что выпали на долю виртунбужцам, как-то незаметно прошла отставка кабинета министров. Горожанам было совершенно безразлично, кто из вельможного чиновничества лишился высоких кресел.
Руперт давно понимал, что выметаться из дворца придётся, обидно было лишь что это не он хлопнул дверью, это ему на дверь указали. И кого набрали в новый, с позволения сказать, кабинет министров? Случайных людишек без веса, без связей?
Обидно, что армия, за малым исключением, оказалась на другой стороне из-за дурацкой присяги. Из-за нелепой и не нужной никому воинской чести.
Ну да ничего, без чистоплюев обойдутся, он свою армию уже почти набрал и выдрессировал. 
 
Пора объявлять о себе «миру и городу», пора забирать власть в свои руки.
Преображённый особняк должен стать дворцом Верховного Штатгалтера. А пока идут последние совещания перед решающим броском. Распределяются    должности, обещаются бенефиции. Жизнь бурлит. Жизнь кипит! И всё здесь зависит от него. Он и не знал, что это так его захватит.
  Ну, на сегодня, кажется, пляски с бубнами окончены. Мановением руки, отпустив будущих обладателей новых портфелей, Руперт оставил двух молодых, но быстро соображающих, безопасников и Ульриха.
Немного ослабил ворот, словно давая знак, что сейчас будет хоть и деловой, но доверительный разговор, медленно, мелкими глотками выпил стакан воды, ещё раз вгляделся в «своих», будто проверяя, заслуживает ли они этого названия, и начал. Тихо. Без эмоций.

– Теперь к делу. Может кому-то оно покажется малозначимым. Но начать иногда стоит именно с таких малозначимых дел.
Среди разного рода записок, попадающих мне на стол, не в первый раз натыкаюсь я на сообщения благонамеренных граждан о странном типе, поселившемся в одной из заброшенных дач на Песках.
Этот Эзра, о котором с тревогой люди пытаются нас уведомить, кто он таков? То-ли лекарь он, то-ли аптекарь, то-ли святой праведник, то-ли чёрный колдун. Чего ради скрывается самозванный отшельник от честных людей?  Что  он делает там, где некому за ним присмотреть? Цветочки в аптекарском огороде собирает? Что понадобилось ему в двух шагах от Горелой Башни?
Почему у его дома вьётся портовое отребье? Почему, когда о нём заходит речь, приплетают какие-то чудеса? Нутром чую, – тут Руперт положил ладонь на камень, – что он опасен. Очень опасен.
Хорошо бы выяснить, чем он на самом деле занимается, какие люди с ним связаны. Хорошо бы поселить где-то рядом с ним, своего человечка – скажем, безобидного чиновника в отставке. Словоохотливого такого безобидного старичка. Или не совсем старичка. Дружелюбного. Компанейского. Не особо умного. Но наблюдательного.
Ульрих мгновенно подхватил: – Есть у меня на примете один такой, из тех что в глаза не бросаются, а сами много чего замечают. Никто его всерьез не примет, безобидный человечек, дом свой ему хочется, да в хорошем районе дом купить не по карману. Может он и будет поначалу раздражать, может и сунет нос куда не надо, так не от злого умысла, а по простоте душевной. А простачок наш мелочи приметит, обрывочки фраз соберёт, да в блокнотик и запишет.

     Так и поселился на брошенной даче по соседству с Большим Домом бывший писарь из бывшего министерства. Скромный, тихий. Огорошенный тем, что жить ему придётся одному в пустом доме. Мебель ему, конечно нанятые люди завезли. А кто в этом доме убираться будет? Постель стелить? Кто обеды будет готовить? Надо бы прислугу нанять, а с кем о таком деле посоветоваться, если не с соседями? Ну и просто хорошо когда есть к кому в гости заглянуть. Да на его беду нет здесь соседей, кроме странного Отшельника.
Только не слишком в Большом доме новому соседству рады. Не спешат в комнаты пригласить, беседу завести, с прислугой помочь. Нет, не гонят его, не грубят,  да кроме слуги никто с ним общаться не спешит. Занят хозяин, уж извините, выйти не может. А про прислугу да про обеды лучше в трактире поспрашивать, да и столоваться там можно, место вполне приличное и кормят сносно.
Решил всё же спросить, –  а как в том трактире, нет ли крыс? Не попадёт ли в тарелку в похлёбкой крысиный помёт?
Ответ его ошарашил: – Так как сидели крысы по подвалам, так и сидят. Дальше своих нор не гадят. Потому что здесь кошек никто не обижал. И уходить они отсюда никуда не уходили.
Больше слуга на расспросы не вёлся и, аккуратно выпроводив визитёра, запер дверь.
В конце-концов нанял незадачливый новосёл какую-то бабу мыть полы и стирать бельё, и принялся как на службу ходить в трактир.
      
                * * *
(Интродукция)

     Когда-то умному человеку пришла в голову мысль построить в Песках, где чистый морской воздух и такая дешёвая, почти дармовая земля,  элитный дачный посёлок. Лачуги, портившие благообразие этого местечка, снесли, их обитателей вышвырнули, холмы и пригорки расчистили и разметили, модные архитекторы, сметчики, подрядчики зароились как пчёлы над пасекой, дело закипело. Коттеджи вырастали как грибы. Адвокаты, чиновники, писатели и певцы – все загорелись идеей дышать морским воздухом.  А потом что-то пошло не так. И стали поговаривать, что дурное это место. То-ли кто-то здесь чудит, то-ли подрядчик проворовался и поставил гнилой лес, только стены пошли трещинами. Хоромы превращались в курятники. Подрядчик скрылся неизвестно куда, а заколоченные дачи выставили на торги. Все эти терема с башенками и пристройками, студиями и гостевыми быстро ветшали, покупать их никто не спешил.
Лишь один из домов, большой, основательный, без башенок и иных архитектурных финтифлюшек, купил ещё в те давние времена человек по имени Эзра. Непонятный человек. Почему-то его жилище не покосилось и не обрушилось. Почему-то туда сразу проторил дорожку портовый люд. Вроде бы белая кость, герр профессор из зауми университетской, а гляди-ка нашёл с рыбарями да контрабандистами общий язык. Кого лечил, кого из беды вытаскивал, кому толковый совет вовремя подать умел. Шли годы, и дом этот, и хозяин его и даже хозяйский слуга обрастали легендами.
Странный, настораживающий персонаж обосновался в Песках. И некому было подсмотреть, разобраться, что за стенами этого дома происходит.

В общем, в один прекрасный день появились плотники, штукатуры и маляры и стали приводить в жилой вид один из соседних домов.
А в другой прекрасный день туда въехал отставной чиновник средней руки, которому врачи рекомендовали отдохнуть от городской суеты.
Сосед этот растеряно улыбался, выглядел беспомощным и безобидным, искал любого повода для общения  и всё пытался рассказать о своём здоровье, о своих проблемах. Приглашал к себе на новоселье, и на кофеёк, и просто заглянуть по-соседски, навязывался в гости, – нельзя же не познакомиться, если уж жить предстоит бок-о-бок.

Наивной своей назойливостью он раздражал, но не более. Постепенно сосед становился как бы привычной деталью пейзажа.
А к Руперту пошли отчёты. Не особо ценные, не так много дающие, но всё же. Что разгружают у чёрного входа подводы с тяжёлыми ящиками, а  в ящиках тех приборы громоздкие и сложные. Что Эзра этот действительно лечит местных и почитается ими как чудодей. Что появляются здесь очень непонятные люди. Явно не голытьба портовая.
Штришок к штришку укладывался, зёрнышко к зёрнышку. И чем больше зёрнышек приносил в клювике сосед, тем сильнее разрастались подозрения Руперта. И тем больше он раздражался, что ничего определённого так и не удаётся узнать. Любой странный человек настораживает. Тем более рядом с портом, тем более рядом с Горелой башней. Ты к проклятой этой башне и подойти не знаешь как, а этот таинственный Эзра бродит вокруг и как бы не оказалось, что он и внутрь забредает. Так что он за человек? Он опасен. Он явно опасен.

                * * *

Трактир! Очень неуважительно младший ключник двора Его Королевского Величества Ханс Эрих Диррксен относился к подобным местам. Но раз иначе нельзя…
Так что уже третий день сидит он на отполированной чужими задами лавке, потягивает пиво и угощает местный сброд. Местный сброд дышит ему в лицо пивным духом, хлопает по-свойски по спине, и гогоча делится старыми анекдотами, моряцкими небывальщинами да несуразными сказками про «нашего Отшельника и его загадочного слугу». Про то, что у того слуги сорок лиц и сто сорок рук, что он и под землёй полозом проползёт и в небо соколом взовьётся. Что наш Эзра на умирающего только глянет, дунет да плюнет, и тот живчиком вскочет да навеки забудет где и что у него болело.
Сидел рядышком старичок, из-за кружки на болтунов поглядывал, в усы усмехался:
– Ты, внучок, болтай-болтай, да язык придерживай, потому как мёртвые уши всё подмечают.
– О, пошёл старый страшилки травить.
– Что за мёртвые уши? Сроду о таких не слыхал.
– А не слыхал, так послушай:
Жил, говорят, в одном городе, а как бы и не у нас в столице, один человечек. Тихий да неприметный. Всех примет у него – нос вострый комариный, да глазейки голубенькие буравчиками. Любил тот человечек в трактиры захаживать. Пить он там особо не пил, а народу подносил от щедрого сердца. Придёт в трактир чужак-чужаком, а уйдёт своим в доску. Вот ходит он да ходит, ему уж и рады, наперебой за свои столы зазывают.
Только уезжает востроносый вдруг на недельку, дело, вишь, его важное сорвало, а за ту недельку у кого из новых его приятелей дела вкось пошли, а кто
и совсем пропал. И концов не найти.
А там поговаривать стали, будто и сам востроносый как в воду канул. И будто нашли его не так чтобы скоро в густом лесу, в тёмном бору. Уж что он там в глухой чащобе делал без ружья, без корзины, не знает никто.
– Живого нашли-то?
– Какого живого? – Зарезали нашего знакомца лихие люди. И что странно – всё что при нём было, при нём и осталось – и одёжка добротная, и обувка, и даже кошель с деньгами. Ничего не пропало. Кроме ушей. Вот ушей на голове у бедолаги словно и не росло никогда. – Ни тебе крови на их месте, ни ран –  гладкая кожа.
Ну похоронили востроносого человечка и похоронили. Всё бывает.
Только пошёл слух, будто встречали люди то в одном трактире, то в другом те пропавшие уши. Те мёртвые уши.  Сидят они в тёплых компаниях-посиживают, людей пивом угощают да разговоры слушают. И не отличишь их от обычных живых людей. Ни от него, ни от меня. Ни от тебя, к примеру – и узловатый палец ткнул Клячника в живот.

                * * *
     Ивар знал о Башне всё: – и городские легенды и, портовые байки, и такие страшилки, что куда там чёрной руке. Но вот того, что выдал ему Михаэль, он и представить себе не мог. Стеклодув, посмеиваясь, привычный мир выворачивал наизнанку, а Ивар стоял перед ним дурак-дураком. Как быть такое могло, что вечный ужас Аптекарских огородов, Горелая, ПрОклятая и как там ещё Башня – на самом деле – сложнейший прибор, артефакт, твердыня которая уже не одно столетие хранит наш город?! Что вот это чудовище, на которое люди лишний взгляд кинуть боятся, от чьей тени шарахаются – всему Виртенбургу главный страж и защитник!  Что если бы не она, не смогли бы мы отбить ни одно из нашествий Нихеля. А было этих попыток… Немало их было. Башня и горела в лихую годину, и разрушить её пытались, а она всё стоит.
– Но получается, все россказни про неё – ложь и клевета! Как про капурёх, как про кошек! Мы должны открыть людям глаза, пусть узнают...
– Остынь, дружок, – перебил горящего жаждой справедливости парнишку Стеклодув. – Скажешь, не пытались людям о кошках правду донести? Заткнули защитников. Пока крысы из подвалов не вылезли, так и оставались кошки врагами рода человеческого.
– Так ведь разрушить Башню собираются. И ведь разрушат. И парк с фонтанами и каруселями на месте огородов разобьют!
– Ну хорошо, мы попытаемся и нам поверят. Допустим на минуту, что найдём такие убедительные слова, что глухие услышат и слепые прозреют. И дальше что?
– И останется Башня стоять, и легенды будут рассказывать про неё совсем другие.
– И полезут сюда толпы любителей древних развалин, начнут выламывать камни на память, выцарапывать на стенах: «здесь был Пер», жечь костры, мочиться по углам. Те же охотнички припрутся тренировки свои проводить.
А потом объявят народу с превеликим сожалением, – обветшала, дескать, наша краса и гордость, в любой миг может рухнуть и людей покалечить. Потому принято решение отреставрировать её, обновить всю от фундамента до последнего зубца. Снести да заново отстроить, чтобы не чёрной головешкой торчала, а красовалась, новыми шпилями увенчанная, новой позолотой покрытая.
Радует такая перспектива? Меня что-то не очень. Так что мы с тобой помолчим до поры до времени. Ну а сносить полезут, флаг им в руки. Не они первые такие резвые. Найдётся кому Башню защитить.

Эти разговоры всё вертелись-вертелись да уложиться в голове не могли. Теперь ни о чём ином и думать у Ивара не получалось. Только о Башне и её тайнах. И о стекле и его тайнах. О Башне и о стекле. Башня манила. Стекло завораживало и не отпускало. Не было для мальчишки в мире ничего прекрасней и загадочней стекла! Стекла что хранит и нестерпимый жар печи,  и дыхание мастера, и все случайные блики, и все мелькнувшие отражения, и прошлое, и грядущее, и дальние неведомые миры...
Дай Ивару волю, он бы дни и ночи не вылезал из мастерской Стеклодува. Только кто тогда матери поможет? Разве можно сейчас её бросить? Одну? Со всеми навалившимися на её плечи заботами? Сейчас, когда крысы сожрали все припасы, когда не на что закупать новые, когда люди ужались в тратах, когда для многих обычные пирожки превратились в лакомство? Сейчас, когда у матери – он-то видит, хотя та старается не показать детям, – от тягостных дум опускаются руки? Уйти в такое время, сказать, что нашёл свою дорогу в жизни, всё равно, что предать. Нет уж, он себя уважать не сможет, если даже заикнётся о таком.

                * * *
Клячник не то чтобы навязчиво лез к соседям, но старался почаще попасться на глаза, улыбнуться лишний раз при встрече, затеять беседу о природе – о погоде, прицепиться с самыми обыденными расспросами. Да только зря в любезностях рассыпался, – Эзра, тот вообще как мимо пустого места проходил, слуга его наглый на ходу кивнёт головой – вот и всё общение. Не пойми какая шваль к Отшельнику запросто дверь открывает, только ему никак порога не переступить.
Ульрих, будь он неладен, совсем задёргал, хоть в городе не появляйся: – Нет от Вас, милейший, толку. Разочаровали Вы меня.

– А чего он хотел? – жаловался Ханс Эрих Диррксен своему отражению. – Жил я себе спокойно, хлеб с маслом ел, ветчинкой закусывал, так вздумалось кое-кому за мой счёт перед начальством выслужиться! В сотрудники секретные меня определить. Нашёл «наблюдательного человечка».
Ой, скучно мне здесь,  ой, тошно и словом не с кем перемолвиться. Не на месте я здесь. Вот во дворцовых коридорах я как рыба в воде, и прослежу и доложу кто с кем куда и когда. Но не здесь же, среди этих дикарей!
Нет справедливости на свете! Этот самый Ульрих должен бы не отчитывать меня как мальчишку, а спасибо сказать. Ведь если посудить, не так уж и мало я за эти дни накопал. И список посетителей составил, и грузы, которые завозят к заднему крыльцу описал, и слухи трактирные собрал. Они ведь без меня и этого не знали.
Ох, как же я от них устал, как я их всех  ненавижу – и этого Отшельника, и пациентов его нищих, и таинственного его слугу, и лощённого Ульриха, и Руперта, из-за которого пришлось расстаться с непыльным и сытным местечком.

                * * *
               
   Не спешил что-то народ раскупать пирожки, бывает и такое. Может не по карману они сейчас простому люду, да куда уж дешевле? Пойди купи за бесценок муку или яйца. Их и задорого купить непросто, хорошенечко крысы во всём городе закрома выскребли. А может не в том дело? –  Не складывались что- то сегодня задорные приговорки, не сыпал он ими как обычно, зазывая покупателей. А вот не надо было торчать вчера у Михаэля дотемна и слушать, раскрыв рот рассказы о таинственной Горелой Башне. О мембранах, которые нужно было бы там разместить. Теперь о чём он не подумает, мыслью к ней заворачивает, куда ни направится –  ноги сами  к ней несут.
И ведь не так далеко Башня отсюда, ничего не случится, если он сделает небольшой крюк да поглядит на неё поближе. Пирожки и остынуть не успеют.

     Парни в крепких ботинках появились словно специально его поджидали. И ведь точно поджидали, хотя конечно не его.
– Эй ты, а ну стоять!
– Некогда мне стоять, у меня дел невпроворот.
– Стоять, скотина! Что ты тут бродишь вокруг башни? Что здесь забыл?
– Отвечай, пока тебя по-хорошему спрашивают!
– Ну-ка, покажь, что у тебя под полотенцем? – Дёрнули лоток, сорвали с плеча.  Скрутили руки за спину.
– Глянь-ка, пирожки. И кому, интересно, ты эти пирожки несёшь? Кто там в треклятой башне твоих пирожков дожидается?
Ударили под дых, так что Ивар согнулся от боли. Сильней заломили руки.
Один ухватил пирожок: – А вкусный, зараза! Налетай, братва, нас угощают!
Братва ухмыляясь полезла за пирожками. Ивар, воспользовавшись тем, что хватка ослабла, попытался бежать. Его сбили с ног.
– Куда, крестничек? Мы тебя не отпускали. Мы с тобой ещё толком по душам не поговорили.
– Не хочет он с нами по душам говорить, не видишь? Брезгует.
Ивар не знал, что человек способен вот так бить человека без причины, просто потому, что его чужая боль заводит. Он не знал, что слова «бить смертным боем» – это не просто слова. Он не знал, что человек может так кричать от боли. Что он, Ивар, может так кричать от боли, и что себе врать – от страха. Как он кричал! Как хрипел, задыхаясь. Захлёбываясь слезами и кровью.
Так его и забили бы насмерть, если бы не появилась в воздухе стая капурёшек, если бы не замелькали они перед глазами охотников. Если бы не показались бравым защитникам порядка чёрными нетопырями, взявшимися невесть откуда средь бела дня.
Бежали бравые защитники, – эти чёрные твари и без глаз оставить способны. Бежали, оставив потерявшего сознание парнишку валяться среди затоптанных пирогов.
А капурёшки помчались в Гавань за подмогой. Нашли каких-то ребят. Толкали, пищали что-то тревожное в уши, упорно звали за собой.
Счастье, что от них не отмахнулись. Поспешили следом.

Ивара признали сразу. Соорудили нечто вроде носилок, бегом потащили к Большому дому. Эзра и мёртвого на ноги поставит. Нет-нет, шуточка вышла плохая. Жив он, жив. Стонет, значит жив.
Клячник, конечно, видел из окошка этот переполох, но подойти, попытаться что-то узнать не решился.

Отшельник тщательно осмотрел мальчугана, объявил, что сломано ребро, возможно ещё в одном трещина, но лёгкое не задето и остальное, на удивление, цело. Насчёт внутренних повреждений так сразу ничего сказать не берётся. Хотелось бы верить в лучшее.
– Я сейчас напишу кое-кому записочку, отнесёте её… Хотя нет, у меня есть почтальоны порасторопнее. И вот что: – что бы вы здесь не увидели – это не для чужих, а свои лишнего не болтают. Понятно?
Ребята дружно закивали.
Он набросал несколько строк на крохотном клочке бумаги, свистнул как-то по особому и перед ним зависла большая синяя капурёшка. – Найди Элис, передай и приведи сюда. Поняла? – Капурёшка что-то чирикнула в ответ. Втянула в себя записку и исчезла.
Мальчишки глядели на это разинув рты.

Вот, теперь я спокоен, – скоро сюда придёт профессиональная сиделка, она поможет вымыть раненого, и туго перевязать, один я не справлюсь.
Теперь, – кто-то из вас знает, где этот Ивар живёт? Надо бы сообщить его родным.
– Так все знают. У него мать печёт лучшие во всём городе пирожки.
– Вот и бегите к его матери, только не пугайте, не ошарашивайте дурной вестью. Лучше я и здесь напишу записку.
Вот, передадите ей, а на словах скажите главное: – жив, цел, скоро поправится.
Подлатаем его и будет как новенький.

Мальчишки есть мальчишки, какие из них дипломаты. Йордис, услыша новость, схватилась за сердце. Оглушённая болью и страхом она уже не понимала что там ребята тараторили, пытаясь её успокоить. На записку глядела словно читать вдруг разучилась. Потом вдруг сорвалась не зная куда бежать, за что хвататься.
Меня к нему пустят? Я смогу его увидеть?
– Конечно, мы подождём, мы проводим.
– Да-да, я мигом, я сейчас. Ох, а как же пироги, я же их в печь поставила!
Ой, дура я дура, о каких пирогах я говорю! Она плеснула на огонь воды, огонь зашипел, комната наполнилась паром. Сорвала фартук, вытерла руки от муки и сажи. Господи, а ребёнок-то? Куда я дочку дену? Я сейчас! Ула! Где ты, Ула! Посидишь до моего прихода у тёти Кэй? И веди себя хорошо. – Метнулась к соседке, ничего толком не сумев объяснить. – Вы уж извините за хлопоты…

Йордис чуть не бежала всю дорогу, задыхалась, падала, вставала. Как ребята ни просили её не спешить, как ни уверяли, что всё будет хорошо раз сам Отшельник взялся за лечение, что Эзра всё залатает, что будет наш Ивар лучше прежнего, – она словно не слышала их.

Йордис остановилась перед дверью в дом, о котором рассказывали столько странного. Ноги вдруг отказали, сердце сжималось от страха за своего ребёнка, - что ждёт её там за порогом? Какие вести?
Дом оказался самым обыкновенным. Какой-то человек – может он и есть тот загадочный слуга, – впустил их. Она застыла у стены не решаясь пройти дальше. Рядом перешёптывалась переминаясь с ноги на ногу стайка ребят. Её усадили куда-то, дали в руки стакан воды, что-то туда накапав, заставили отхлебнуть: – Всё хорошо, – Вы меня слышите, фру Йордис? – всё обошлось, жив Ваш Ивар. Сейчас Вы немного успокоитесь и я провожу Вас к нему. Ненадолго. Он только уснул.

Ивар лежал на белоснежных простынях, головой на белоснежной подушке. И лицо его было… нет, даже не белым, а каким-то серым и словно истончившимся. Йордис дотронулась до руки сына и та показалась ей холодной и безжизненной. Но тут, видимо, почувствовав родное прикосновение, мальчишка  прошептал едва слышно: – «Ма-ма...» –  Живой, слава всем хранителям, живой!

Все эти дни, что сын болел, Йордис металась между домом и Песками. Руки привычно замешивали тесто, крошили начинку, лепили пирожки, разжигали печь, а голова и сердце были заняты другим. Хорошие друзья у её сына, помогли пирожки распродать, помогли за малышкой приглядеть, просто старались поддержать. Но у них ведь и свои дела есть, свои заботы. Не так она воспитана, чтобы сидеть на чужой шее. Только ведь не справится она одна  и отталкивать руку, протянувшую помощь, не след.
Ладно нужно будет и она кому-то поможет, а сейчас она вытянет этот воз, будь он хоть трижды непосилен, она выстоит, лишь бы мальчик её был здоров.
Однажды в суете и усталости не доглядела она за Улой, та расшалилась и снесла стоявшую на плите раскалённую сковороду. Счастье, что огонь уже не горел, счастье, что чугунная посудина пролетела мимо и не задела ребёнка, что всё масло плеснуло на стену. Видно вмешались хранители небесные. Только взяться после этого за работу у Йордис не было сил – руки тряслись и вой, волчий вой рвался из глотки.
Она уговаривала себя, что нельзя распускаться, что хлеб сам собой в дом не придёт. И в то же время ясно сознавала, что до возвращения сына дело, которым столько лет кормилась, придётся оставить. Так что проверила она свои припасы, убедилась, что не придётся пока им с Улой голодать,  раздала мальчишкам последние пирожки и погасила печь.
                * * *
     После того как резко похолодало перестали появляться на площадях фонарки. Видимо, они так зябко гляделись в рваных своих платьицах, так надрывно  кашляли, что в людях невольно всколыхнулась жалость, и фрёкен, почуяв перемену в настроении зевак, решили не рисковать.
И пророки вдруг исчезли. Вот едва крыс загнали обратно в подвалы исчезли и площадные провозвестники грядущих бед. Зато появились на стенах обращения Верховного Штатгальтера к народу. И горластые молодчики, зачитывающие эти обращения перед толпой.
Власть разделилась, и какую считать законной непросто было решить городскому обывателю. Хотелось спрятаться и выждать пока всё утрясётся само собой.

     А Верховный Штатгальтер тем временем делился своими очередными откровениями с Ульрихом:
– Мои оппоненты...  –  весь свой сарказм вложил он в это беспомощное и нелепое слово. – Мои оппоненты взывают к сочувствию и благородству и ещё чёрт знает к каким никому не нужным абстрактным материям. А я, играя словами, обращаюсь к самым тёмным сторонам человеческой сути – к чувству собственной исконной правоты, к знанию, что чужаки враждебны, к страхам открытым и потаённым, к неопределённости и неуверенности, я даю людям толпы повод и право давить и уничтожать. Кого? Придёт час и я шепну им кого. А пока я распаляю огонь и плотно закрываю крышкой котёл, в котором бурлят страх и ненависть.

                * * *
В доме Эзры двери теперь не закрывались, от визитёров отбою не было.
– Куда в уличной обувке?!
– Так сухо ж на дворе!
–  Ты со мной спорить будешь? Учти, мне проще дверь перед вами запереть, чем после полы отдраивать. Нет, не мне самой, но ведь кому-то из ваших матерей. Так-то вы их бережёте?
–  Я уже здоров. Я могу сам… –  просипел невидимый за занавеской Ивар.
–  Вот когда сможешь сам, я тебе выдам и тряпку, и швабру, и подзатыльник, если в доме грязь замечу.
Вон у порога тапки, а кому не хватит, можно и босичком.
–  Лютует наша Метте!
–   Куда там Элис до неё!

Заглядывал узнать «как там наш болящий» и Михаэль.  Порой Ивар слышал сквозь дрёму его голос, но встать не было сил.
А тут Ивар стал невольным свидетелем разговора Эзры и Стеклодува. В соседней комнате один голос строго распекал, а другой оправдывался:
–  И чтобы без тщательной разведки не лез ни к каким башням. Вот прочешут капурёшки каждый куст –  пожалуйста, хоть чёрту в пасть. Никаких «да ладно», никаких «пронесёт!», никаких подвигов. Вон, ученик твой проявил уже самостоятельность.
–  Это какой ученик? Неужели Стеклодув взял ученика? –  Ивар не думал, что это известие так его заденет.
–  Какой ученик? –  это уже Михаэль удивился. –  Вроде нет у меня пока учеников.
–  Рассказывай это кому другому. А там за занавеской кто делает вид, что спит и нас не слышит? Признаешь его учеником перед Кругом?
–  Признаю, куда денусь. Уши надеру, а потом признаю.
–  А с кого он пример берёт? Если учитель сорвиголова, чего от ученика ждать? Чтобы в ближайшие дни на огороды не совался, понял? А то ведь я тоже уши драть умею.
– Ну па, ты же знаешь, я осторожен.
«Па»? – выходит, кудесник Эзра – отец Стеклодува? Ничего себе!

    Ивар быстро шёл на поправку. Удержать его в постели было невозможно, да никто и не пытался. Его перебинтовывали, вливали в него лекарства, усаживали поудобнее и  запускали в комнату новую партию «заглянувших на минутку, только проведать нашего болящего». Уже на второй день к нему примчался Гийом, а следом Андерс с Ильзе. И похоже с этой поры «чердачный штаб» переместился сюда, а состав его участников, с разрешения Элис значительно разросся.

                * * *
     Клячник пару раз сунулся с расспросами «о бедном мальчугане» и получал ответ: – Нормально «бедный мальчуган», выживет.
– А что с ним случилось-то? Где его так отделали?
– А что случилось, да приключилось – это у него самого спрашивайте.
– Я ведь почему так интересуюсь, не подумайте, что из праздного любопытства. Я племянника к себе хочу выписать, чтобы помогал мне по хозяйству, так не опасно ли здесь…
– Не опасней, чем в любом другом месте.
– Мальчишка больно своевольный, сестра с ним не справляется, тут мужская рука нужна.
Ларс, – Клячник уже знал как зовут здешнего таинственного слугу, – хмыкнул, посмотрев на эту «мужскую руку».
– Извините, я бы с удовольствием поддержал разговор, но некогда.
– Да-да, вот и мне некогда, надо к родне наведаться, всё обговорить.

Он и в трактире поспешил всем рассказать про племянника. Что неслух он, что от рук отбился, растёт без мужской руки. Так что и он сестре поможет, и ему в доме свой человек нелишним будет.
Бывший ключник хорошо эту идею обдумал. Конечно, не было у него никакой сестры и племянника не было. Но идея хороша. И мальчишку найти несложно. Главное чтобы тот легко сошёлся с местными. И в дом паренька пустят и не насторожатся. И сам он лишний раз глаза мозолить не будет.

                * * *
Ульрих поморщился – Нет ничего хуже инициативного дурака. Зачем нужны лишние хлопоты? – Зато Руперт за идею ухватился.

–  Значит появились в том доме мальчишки? Так это просто замечательно. Мальчишки – народ открытый. Не дураком оказался этот твой Диркссен. Толковую идею подал – племянник! У вредного занудного дядюшки поселится ершистый племянник.
Пришли-ка ко мне этого твоего Диррксена, гляну я на него ещё разочек. А потом пусть отправляется назад и не лезет ребятне на глаза.
А тебе вот какое поручение – найди мне парнишку лет эдак четырнадцати. Обаятельного. Неглупого. Лучше всего из карманных воришек. Да, и непременно грамотного – он должен уметь читать и писать, и не через пень-колоду, а довольно бегло.
– Где же я отыщу такого? У меня нет знакомств в местах, где подобные водятся.
– Так заведи. Лишним такое знакомство не будет. И брезгливость свою засунь подальше в карман. Мне такой парень нужен. Точка. А где ты его отыщешь – не моя забота.
– Но я не умею с такими, уж не знаю как их назвать, разговаривать! По-человечески они вряд ли понимают.
– Ах, какой ты у нас, оказывается, чистоплюйчик! Не знаешь бедняга как такие называются! А чего тут не знать? –  воры они и есть воры. Ворами и называются. И говорить с ними придётся привыкать. Потому что мне это нужно. И запомни – если мне будет нужно, ты и с гадюками лесными говорить научишься.
– Но я не… Нет, я готов… Но...
–  Да что же ты, голуба, из-за каждой мелочи в панику впадаешь? Смешно это и печально. Потому как выходит, друг сердешный, что нет мне от тебя никакой пользы.
Ладно, не сможешь, так не сможешь. Надеюсь, у тебя в каком-нибудь дальнем поместье, найдётся  речка, где водятся караси да щуки? Думаю, такое умиротворяющее занятие как рыбалка утешит отставного тайного советника?
– Я же не отказываюсь, я просто опасаюсь подвести...
– Хорошо-хорошо, не принимай моих слов так близко к сердцу, считай что я пошутил. Я сам с этим делом разберусь.


  Зря, конечно, Руперт наехал на своего верного  сподвижника, он сразу понял, что Ульрих не найдёт ни верных слов, ни верного тона в этом по многим причинам важном разговоре. Такие вещи нельзя поручать случайным людям.
Даже он сам с трудом удержался от того, чтобы не сорваться, когда никто из главных фигур воровского мира не счёл нужным прийти на встречу, когда  прислали юнца, мелочь ничего не значащую. Шестёрку. Ничего, он им это ещё припомнит.
Ишь как развязно держит себя эта шваль подзаборная! Чего стоит одна его наглая усмешечка!  Придётся осадить, придётся показать кто здесь и от кого зависит.
Ладно, продолжим разговор:
–  Мне нужен мальчишка. Лет четырнадцати. Ловкий, общительный, обаятельный. Умеющий читать и писать. Умеющий подслушать и подглядеть. Способный при необходимости незаметно выкрасть нужные бумаги и так же незаметно положить их на место. И чтобы он не шарил по собственному почину по чужим карманам и шкафам, предупреждаю  сразу – если он попадётся на горячем, я с него живого шкуру сниму, рулончиком сверну и вам отошлю, на половичок. И это не пустая угроза.
– Не слишком ли много достоинств требуется от одного шкета? Не лучше ли поискать такого в воскресной школе?
– Острить, мой милый, будешь, когда я тебе разрешу.
Парень ощерился в ухмылке, цыкнул зубом, сплюнул на ковёр и встал, показывая, что разговор окончен.
– Сидеть! – приказ прозвучал негромко, но взгляд…
От этого взгляда прожжённому, самоуверенному ворюге почему-то стало очень, очень неуютно. Он почуял чужую безжалостную силу и поджал хвост.
– Уж не вообразил ли ты себя, мой любезный, прошедшим огни и воды волчарой?  Или как вы там именуете своих вожаков? Нет, дорогой, ты пока ещё так – волчишка на подхвате.
Ты думал, над вами, волчьим отродьем, и хозяев нет? Так вот он я – ваш хозяин. И на любого из вашей дерзкой стаи найдётся у меня ошейник. Или удавка.
Ты можешь где угодно распинаться о вашей вольнице, но не здесь и не передо мной.
Ну, есть у тебя кто на примете?
– А когда нужно?
– Вчера. В крайнем случае – завтра.
– Есть у меня один. – Всё как под заказ пошито – ловок, пронырлив, делу обучен. Но гонорист.
– Что ж не обломали?
– Зачем? Без гонора и без фарта в нашем деле не обойтись. А затравленные да зашоренные милостыньку на паперти просят.
И ещё один есть у него недостаток –  грамоты парень не знает. Нет, вывеску-то он прочитать сможет, но не более. Могу грамотея поискать, но там выучка похуже да мозгов поменьше.
– Приведёшь его завтра сюда. Хочу на него взглянуть.

На следующий день мальчишка уже стоял перед новым своим хозяином. Тощий. Смуглый или просто плохо отмытый. Таких как он сотни бегает по здешним улицам. И это хорошо, ему особо приметный ни к чему.
Руперт молча смотрел на пацана, словно на жеребёнка на торгу. Смотрел долго. Нарочито долго. И поймал внезапно на себе точно такой же оценивающий цепкий взгляд из-под скромно опущенных ресниц. –  И это ему понравилось Это тоже хорошо.
– Читать он точно не умеет?
Парень понял что на этот, не к нему обращённый, вопрос ответить должен он.
– Печатные буквы худо-бедно разберу.
– А считать?
– Ну, без счёта в нашем ремесле никуда.
И то, что о своём ремесле он говорил без стеснения, тоже было хорошо.
– Как его зовут? – Вопрос на этот раз был к сопровождавшему.
– Заморышем, Ваша честь.
– Это что за имя такое? А человеческое у него есть?
– А зачем ему человеческое? Вот нужно Вам будет его Нильсом назвать, Нильсом и назовёте, а не понравится, в Свена перекрестите.
– Хорошо. Пусть пока будет Томасом.
А ты иди, голубь, иди, дальше мы с Томасом сами разберёмся.



                * * *
     Клячник возвращался из города в приподнятом настроении. Высокое начальство его задумку одобрило и похвальных слов удостоило, а это сулило приятные перспективы. И тут… Ну кой чёрт их принёс? Откуда они взялись? – Из дверей Большого дома смеясь и болтая вывалились мартиновы наглые племяннички.  Этого не хватало! Клячник замер, схоронившись за облезлым кустом, и не дышал, пока старинные знакомцы не протопали мимо.
– Уф, пронесло!
Если он их узнал, хотя они сильно изменились за два года, то они уж тем более могли его узнать. И это был бы провал. Докладывать о таком начальству –  упаси хранители! Начальство не прощает тех, кто ломает их планы. Так что он промолчит, он просто не попадётся этой ораве на  глаза. Пересидит за закрытыми ставнями. Или вон, в трактир наведается, не навсегда же они сюда перебрались.

                * * *
Мастер Эзра попросил Йордис зайти к нему в кабинет для разговора. Довелось ей когда-то прибираться в богатом доме, там в кабинете всё внушало мысли о солидности и основательности – дубовые панели, бронзовая чернильница, книги с золотым тиснением и дорогие фарфоровые статуэтки.  Здесь же кабинет оказался чем-то средним между мастерской и библиотекой. Здесь пилили, строгали, паяли, вчитывались в старые рукописи, заносили записи в толстые тетради.
– Вы присаживайтесь, фру Йордис, не глядите, что стул чуть расшатался, он ещё сто лет простоит. – мастер Эзра отодвинул стул и сам не присел, пока не усадил свою гостью, будто она  знатная дама какая. – Что я хотел бы сказать Вам сударыня, – парнишка Ваш считайте почти здоров, недельку под моим присмотром погостит и может отправляться на все четыре стороны. Единственно что, – я бы не советовал ему какое-то время подымать тяжести. Значит, помощник из него будет аховый. Вы, конечно, можете нанять пока для своего дела кого-то из здешних мальчишек. – Это один вариант. Второй вариант… – Вы ведь не только печь, Вы и готовить неплохо умеете? А мне как раз нужна толковая кухарка, ну и серьёзная женщина, чтобы в доме хозяйство вела. Скажете, что до сих пор как-то мы перебивались, – вот именно, что перебивались. Порой всухомятку. Так что предлагаю Вам с Улой перебраться ко мне. Платить правда я смогу чуть меньше, чем сейчас у Вас выходит.
– Да я и даром готова не то что готовить, полы мыть. После всего что Вы для нас…
– Но-но, мне не нужна даровая прислуга. И полы найдётся кому мыть. Мне нужна толковая женщина, которой я мог бы доверять. Экономка.
Торопить с ответом я Вас не буду.
– Я понимаю, что Вы просто хотите мне помочь. Но какая из меня экономка? Я не умею вести господский дом. Этому ведь с детства учатся. Вот пироги печь научилась, тем и кормлюсь и семью держу. Конечно, пока Ивар не окрепнет, придётся туго, но справлюсь.
– Гордость и самоуважение – прекрасные свойства личности. Да-с. Только ведь и я Вам не милостыню предлагаю, и экономка или кухарка как угодно назовите, мне нужна. А взять на это место случайного человека… Нет, благодарю покорно, мы уж лучше на сухомятке.
Подумайте, не спешите с ответом. Я знаю, что Вы справитесь сейчас и без помощи Ивара. Хребет от натуги хрустнет, жилы порвутся, но справитесь. А сын Ваш справится? Нет, не с болезнью – он уже идёт на поправку. Не с тем, что ему будут трудны поначалу прежние его обязанности. – У него Ваш характер… А вот справится ли он с призванием своим, со своей мечтой. Или Вы считаете, что он мечтает всю жизнь печь пироги?
– Он никогда не давал мне понять, что недоволен.
– А как иначе? Разве может он Вас расстроить? Подвести?
А чего хочет он сам? Или, скажете, глупостями хочет заниматься?
Он не просто способный, он очень способный парнишка. И науки ему легко даются и руки откуда надо растут. И мечта у него есть. Не пирожником стать и не моряком – стекольных дел мастером. Неужели Вы хотите, чтобы он отказался от мечты?
Повторяю, торопить я Вас не буду, решайте и решайтесь.

                * * *
     Кабинет министров король сместил и вышвырнул из дворца, заменив новыми людьми. О том, что появился, хотя ещё и не отрыто, некий самозванный Верховный Штатгальтер не знать он не мог. И не мог не понимать, что это уже не просто заговор, это попытка государственного поворота. Не мог не сознавать что власть в стране может в любой момент уйти из его рук вот к этому новоявленному штатгальтеру. Но почему-то с арестами не спешил, в тюрьмы бунтовщиков не кидал, головы им не рубил, виселицы вдоль дорог не выстраивал. Неужели он не понимает, что нераздавленный враг ощущает себя победителем? И толпа начинает видеть в нём победителя. –  Рохля и ничтожество! Не такой правитель нужен стране в тяжёлое время.

     И вот уже на всех площадях Виртенбурга зачитывались обращения и приказы Верховного самозванца:
– В трудный для страны час пришлось мне взять власть в свои руки. Постыдная бездеятельность коронованного монарха довела народ до обнищания...

     И на посиделках у Фрёкенкнопс герр Питерссен держал речь перед «милыми дамами»:
– Король наш, похоже, на одно только и годиться – протирать задницей трон. Страна сама по себе, а он сам по себе. И вообще, зачем нам сдался король? Страна прекрасно обойдётся без этого ничтожества. В наше время королевская власть – это анахронизм. Продавцу модных шляп и перчаток очень нравилось это модное слово и он повторил: – Да-с, анахронизм!

                * * *
Руперт смотрел на сопляка, с нарочитой вальяжностью развалившегося перед ним в кресле, и понимал, что пора прижать хвост своим любимцам. Ишь ты, – вольницей они себя ощутили. Силой, с которой все должны считаться! А как иначе? – Парней в крепких ботинках боялись и ими восторгались. Они потеснили хозяев теневого города, прижав тех в годами обжитом логове, а значит нет в стране никого круче них. 
Особенно Руперта взбесило нападение на фонарок, из-за которого он был вынужден временно убрать девчонок с игровой доски. И ломать уже продуманные на несколько шагов вперёд планы. Пришлось вызвать излишне ретивого вожачка собственного воинства на ковёр для крупного разговора.
Только охотничек это не секретаришка из министерской канцелярии, парень явился пред светлые очи начальства будто одолжение сделал, и на все претензии спокойно и нагло процедил: – А чего Вы хотели, драгоценнейший? Послушных пёсиков на верёвочке? Забитых девочек, что по свистку затягивают свои псалмы? Парням хочется утвердиться. Или Вы думали, что стая, почуяв свою силу, ограничится кошечками?
Не слишком ли рано Вы вообразили себя нашим хозяином? Не много ли Вы на себя взяли, господин бывший министр без портфеля? – Запомните  у стаи должен быть вожак, но у неё не может быть хозяина.

Руперт смотрел на своего выкормыша и узнавал в нём наглую шестёрку из  ворья с которой вот только на днях пришлось общаться – та же ухмылочка, за которой стояла угроза, та же  подчёркнуто-независимая манера себя держать.
Руперт кончиками губ обозначил усмешку, но тут же стёр её и уставился на дерзкого сопляка немигающим леденящим взглядом. Неуютным таким взглядом, под которым наглый щенок  моментально съёжился и заткнулся. Не произнеся ни единого слова, штатгальтер положил руку на холодящий кожу камень. Вожачок, почуяв угрозу, рванулся было к дверям, но горло перехватила невидимая петля и медленно-медленно стала сжиматься. Дышать стало нечем, в груди всё горело.
–  Ну, что ты мне ещё скажешь насчёт стаи и хозяина?
– Да, да, я понял!..
– Нет, дорогой мой, не так. «Господин, я осознал...» Ну?!
– Да, господин! Я всё осознал, господин! – с трудом прохрипел потерявший всю свою развязность вольный охотник, – он даже не заметил, как мешком сполз на пол, под ноги Руперту. Тот прикрыл веки, и парень понял, что жив. Хоть и дышит как рыба на берегу, но жив.
Руперт усмехнулся и сделал рукой жест, означающий: – Убирайся!
Дважды повторять не пришлось.

                * * *
     В один прекрасный день у отставного писаря, поселившегося на заброшенной даче, появился племянник. Разбитной, не лезущий за словом в карман пацан легко и быстро сошёлся со своими гаванскими сверстниками. Дядюшка, если его спросить, был не в восторге от своего приобретения, – и дармоед этот Томас, и лоботряс,  и минуты он не терпел бы этого нахала, да сестру жалко. Томас же, когда речь заходила о родиче,  кривил рожу – Во он где у меня! Достал! – Вырывался от опостылевшего дядюшки, удирал от  его занудства, придирок и нравоучений. Брался за любую подвернувшуюся работу, кидался помочь даже если не просили, лишь бы не слышать над ухом скрипучего голоса, сидел вечерами у костра, травил байки. Но едва раздавалось пронзительное: – «Томас, где тебя, носит, бездельник!», парнишка скисал,  и безропотно, будто дёргали его за поводок, шёл на зов.
Дядюшка ждал, и Заморыш скупо и сухо, стараясь не сболтнуть лишнего, отчитывался о том, что успел заметить, что успел расслышать в чужих обмолвках. Очень скупо, лишь о том, о чём и так все знали, стараясь не сболтнуть лишнего и никого не подставить. И Клячник при свечах строчил свои донесения
Донесение – такое красивое слово. Чёткое, чеканное, военное. Дядюшке очень нравилось как оно звучит. А вот племяннику совсем не нравилось как оно звучит. И как пахнет оно не нравилось. И называл он про себя дядюшкину писанину доносами. До чего ведь схожи словечки, и как легко одно принять за другое.
И горечь зрела в нём, и ненависть и ощущение полного своего бессилья. Он бы может открылся новым своим приятелям или просто бежал бы отсюда на край земли.  Да только не мог забыть своё короткое своё свидание с Рупертом. И свой страх перед этим человеком не мог забыть. Как же он ненавидел себя за этот страх.
Мальчишке, так мало видевшего добра в недолгой своей жизни, хорошо было в новой компании… Какую же гнусную ему навязали роль! Предать то единственно важное, что у него появилось…  Сложись жизнь по-другому, он мог бы быть одним из этих ребят.
И люди в Большом доме нравились ему. Но как выкручиваться он не знал. Если Руперт поймёт, что его водят за нос, мокрого места от Заморыша не останется.

     Заморыш был парнишкой приметливым и мозги у него варили. Неплохую он школу прошёл, и накрепко там вбили в него главную житейскую истину –  хочешь выжить, – никому не доверяй, по сторонам поглядывай, да на ус мотай, иначе очнёшься однажды в сточной канаве с перерезанным горлом. Так что поглядывал он поглядывал, да приметил – дядюшка-то его любимый-дорогой перестал на глаза соседям лезть, а отсиживается целыми днями в трактире или дома за закрытыми ставнями свечи жжёт, бумаги перебирает. Что-то здесь нечисто. Кого он боится, от кого прячется? Уж не того ли, кто рожу его узнать может? Очень на то похоже.
И нервишки у благодетеля пошаливать стали, и срываться он начал и придираться без причины.
Будто кто ему виноват, что Ивар быстро на ноги встал и теперь нет повода соваться в Большой дом Что народ гаванский своими делами занят, все отцам уже по-взрослому помогают, не до пустых разговоров.
Зудит и зудит над ухом, что давно мол пора явиться к начальству с отчётом, а отчитываться-то и не о чем. Где бумаги? Неужели так трудно было что-то существенное у этого Эзры стащить? Там же  проходной двор был, вся припортовая шушера у этого Ивара перебывала.
 Ага, нашёл дурака – у Ларса из-под носа бумаги красть. Сам бы и попробовал.
И всё же, любопытно, кому это милый дядюшка старается на глаза не показаться? Кто на самом деле  Карл Якобссон, бесцветный суетливый человечек? А прячется-то герр Якобссон, похоже, не от местных, не от гаванских. Прячется, едва заявляются в гости к  белобрысой лекарке её братцы да сестрица. Точно ведь – шагу за дверь не ступит, пока не убедится, что нет здесь этой четвёрки.
Заморыш как-то не выделял их – ребята как ребята – рядышком у костра сидели, хлеб делили, трепались – ничего в них не углядел он такого особого.
Иногда, правда, ему начинало казаться, что где-то он с этой компанией встречался. Вернее, с кем-то из них. Что-то мерещилось, но уж слишком смутно. И потом –  встречался и встречался, – мало ли с кем его жизнь сводила.
Что он-то себя накручивает?

                * * *
     Ивар вместе с матерью и сестрой обосновался в Большом доме – теперь это был и их дом. А, едва парнишка встал покрепче на ноги, перебрался к Михаэлю в мастерскую – там он теперь дневал и ночевал.
Элис занялась другими делами. И вся чердачная команда реже стала появляться в Гавани – слишком много навалилось забот.

Странно, но хоть наслышан был Гийом о соседе, но видеть его вблизи ни разу не довелось. Ну есть он и есть – что задумываться об этом. Мало ли у кого какие соседи. По рассказам гаванских был этот сосед занудным скрипучим мухомором, может и безобидным, но очень уж склизким. Зато племянник у него оказался парнем что надо – лёгким, компанейским, своим в доску. В этом и сам Ги убедился. Андерс, тот вообще был от Томаса в восторге, от его язвительных подковырок, от умения отбрить, от задорных подначек.
Только вот почему этот щуплый усмешливый паренёк показался Гийому смутно знакомым? И голос. Где, когда он слышал этот голос?

И вот случилось то, что не могло не случиться – в один прекрасный день, Гийом чуть не лоб в лоб столкнулся с новым соседом Эзры. Вернее успел углядеть, как тот шмыгнул за угол дома, избегая встречи. Оп-па, да это же… Это же Клячник!  Младший ключник двора Его Королевского Величества Ханс Эрих Диррксен! А что, интересно, этот прыщ здесь делает? И каким именем называется? Ах да, герр Якобсеном, Карлом и чего-то там. Но тогда… Вывод напрашивался сам-собой: –  если сосед у нас фальшивый, то и его племянник – того же поля ягода.
И тут Гийом вспомнил. Вспомнил наглого шкета, что выбил когда-то у него из кармана голубой диск. И все детали головоломки встали на свои места.
Ничего себе новости – весело живём!
Необходимо срочно Эзре и Ларсу дать знать обо всём. И, конечно, Элис. И Кругу отправить записку.
А вот гаванским пока ни о чём знать не стоит, чтобы не проболтались ненароком, не спугнули нашу парочку.


                * * *
     Опять зарядили дожди.
Дожди-дожди-дожди. Мокро, скользко, зябко. Виртенбург погрузился в серую дрёму. Никто без нужды из дома не выходит. Даже глашатаи на площадях не зачитывают распоряжения не пойми откуда взявшегося штатгальтера. И королевские указы никто не спешит оглашать. И понять простому человеку сложно – кто же сейчас правит страной. На чьей стороне власть и сила. Да и так ли нужно это знать простому человеку? Есть на столе тарелка с горячей похлёбкой и ломоть хлеба, есть в кружке пряный глег – вот и славно. Стылая осень разогнала народ по норам. Испарились пророки, попрятались охотники и фонарки перестали распевать свои псалмы.
Исчезли фонарки, будто и не было их никогда. Что с ними? Даже и не так, а намного тревожнее – живы ли?
То, что стало понятно где их держат, мало что прояснило. Йошка уходил куда-то «на переговоры», но выяснить смог лишь одно – живы.

Метте вновь рьяно взялась за уроки. Элис куда-то умотала по делам, прихватив с собой Михаэля. Ивар побежал проведать своих. Ильзе и Андерс, напялив что-то непромокаемое, отправились «подышать воздухом» – а вдруг повезёт что углядеть. А Гийом решил с утра прогуляться в Большой дом, навестить Ивара. Или, если уж честно, посмотреть на тамошних соседушек поближе.
Не рассказать другу о своём открытии Ги не мог. И вот теперь очень жалел о своей откровенности – и гадать не надо, что сорвётся Ивар при встрече, даже если промолчит, так всё у него на лице будет написано. Да и за себя наивно было бы ручаться.
– Понимаешь, даже не то худо, что он вор, худо, что никем кроме как шпионом он быть не может. Что-то этот поганец здесь вынюхивает. Для кого, интересно? И что уже успел накопать?
– Да уж, вот тебе и свой в доску. Мы ещё жалели, что вредный Мухомор племяша заездил. А они, выходит, – одна шайка. Зато мы – ослы лопоухие. И что же теперь нам делать? Изображать что знать ничего не знаем?
– Мы с тобой наизображаем!
– Эх, жаль Эзра и Ларс не скоро вернутся, ни спросить, ни посоветоваться…
– Я им уже написал. Просили по возможности себя не выдавать и присматриваться. А там как получится.
Оба надолго замолчали. Ощущение у обоих было словно накормили их какой-то вонючей слизью, а та в глотке застряла.
На улице сильно похолодало. Ветер гонял вдоль дорожки мокрый мусор.
– Знаешь, была-не-была! – Ги накинул куртку, натянул сапоги. – Я скоро.
– Э, ты куда?
– Никуда. Хочу кой-на-кого поближе взглянуть.

Гийом подошёл к соседскому крыльцу и решительно стукнул в дверь.
Ему открыли сразу.
Перед ним стоял шкет. Тот самый. Как же он сразу не узнал его?
И, судя по ошарашенному взгляду «Томаса», тот тоже вспомнил.
Дверь моментально захлопнулась. Ги хмыкнул и вернулся к другу.


                * * *
– Ну и что дальше? – как же Ивара распирало, как хотелось ухватить этого Томаса за шкирку и вытряхнуть из него душу! – Что молчишь?
– А что могу я сказать? То-то и оно, что ничего. Ладно, подождём. Скоро кто-нибудь из наших объявится.
Да только дела никого не отпускали. Время шло. Холодало всё сильней, пришлось затопить камин. За окном дождь сменился ледяной крупой, а потом повалили снежные хлопья, густые, лохматые, серые. Первый предзимний снег. Он, конечно, ещё растает, но пока он устилал и устилал всё вокруг толстым слоем ваты, заметал тропинки, окутывал деревья.
Ребята зажгли над столом лампу, и сразу на огонёк словно мотыльки налетели пёстрые капурёшки.
Но, хотя от тёплого огонька и пляшущей вокруг мелочи становилось чуть легче, какая-то тревога сдавила сердце и не отпускала.

Гийом не выдержал, снова нацепил куртку, надвинул капюшон, хорошо обувку он так и не снял. – Я сейчас.
На улице всерьёз гуляла метель, кружила, била в лицо. У соседского дома дверь была на щёлку приоткрыта и в эту щёлку успело надуть длинную снежную полосу. На стук никто не откликнулся.
Ги с силой рванул дверь, да только смысла в этом не было – дом был пуст. Улетела птичка дятел. А куда улетела – не угадать – все следы, кроме тех, что оставил сам Гийом, замело.

Он вернулся, взял верёвку покрепче, огниво, хлеб завернул в тряпицу, сунул за пазуху, свистнул с собой капурёшек.
– Куда тебя несёт? С метелью шутки плохи.
– Ничего, капурёхи не дадут пропасть. Э, а ты куда? – Ивар судорожно напяливал тёплую одежду. – Тебя там не хватало.
– Я с тобой!
– Ты на связи. Ну и воду на всякий случай через часик согрей. Да не волнуйся ты за меня, не заблужусь.
Гийом соединил ладони лодочкой, полюбовался как огонёк просвечивает сквозь пальцы. Буркнул: – «Ага», дунул тихонько, и огонёк, подхваченный его дыханием, поплыл к двери.
– Ну, ты даёшь!
– Главное чтобы его ветер не унёс. Ща, ты ещё кое-что увидишь, – и он достал из внутреннего кармана компас.
– Дай хоть подержать!
– Держи, только недолго. – Ивар с удивлением и восторгом глядел на голубое стекло. Такого он никогда не видел.
– Ну, где там этот Томас?
Золотистая стрелка качнулась и уверенно показала на дверь.
– Ну всё, я пошёл.
– Погоди! – Ивар уже нёс небольшую лопату. – Держи. Не так уж много она весит, и лишней точно не будет.
Гийом вышел в снежную мутотень. Огонёк уверенно плыл впереди.
– Куда этого пропащего занесло? Может далеко усвистать успел, может кружит где-то рядом.
Компас принял эти слова за вопрос, стрелка крутанулась на оси и уверенно повела в чисто поле, в нетронутый снег, в самые настоящие сугробы. – Когда ж их намести успело? Не должно быть такого! Сейчас же не февраль!
Вначале парень шёл напористым, уверенным шагом, продавливая в снегу глубокую борозду, оступаясь, падая на колени и снова вставая. Шёл, движимый яростью и упорством.  Только силы человека не безграничны, Только всё чаще  ему казалось, что кружит он на одном месте и сдвинуться с этой заговорённой точки не может.
Ги устал пробивать тропу, устал махать лопатой. Приходилось всё чаще останавливаться, чтобы перевести дух, оттереть пот.
Похоже, страх разоблачения, а может и ещё чего, о чём и догадаться было невозможно, так подгонял несчастного воришку, что нёсся тот, сам не разбирая куда, со скоростью ополоумевшего зайца. Поди его догони.

Метель прекратилась так же внезапно, как началась. Тяжёлые тучи утащило куда-то за горизонт, в пронзительно-яркой голубизне засияло солнце, снег запел, заискрился. Казалось бы – дыши и радуйся. А радоваться что-то не получалось, потому что на всей этой торжествующей белизне не было ни единого человеческого следа.
Можно было и загасить магический  огонёк, но с ним как-то не так одиноко.
– Ладно, некогда красотами любоваться!
Время перестало что-то значить, оно словно увязло в снежном коконе, растворилось в беспросветной усталости. Ги пробивался по нетронутой белой целине, сверял направление с голубым диском и снова пёр вперёд, сам не понимая, что, кроме отчаяния, не даёт ему повернуть назад. Он и не видел ничего толком, он проваливался в тяжёлую дремоту. И вдруг, словно кто толкнул его в бок и разбудил. Перед ним, буквально перед самым его носом, высилась занесённая снегом скирда. А рядом с той скирдой стоял невесть откуда взявшийся, весь покрытый снегом словно толстой попоной, нездешний зверь –  осёл. А вернее – ослик. Такой уютный, несмотря на снежный доспех. Такой надёжный. Ослик. Большие грустные глаза, иней вокруг ноздрей.
Гийом стряхнул остатки сонного марева. – Точно – ослик. Самый настоящий. И ослик этот настойчиво тянет какую-то тряпку из-под соломы. И внезапно парня обдаёт холодом понимание –  эта тряпка – не что иное, как рукав куртки. Ги кидается отрывать страшную свою находку, не чувствуя как руки обжигает холод. Он отгребает снег, он тащит что-то тяжёлое и оледенелое. И в ужасе узнаёт своего  беглеца. Ни на что не надеясь, хватает пригоршню снега и начинает растирать руки, лицо. Без надежды, на оглушающем чувстве безысходности. – Тихо! –  Он замирает и весь обращается в слух. Ему померещилось, или… Да нет, это не кажется, он и в самом деле слышит вздох. Слабый, больше похожий на всхлип. Гийом сметает с ослика снег, закидывает свою находку на спину безропотной животине. Тяжело как мешок, иначе не получается. Кое-как приматывает верёвкой, чтобы ноша не свалилась. Надо как можно скорей отвести свою находку в дом Эзры. И капурёшек послать, пусть приведут помощь. Он потянул ослика за повод, но тот, казавшийся таким смирным и послушным, внезапно заартачился. Нет, он понял, что нужно идти, да только направление решил выбрать сам. И хоть кол ему на голове теши, хоть ори на него, хоть хлебной горбушкой заманивай, переупрямить серую скотину оказалось невозможно. И Гийому пришлось подчиниться.
Всё внутри кричало: – Не успею, он же умрёт и я ничем на смогу помочь! Ничем! Ничем!
К нему подлетела стайка капурёшек и он снова отослал их за помощью. –  Запомните. Передайте что увидели. Пусть придут! Один я не справлюсь! Пусть хоть кто-то придёт!
Руки выворачивало болью, они горели, словно их окунули в пламя.
Гийом попытался призвать магический огонёк, но тот вылинял и даже слабенькое тепло не исходило от него, а вызвать новый, свести похожие на красные птичьи лапы ладони никак не удавалось.
Ослик всё так же упрямо тропил дорогу через сугробы, приходилось хотя бы пытаться не отставать от него. Не было сил не то, чтобы идти, а даже просто дышать.
И тут внезапно ослик встал как вкопанный. А перед глазами Гийома возник, словно мираж, покосившийся, застрявший в снегу и весь уже занесённый снегом, расписной фургон. Такой знакомый фургон. Такой по-летнему лёгкий, такой неуместный в этом безлюдье. Неужели одной страшной находки ему мало?

                * * *
Интродукция:
Кукольники.  – Ниссе, Ульф, Ида. Сейчас им 17, 15 и 10.
Рассказ Ниссе, старшего из братьев:
– Когда  не стало родителей, когда прежний, такой, казалось бы, надёжный мир рухнул, мы с братом решили взять их ношу на себя. Мы хорошо знали своё ремесло, а больше, в общем-то ничего и не знали. Худо-бедно, куклы нас кормили. День за днём, месяц за месяцем колесили мы по дорогам. И сначала вроде было неплохо, и люди смеялись на представлениях и отложить кое-что удалось. А потом публика словно выцвела и поскучнела, нас стали укорять в том, что мы бездельники и попрошайки: – «Стыдно взрослым парням играть в куклы, шли бы лучше в батраки», грозились отправить сестру в детские казармы, людям казалось что есть нечто недостойное в тех, кто развлекает народ на площадях.  Смех вообще стали считать чем-то низменным и греховным. Пару раз на осенних дорогах ломалось колесо, наш ослик старел и зяб, у самих одёжка истрепалась, башмаки прохудились, очень часто нам не позволяли заночевать даже в щелястых заброшенных сараях, – «идите прочь, побирушки, пока не спустили на вас собак!..» Думали, зимой, когда раскисшие дороги прихватит морозом, будет легче. Да и на новогодние праздники надеялись – прежде неплохо можно было в эти дни приработать, но всё пошло наперекосяк, а последней каплей стала эта метель, когда сразу и резко стемнело, фургон увяз в снегу, старенький ослик устал, он уже еле передвигал ноги, хотя мы с братом помогали ему как могли, тянули возок с ним наравне. В общем, мы видимо не рассчитали сил, возок накренился и чуть не рухнул набок, ящики и корзины с куклами внезапно сдвинулись с места и поехали, словно с горки, ширма перекосилась и сломалась. Ослика пришлось выпрячь, но пока его укрывали старой попоной, пока пытались привязать, порывом ветра перед самой его мордой взметнуло полотняный полог, длинноухий с перепугу рванул куда-то в сторону, и моментально исчез за снежной пеленой. Мы кричали до хрипоты. Но отойти от телеги не решались. Ульф бросился было следом, но я успел ухватить его за руку.

Всё что тогда случилось снова встало перед глазами: – Куда! От фургона ни на шаг! Если выживет, сам найдётся. – Говорить пришлось жёстко, не пытаясь обмануть ни себя, ни брата с сестрой ложной надеждой. – Главное для нас – выжить. Самим. Ида, живо в фургон! Укройся чем можешь, и жди. Помни – мы справимся!
– Руки обжигало на холодном, режущем ледяным крошевом, ветру. Но мы упорно, пытались поставить завалившийся фургон на колёса. Потом стягивали  полог.  Какие-то сундуки распахнулись, какие-то ящики выпали и разбились, всё что там было – куклы, одежда, посуда,  – смешалось со льдом и снегом. Разбираться в этом сейчас нечего было и думать. Наконец, вытряхнув всё тряпьё, что только нашлось в уцелевших ящиках, коробах и сундуках – от  одеял до цветастых шалей, укутали сестрёнку потеплей,  сами зарылись во что удалось, тесно прижались друг к другу, и не заметили как забылись сном.

Когда мы проснулись,  метель стихла, ярко голубело безоблачное небо, а вокруг простирался голубоватой пеленой нетронутый снег.
Снова мы кричали, снова искали своего серого друга. Снова сестрёнка плакала, и мы пытались её утешить, хотя самим уже не верилось, что ослик найдётся живым.
Надо было как можно скорее выбираться отсюда, но как? Придётся всё здесь бросить, взяв лишь то, что сможем донести. Надо попытаться добраться до ближайшей деревни.


                * * *
     Ребята отправились увязывать немудрёные пожитки. Как же горько было оставлять здесь такой родной кукольный мир, кукол, сделанных руками отца и матери, кукол, бывших все эти годы их кормильцами, их верными товарищами, их семьёй. Но если они здесь задержатся, то...

И тут вдруг сорванный, сиплый мальчишеский голос вырвал их из горьких раздумий:
– Эй! Эгей! Кто тут живой?!
Это граничило с чудом – рядом с фургоном стоял мальчишка, а за его спиной… За его спиной смирно помахивал хвостом их старенький любимый ослик. Они не сразу разглядели, что на ослика был навьючен свёрток тряпья. Да нет, какой свёрток? – Поверх широкой ослиной спины был перекинут второй мальчишка. И выглядело это очень, очень неправильно. Да живой ли он?
– Слушайте, а я вас знаю, это ведь вы представляли когда-то сказку про мужика, что зуб лечил? Вы же кукольники? Ну а я – Гийом.
Гийом по-взрослому пожал ребятам руки.
– Где же ты друга нашего нашёл?
– О, это длинная история, некогда её рассказывать, – нам надо бы отсюда мотать побыстрее, вот его к лекарю доставить и вас под надёжным кровом разместить.
– Устал длинноухий, дотянет ли сейчас фургон?
– Боюсь, фургон придётся пока здесь оставить, да вы не бойтесь, некому здесь его тронуть. Мы только обернёмся  и сразу за ним с лошадью кого-нибудь пришлём.
– А далеко идти-то?
– Не слишком. Только, боюсь, сестрёнке вашей и этого по снегу не осилить, а груз с ослика я снять не могу.
– Ничего, мы её на руках понесём.

Внезапно в воздухе возникло и уплотнилось странное зыбкое марево, в нём обозначились радужные полупрозрачные «окна» и Гийом облегчённо перевёл дух. Помощь!
Окна схлопывались как мыльные пузыри, и оттуда посыпался народ – всё крепкие мужики. Воины Круга.
– Держись, Ги!
Одним из первых выскочил Ларс.
И, пожав парням руки:
Так, времени терять не будем, – артистов срочно на Мельницу, там и отогреют и накормят-напоят, и перезимуют они, видимо, тоже там.
Глянул на беглеца, – ну а этому на мельнице делать нечего. Да и поморозило его знатно. Вытягивать бедолагу придётся может и с того света. Не переживай, Ги, мороз еще не настоящий, на таком насмерть не замерзают. И да, – обратился он к кукольникам, – зверюшку вашего придётся пока с собой прихватить, некогда узлы распутывать.

    Уже ставшее привычным ощущение полёта сквозь странные коридоры где нет ни времени, ни пространства. Прихожая Большого Дома. Тепло. Родные лица. И надежда. Хрупкая надежда, что всё ещё обойдётся.

                * * *
     Обитатели Мельницы слушали, а Ниссе и Ульф спешили выговориться. Перебивая друг-друга, повторяясь, заново переживая всё через что довелось пройти. Обычно они держали свои переживания и обиды при себе, а тут как прорвало:
–  Когда мать с отцом были живы, мы зимой по дорогам не бродили. Не помню такого. Да и сестрёнка совсем кроха была, куда с ней? Снимали комнату где-то на постоялом дворе, ослика в конюшню пристраивали. Денег на зиму хватало – не бедствовали. Иногда, особенно на праздники, выступали то в одном богатом доме, то в другом, в хорошую погоду на площади ставили ширму. Тогда люди охотно представления смотрели, радоваться умели… Кукол мы зимой чинили, иногда новых делали –  мы ведь своих актёров сами мастерим, сами обшиваем. Совсем уж в ненастное время у отцовской сестры гостили, а потом она домишко свой продала и к дочке уехала –  та двойню родила, ей помощь нужна была.
Когда отца с матерью не стало… Нет, об этом не буду. Выжили, выстояли, вот и хорошо.
Досыта хлебнули… Скажи, за что нас осуждают? Чем наш труд зазорен? Тем, что мы несём людям радость?
Этот сытый из магистрата нас захребетниками и попрошайками припечатал, как грязью вымазал, а у самого руки холёные, сроду мозолей не знавшие. И такая скука, непрошибаемая скука в его оловянных глазах! И плевать ему, что мы с ног валимся от усталости, что сестрёнка наша супа горячего несколько дней не ела. И, ещё… – нет мне не показалось, ему доставляла удовольствие наша беспомощность.
– Ваши проблемы меня не касаются. А вот вы создаёте проблему. Городской власти и добропорядочным обывателям. Стыд и позор! –  вон какие лбы вымахали, а к делу настоящему так и не прибились. Чем в куклы играть, могли хотя бы в батраки податься. –  Он что, не знает, что никто зимой батраков не нанимает?
А как сказал он, что ничего, мол, скоро детские казармы достроят, туда сестру свою сдадите, а сами… Дальше он не договорил, увидел, что я сейчас в глотку ему вцеплюсь и никакие стражники спасти его не успеют. Такая ярость меня охватила, никогда такой звериной ненависти не ощущал.
Он скомкал свои поучения, бумагу подписал, разрешение невесть на что невесть где, мне сунул и рукой махнул –  мол, выметайтесь. Мы и вымелись.

     На мельницу как-то умудрились перевезти и поломанный шарабан кукольников и все небогатые их пожитки до последней ниточки. Только во что эти пожитки превратились! Во что превратились их деревянные актёры! Сердце щемило, но ничего, они не позволят себе сдаться.
Мельничные сразу предложили свою помощь и как о само-собой разумеющемся, заявили, что зимовать их бродячий театрик остаётся здесь.
Конечно, лучше выхода и придумать было нельзя, но… Но так нельзя!
–  Нет, мы не вправе просто так есть чужой хлеб! Или мы не понимаем, что нет зимой никаких дел на мельнице! Колесо стоит, запруда замёрзла.
–  Похоже, вас слишком часто упрекали в том, что вы не более, чем попрошайки, раз так вскинулись на обычную дружескую помощь? Так вот, запомните навсегда –  протянутая рука друга не то же самое, что рука, дающая милостыню. Допустим, вы чуть отогреетесь и уйдёте. Тёплую одежду вы, естественно, не возьмёте? Денег, даже в долг, тем более? Значит в ближайшие снегопады или морозы, если не случится чуда,  вам придётся хоронить вашего старенького ослика, потом сляжет с простудой сестрёнка… Рассказывать, что может произойти дальше? А насчёт захребетников… – Уверяю, на нашей мельнице и зимой работы навалом, ничьи руки лишними не будут. И наши руки вам пригодятся. – Гюнар усмехнулся: –  У нас здесь как в старой сказке про рукавичку  –  всякой твари по паре.
–  А разве плохо в той рукавичке жилось? –  вмешался в разговор Клаус Большой. –  Главное, не дать никакому медведю сверху усесться.
За зиму вы и возок почините и кукол своих подлатаете, одёжку справите да с теплом снова пойдёте бродить по дорогам. Нужное это дело –  людям радость нести.

                * * *

     Заморыш надолго застрял в доме Эзры. Его, словно безвольную деревяшку, поворачивали, растирали чем-то вонючим и едким, пеленали в пропитанные травяными настойками простыни. Он бредил, метался и буквально горел, дышал с сипом, надрывно кашлял и внутри, под тощими рёбрами, тогда что-то хрипело и клокотало. И всё время, даже не приходя в сознание, он порывался встать.
Руки у Элис и Метте, а уход за непутёвым беглецом лёг на них, видимо были железными, раз умудрились удержать его в постели.
Да, похоже, Эзра и впрямь умел сговариваться со смертью и вытаскивать больных в того света, потому что хоть и не сразу, не скоро, но пациент начал идти на поправку.
Чуть не каждый день сосед отлавливал кого-то чтобы расспросить о племяннике, пару раз заглянул проведать, но к постели подойти не решился. И время для своих визитов выбирал такое, когда Метте не было в доме. Потом вообще заявил, что должен уехать, вот срочно должен уехать по делам, но едет со спокойной совестью, потому что уверен… В чём он уверен толком сказать не сумел, заюлил, что не от него это зависит… – Он даже не пытался связать концы с концами, говорил, чтобы хоть что-то сказать, а в его глазах стояла самая настоящая паника.

Ларс не выдержал:
– Странный Вы человек, господин хороший, – то в друзья-приятели набиваетесь, то словно порог нашего дома переступить боитесь.
А уж дядюшка из Вас… Хреновый из Вас дядюшка. Не приведи Хранители такого родича иметь.
И снова, увиливая от ответа, сосед промямлил: – Нет-нет, вы напрасно… что могу  поделать,  я и сам не рад. Через неделю я непременно вернусь, да-да, непременно вернусь. – Скомкал разговор и умчался в город.

                * * *
     Ильзе и Андерс не напрасно патрулировали рядом с тем местом, где словно проходя сквозь стену, исчезали фонарки. Хоть фонарок и не видел никто, зато  их маленькие следы на снегу читались ясно. Следы, обрывающиеся у сплошной каменной кладки, где не было ни калитки, ни дыры, ни даже щели. Словно те, кто эти следы оставил, сквозь  стену дымом просочились.
Это и ещё несколько подобных мест ребята отметили на карте, а на стене Андерс процарапал свои крестики-нолики.

      Йошка всё чаще пропадал на непонятных переговорах с непонятными личностями, приходил недовольный результатами. Пару раз у него сорвалось: –  Чёрт, кто-то запугал этот крысятник до того, что они лишний раз шелохнуться боятся. Чтобы эти откровенные негодяи, не привыкшие ценить не только  чужую, но и свою жизнь, были так запуганы…
– Один из заправил этого своеобразного мирка заявил мне: – Я не боюсь откинуть копыта, все мы по лезвию ножа ходим, но тут что-то иное. Я и сам не знаю, чего боюсь. Ненавижу и боюсь. И мне не стыдно в этом признаться. – Что-то происходит там в подвалах, но прежних хозяев даже близко туда не подпускают.

Пришельцы терпят ворьё, пока им удобно скрываться за их спинами. Пришельцы отлично знают, что никому и в голову не придёт связать детские казармы с этим злачным местом. И никто по своей воле не сунет свой любопытный нос в крысиные норы.
– А последнее время стало и того веселей  – добавил Йошка,– на переговоры  со мной выходят не те фигуры, которые что-то решают, наглая пустельга дерзит, скалится в лицо. Эта шушера явно демонстрирует, что говорить со мной никто не собирается, потому как в их глазах я никто и нет за мной реальной силы.
И ещё меня не оставляет понимание, что в лабиринтах крысятника исподволь варится новое варево. Очень может такое случиться, что старые хозяева и подселенцы притрутся друг к другу, принюхаются и, убрав некоторые строптивые фигуры, срастутся в единое целое. И тогда мне просто не с кем будет сговариваться.



                * * *
    Да, Заморыш шёл на поправку. Слабость, конечно, не оставляла его и сознание туманилось.  Но потихоньку начал он вспоминать всё, что с ним произошло, начал понимать, что только чудом и мастерством тех, кто его  лечил, он ещё жив. И это его не радовало. Как не радовали обрывки разговоров, что просачивались в его сознание сквозь одуряющую тягомотину бреда. Как не радовала вялость и бессилие прежде такого ловкого тела. Он слишком ослаб, а значит и думать нечего о новом побеге.
Он уже научился различать обитателей Дома по голосам. – Тот, кто сейчас вошёл с соседнюю комнату, кто даже не пытается перейти на шёпот, – это Гийом, парень из прошлого. Мог ли подумать Заморыш, что прошлое так неудачно его настигнет?
– Слушай, а куда дели одежду этого? Ведь не выбросили же?
– Одежда! Скажи лохмотья заледеневшие, сам видел как мы его из этого кокона доставали при помощи ножниц. Не выбрасывали мы ничего – в сарай запихнули. – Вот очнётся, как ты его назвал, – «Этот», вытащит из карманов своё имущество, если оно есть, и выбросим эту рвань на помойку.
– Я хотел бы сам сначала проверить, что у него за подкладкой припрятано!
– Гийом! Разве мы воры, чтобы шарить по чужим карманам?
– Зато этот парень вор. Это он тогда украл у меня компас! И подтверждением –  пуговица, что висит на шнурке у него на шее. Этой пуговицей Йошка расплатился, чтобы вернуть голубой диск! – И тихо добавил то, что лишь сейчас пришло в голову: – Может эта пуговица его и спасла. – Перед глазами встал ослик, тянущий мёрзлое тряпьё из-под снега и накатил пережитый тогда ужас. Но Ги отогнал воспоминание и продолжил: – Так вот –  в том, что так называемый Томас – вор сомневаться не приходится. И дядюшкой у него оказался Клячник. Сложим два и два и получим самого обыкновенного лазутчика. Шпиона. Соглядатая, который мы понимаем на кого работает. Кто знает, куда он шёл, может он уже выкрал какие-то бумаги и спешил их вручить своему хозяину?
– Что ж, даже если так, мы ему не уподобимся. А вот спросить напрямую –  спросим.
– Я не согласен, но пусть так. Значит вернёмся к этому разговору позже. –  Гийом явно остался недоволен, но спорить с Элис не решился.

    Юный организм брал своё, жизнь возвращалась в измученное болезнью тело. И Заморыш всё явственней понимал что приближается время очень неприятного и неизбежного разговора.

Наверное впервые в непутёвой своей жизни парень спал в уютной чистой постели, но лучше бы он лежал сейчас на голых камнях. Он не находил себе места от стыда и отчаяния. – Его узнали. Его назвали вором и шпионом. И поделом назвали.
Смываться надо, бежать куда ни попадя! Туда, где никакой Руперт, никакой Клячник не достанут! Эх, наняться бы юнгой на корабль, да какие зимой корабли! А хорошо бы спрятаться где-нибудь среди канатов или в трюме. Что-что, а прятаться он хорошо умеет, пока сам не вылезет, никто не отыщет. Правда хреновато будет без воды, да уж как-нибудь перетерпит. А как отойдут подальше от берега, он и объявится кому-нибудь из команды  – не бросят же его в самом деле за борт. Ну, а коли, бросят, значит, туда ему и дорога!

Видимо, Заморыш снова отключился. Потом к его сознанию пробились голоса – женский и девчоночий. И голоса эти явно спорили меж собой. Потом спор прервался:
– И не шуми. Он в любую минуту может прийти в себя.
– Ну и что такого он услышит, чего не знает сам? Открывай глаза, притвора!
Заморыш разлепил веки и тотчас вновь зажмурился. Значит эта девица и есть Элис? А ту вредную соплюху он и сам знает.
– Ты говорить можешь? Нет?
Метте, помоги мне посадить его. – Тонкие но сильные пальцы ухватили пациента за плечи. – Подложи ему под спину подушку!
Ну-ка, выпей вот это. Не бойся, никто тебя травить не собирается, это всего-навсего бульон.
Скрипнула дверь, кто-то вошёл.
– Умиляетесь? – вклинился голос, который Заморыш теперь узнал бы среди тысяч. – Ну-ну, умиляйтесь! Только не забывайте – это сейчас он тихонький да слабенький, а вот что мы запоём, когда это сокровище встанет на ноги?!
– Любопытно узнать, а кто его сюда притащил?
– Ну я! А что мне было делать? Иначе он бы так и окочурился в снегу! Вот и получилось, что я сам приволок в дом вора и соглядатая.

Вот всё и сказано, вот всё о названо. И сейчас все слова,  что накопились в этих людях, швырнут ему в лицо, и огрызайся-не огрызайся, а от правды не уйти.
На полу, рядом с его постелью уже лежала кучкой рвань, в которую превратилась его одежда. Значит, ждали.
И тут его понесло:
– А пошли вы все далеко и надолго, спасители! Я что, просил меня спасать?
Да, я вор. Вор! Отребье. Мразь. А вы тут чистенькие и благородные.
Ну, давайте, обыскивайте, или вам моё разрешение нужно? Так я разрешаю. Что там у меня в карманах запрятано? – Заморыш подобрал с пола то, во что превратилась его одёжка, со злостью и обидой вывернул карманы и рванул подкладку. И когда на пол выпала заточенная с одного боку монета, он словно окаменел, только плечи сотрясало неуёмной дрожью, и дышать не хотелось и рвался из горла звериный вой.

– Я понимаю, что жизнь у тебя была не сахар…
– Не сахар!.. А когда по пять-шесть дней крошки хлебной не видишь, когда из выплеснутых помоев выбираешь хоть что-то съедобное, когда даже в пустом заброшенном сарае не дают спрятаться от холода и грозятся спустить собак? Когда губы трескаются на ветру, а от вшей и блох расчёсываешь тело до кровавых полос? Когда тебя бьют чуть не до смерти, и не за то, что украл, а просто так, потому что ты сдачу дать не можешь?
Или вы решили, что я  родился с заточкой в руках? Меня просто схватили за шкирку и сказали: – Я не дам тебе сдохнуть с голоду, но за это ты мой с потрохами. Что я скажу, то и будешь делать.

                * * *
К вечеру у Заморыша опять начался жар, Голова моталась по ставшим вмиг мокрыми и удушливо-горячими подушками.
Потом стемнело, за окном голубым призраком плыла луна, тело стало в её сиянии невесомым, а мысли в голове гудели натянутой струной.
 Всё сейчас получится, просто не может не получиться. Он тихо сполз с кровати. На стуле, будто кто был с ним в сговоре и всё заранее приготовил, лежала аккуратной стопкой тёплая одежда.
– Да, так будет правильно. – Он быстро и бесшумно оделся и выскользнул за порог. Мир был голубым и словно нереальным. И можно было сказать, что безмолвным, если бы не звенела в ушах всё та же струна.
Идти по рыхлому снегу было неожиданно легко. Заморыш словно скользил по пушистому плату растворяясь в лунном серебре.
Но внезапно луна скрылась за тучей, тени стёрли контуры и поглотили краски. Струна загудела низко и угрожающе. Ноги стали вязнуть в снегу, впереди вырастали непролазные сугробы. Едва беглец выдирался из одного, как проваливался в другой. А потом он ухнул куда-то в яму и его завалило. Он даже с облегчением подумал : – Ну вот и всё!
Кто-то вздёрнул его за ворот. – Сбежать вздумал!? – шипел «дядюшка» и поднял повыше, чтобы глаза в глаза. – Врёшь, никуда ты от меня не сбежишь! – И не дядюшка, но уже сам Руперт вымораживал его взглядом.
Парень не понял как  умудрился вывернуться. Он метался по каким-то незнакомым переулкам пустынного ночного города, он пытался забиться хоть к какую щель, но куда бы ни поворачивался, всюду его поджидали знакомцы из прошлой жизни: – Врёшь, никуда не сбежишь!
Потом он понял, что лежит в какой-то грязной подворотне мордой в истоптанный снег. И, похоже, он жив. Или ему это только кажется, а на самом деле он умер?
Золотая стрелка как бешенная вертелась в глубине голубого стекла и гудела тревожно далёкая струна. И хотелось спать. Неодолимо хотелось спать.

И тут он внезапно услышал знакомый девчоночий голос, и голос этот произнёс: – Элис… – Остального он не разобрал.
Нет, не может быть! Неужели он опять оказался в том доме, где его в лицо назвали вором?   Как он сюда попал? Ведь он ушёл! Ушёл! Он был так далеко отсюда!..

                * * *
     Время перестало что-то значить. Может прошло несколько часов, может несколько дней –  Заморышу было безразлично. Теперь ему уже всё было безразлично.
И вот...
     Там, за занавеской, судя по сдержанному гулу, собралась чёртова уйма народу.
– Ну что ж, сейчас оно пойдёт-покатится. И всё в моей жизни покатится в глухую яму, к чертям собачьим. Плевать! Пусть. Пусть говорят что хотят, хорошего всё равно не скажут. Главное – не огрызаться – молчать. Что бы ни прокричали тебе в лицо – молчать.
Занавеску отдёрнули, – ну вот сейчас начнётся. Представление. Зрители уже приготовили тухлые помидоры.
И началось. Всё это пацаньё, с которыми он у костра сидел, байки допоздна травил, хлеб-соль делил, теперь наперебой выкрикивало хлёсткие, беспощадные слова. Впрочем, ожидаемое они выкрикивали.
Заморыш молчал, глядел на бывших своих приятелей волчьим взглядом и молчал. До крови закусил губу и молчал.
Выкрики внезапно оборвались.
В комнату вошёл Ларс, и все поняли – вот сейчас будет подведён итог всему сказанному. Будет поставлена последняя точка.
Ларс присел на край кровати, то-ли перекрывая Заморышу пути к бегству, то-ли, наоборот, беря парня под свою защиту.
– Вот что, друзья мои, тут много горячих фраз прозвучало. Пылких, гневных, полных обиды. Видимо, мне придётся кое-что к ним добавить. И кое-что разъяснить. Не обижайся, Гийом, но что сосед наш появился здесь не просто так, мы не прошляпили, как ты решил, мы поняли всё сразу.  И решили – пусть оно будет на глазах, пусть ему и в голову не приходит, что его раскусили. И затея с племянником никого врасплох не застала. Почему вам ничего не сказали? А вы смогли бы общаться с Томасом так же легко и свободно, не насторожить его ни словом, ни взглядом? А значит не насторожить тех, кто за ним стоял? Кто же знал, что оба этих персонажа окажутся вашими старыми знакомцами, что у вас с ними свои счёты?
Я, конечно, должен был присмотреть за ситуацией, но дела достаточно серьёзные и неотложные надолго задержали меня в других краях. Это только в сказке про Ларса-Колесо, тот одновременно в двух местах может оказаться. В жизни, увы, всё не так.
А теперь о том кто назвался Томасом. – Этот парнишка не только для нас оказался сюрпризом, но и для дядюшки своего названного, и для его хозяина. Начну перечислять все шероховатости и нестыковки: – Мы выяснили, что наш сосед и его хозяин уверены, –  грамоте парень толком не обучен, даже если попадутся ему на глаза важные какие бумаги, толку от этого ни на грош. Разве что выкрадет что наугад. И да, бумаги «по небрежению» оказывались в доступном для глазастого мальчишки месте, и явно были прочитаны. А вот дальше информация не пошла. И обронены были при нём весьма недвусмысленные оговорки  –  и, опять таки, ни одна из них где не надо не прозвучала.
Мало того, парень не один раз вроде в шутку,  но довольно откровенно намекал, чтобы поменьше болтали при дядюшке его любимом, не всё ему знать следует.
И ещё, я-то видел, какая порой жгучая тоска стояла в его взгляде – как у зверя, загнанного в ловушку.
Возможно, мои доводы могут показаться несерьёзными, но я всё же хоть немного, но разбираюсь в людях.  И как хотите, но я этому парню готов поверить. Немалой силой воли надо обладать, чтобы в его положении извернуться, пойти на смертельный риск и не подставить своих новых друзей. Я не оговорился, именно друзей.
Ладно, мы все выговорились, больше, кажется, нечего добавить.
А теперь я задам всем вам главный вопрос: –  Готовы ли вы отдать Томаса или как его там зовут, Руперту? Вот взять и прогнать его, пусть разбирается сам с непутёвой своей жизнью? – Народ растеряно переглядывался пытаясь осознать услышанное. – В общем, – припечатал Ларс, – я за то, чтобы принять этого молодого человека как ровню, как своего среди своих. Я готов за него ручаться.
Заморыш не ждал таких слов. Но ещё меньше он ждал того, с каким пылом, без малейшей паузы на раздумье, все, начиная с Гийома, стали выкрикивать: – Да! Да! Так будет правильно!
– Уф, будто гора с плеч свалилась!
Ну, а теперь, герой, давай, рассказывай.

Заморыш был уверен, что не сможет произнести не звука, но стоило начать и его как прорвало – всё вперемешку, перескакивая с пятого на десятое, боясь что-то важное упустить. О том, как его запродали Руперту, о чём и как Руперт говорил с ним.
В горле пересыхало, но едва голос начинал срываться, чашка с лесным чаем, пахнущим черникой и малиной оказывался у его губ.
Наконец Элис, поняв что силы её пациента на исходе, оборвала рассказ – Всё, остальное не срочно, остальное завтра.

– Интересная штука получается, – вскочил Андерс – он не в силах был усидеть на месте: – Получается, – нет вы не подумайте, я про то, как видит ситуацию Руперт, – его человек проник в самое логово колдуна, всех обдурил, и теперь нужная информация рекой польётся – успевай только записывать.

 Например, – вставил Ларс, – о том, что, двинувшись на жалости к обиженным и угнетённым, доктор Эзра задумал строить больницу для бедных. Оттого  и торчит на аптекарских огородах, что место здесь присмотрел. Вот подготовит всяческие нужные документы, выйдет на нужных людей, поставят где надо подписи-печати и появится через годик-другой на бывшем пустыре лечебница, где задарма будут лечить портовую босоту.
Главное, пусть милейший Руперт не связывает имя отшельника с Башней. А больничка, филантропия, это же совсем не то, что может всерьёз встревожить, это не стоит внимания. Это можно будет и потом раздавить.


                * * *
     Возникали и волнами прокатывались по городу невнятные слухи, будоражившие обывателя. Все ждали, что вот сейчас случится что-то важное. Что-то крайне-важное. Потому что оно назрело, потому что оно не может не случится. Горожане ждали перемен. Опасались их и надеялись на них. Правда они и прежде на что-то надеялись, но, словно в насмешку, надежды оборачивались разочарованием. Люди надеялись, что избавятся от кошек, и воцарит в городе порядок. Кошки исчезли, и в городе воцарили крысы. Люди надеялись, что с исчезновением крыс, что-то в их жизни изменится к  лучшему. Может что и изменилось, но цены на муку, на молоко, на овощи, о мясе и говорить не стоит, продолжали расти. Но охотники, на которых уже не смотрели как на героев, внезапно стали силой, с которой нельзя не считаться. И не приведи хранители, что такой охотник косо на тебя посмотрит.  Но ни у кого не было уверенности, что завтра он не потеряет работу и его семья не останется без куска хлеба. Росло недовольство. Толпе нужен был виноватый. Толпа готова была поверить любым лозунгам и подхватить любой клич.
И Руперт понял, что настало время выйти из тени.
Он дал отмашку, он назвал день, час и место и  виртенбуржцы потянулись на главную городскую площадь.
Руперт взошёл на перевёрнутую телегу, словно на трибуну. Когда он заговорил, голос его усилился так что каждое слово было слышно в любом конце площади:
– Соотечественники! Жители славного города Виртенбурга! Я буду говорить с вами о том, что у меня наболело. О том, что у всех нас наболело. – О судьбе нашей родной земли . – Глядите какой король достался стране в столь непростые времена!  Глядите, до какого края он довёл всех нас, своим равнодушием к нуждам простых людей! Своей нерешительностью, своей неспособностью отличить зло от добра.

Я, Руперт фан Ютгенсвах как честный гражданин своей страны не могу молчать. Не могу остаться в стороне от происходящего. Беды моих сограждан воззвали ко мне.
Я вынужден, принять на себя бремя власти, взвалить на свой хребет проблемы измученной и униженной родины. Перехватить руль у безмозглого капитана, ведущего корабль прямиком на острые скалы!
Доверяете Вы мне? Доверяет ли команда корабля выбранному ими капитану?
Расставленные среди толпы ражие глотки завопили – Доверяем!
И толпа, заведённая до нужного настроя,  одобрительно взревела.

– А я, подчиняясь воле своего народа, возлагаю на себя – о нет, не корону, хватит с нас самодуров и бездельников на троне. Я возлагаю на себя скромную должность Верховного Штатгальтера  Нордланда.
Предупреждаю сразу – мне придётся ужесточить кое-какие законы. Потому что благие перемены не придут сами собой.
Одобряете Вы моё решение?
И снова ражие глотки завопили и толпа поддержала: – Одобряем!
– А я клянусь оправдать доверие моего народа.

– Ваше сиятельство! – молодая женщина пробилась к Руперту и её полный тревоги голос перекрыл гул толпы. –  Охотники попытались заступить дорогу нарушительнице порядка. Но штатгалтер недовольно глянул на своих охранников и те отступили.
– Никаких сиятельств, уважаемая. Кончилось время сиятельств. Гражданин Руперт. Такой же гражданин, как все вы. Плоть от плоти и кровь от крови простого народа!
–  Господин, то-есть гражданин Руперт, –  раз Вы теперь наша власть, то Вы и ответьте: – Что за новая напасть обрушилась на Виртенбург – в городе стали пропадать дети?! Люди напуганы. Люди говорят, что кто-то отлавливает наших мальчишек на улицах, как отлавливают бродячих собак, и увозит в Детские казармы! Никто не знает где и когда эти казармы успели отстроить. Никто не знает, что там происходит с детьми.
– Казармы, казармы!.. – вечно люди придумывают какие-то страшилки. Конечно, надо бы подчистить город от мусора, прижать обнаглевшую малолетнюю шпану, которая представляет немалую угрозу спокойствию добропорядочного обывателя. Перевоспитать, чтобы не шваль подзаборная выросла из этих щенков, но достойные люди. Раз у родителей до отпрысков руки не доходят, государство возьмёт на себя родительские функции. И если ради благой цели где-то придётся перегнуть палку, мы не постесняемся её перегнуть, если потребуется обломать чей-то норов, мы его обломаем. Скоро, очень скоро мы займёмся проблемой воспитания юного поколения, и тогда казармы будут очень важным и нужным решением. Но, увы, это произойдёт не сегодня и не завтра. Сегодня страна вынуждена решать иные задачи. Так что нет никаких казарм. А есть пустые, ни на чём не основанные слухи.
– Но дети исчезают! – выкрикнул другой женский голос.
– Исчезают. Да только не оттого, что какие-то злодеи забирают их в мифические казармы. Дети исчезают оттого, что растут без пригляда, лезут туда где опасно, ищут ненужных приключений и сбегают из дома. У всего есть простое объяснение. Матери жалеют на своих оболтусов подзатыльники, отцы ремня, вот и отбиваются неслухи от рук.

                * * *
     «Казарм нет и не было!» – Ага! И ещё раз “ага!“ – А мы здесь ни глаз ни мозгов не имеем. Дети пропадают, фонарки внезапно как в воду канули – не на пустом месте слухи возникают.
«Нет и не было!» – да наверняка их уже построили. Только вот где? На каких задворках? На каких выселках?
Людям и в голову не приходило, поискать не на окраинах, а в самом центре города, у всех под носом. В голову не приходило, что Старые Казармы и Новые или, иначе, Детские, – это одно и то же. Старые когда-то возвели на месте снесённого городского рынка прозванного Ненасытным Брюхом. Казармы были нужны, – страна воевала за Долгий фьорд, за какие-то острова, армия разрасталась, солдаты должны были где-то жить. От рынка же в самом центре столицы было слишком много грязи, вони, ворья и нищеты.
Потом объявили победные реляции и мир навеки, казармы опустели, стали Бывшими. Рынок не вернулся, зато вернулись грязь, вонь, ворьё и нищета. – Здесь обосновалась городская ночлежка, а, по совместительству, воровской притон. Разномастное, но специфическое здешнее население с давних времён именовалось обитателями Подбрюшья. У них были свои, особые законы, своя власть.

     Несколько серых приземистых зданий с забранными ржавой решёткой узкими окнами и насмерть затоптанная площадка строевого плаца – вот что представляли из себя Бывшие Казармы. Все знали, что за люд облюбовал это местечко, и старались даже мимо без нужды не пробегать. С одной стороны Подбрюшье огораживала сплошная кирпичная стена, с другой оно было окружено путаницей задних дворов, облеплено торгующими всяческим хламом лавками, грязными харчевнями, заслуженно прозванными тошниловками, непонятного назначения конторами где мутные деляги обтяпывали мутные бумажные делишки. В каком городе нет подобных местечек? И Виртенбург не исключение.
Не только простой обыватель старался обойти это место стороной, но и городская стража  не спешила соваться в Бывшие.
Именно здесь гнездилась воровская школа, сюда ворьё притаскивало оголодавших никому не нужных сирот, которым не было, в общем-то, в жизни иной дороги. Выбор невелик – или сгинуть в канаве или освоить «благородное ремесло».

И вот однажды, не званы не прошены, сюда заявились охотнички. Вчерашнее никто и ничто. Кто бы здесь прежде мог себе представить что эти фраера смогут так продавить воровскую верхушку, что те отдадут чужакам огромный кусок своих владений и не кашлянут?  Всё: – лабиринты ночлежек и тайных ходов, подвалы и захоронки. А главное – воровскую школу. Мелкое соплячьё, из которого должна была вырасти новая смена карманников и форточников. Видно была за этими в башмаках какая-то сила. Пугающая сила. С которой права качать себе дороже. Почуяв волчьим чутьём эту силу, хозяева подвинулись и гонор свой в одно место запихнули.
И стали охотники перекраивать подзаборных щенков на свой лад. А, немного погодя, в городе стали пропадать совсем другие дети – домашние, ухоженные, любимые, благополучные. И если судьбы нахальных оборванцев мало кого заботили, то теперь о пропажах заговорил весь город.

     Казармы, которых, по словам Руперта, не существует.
В одном сыром бараке за заколоченными дверьми, забранными ржавой решёткой окнами, заперты отловленные на улицах мальчуганы от десяти до пяти лет. Запуганные, зашуганные, голодные. И пацаньё из отжатой воровской школы, прячущее за напускной наглостью растерянность и страх.
В другом – странные существа «фонарки».
Оба эти мира сосуществуют не пересекаясь.
Те, что заправляют в казармах называются «взрослыми». «Не спорь со взрослыми! Молчи, когда с тобой говорят взрослые!»
Фрёкен со свистками вбивали в головы девочек: – Благословенны и счастливы избранные, те, что удостоились права нести свет в наш грешный и тёмный мир. Мир погряз во тьме, и лишь невинные души, принявшие обет покорности и послушания способны вновь разжечь огонь в сердцах человеческих. Мы говорим о вас, возлюбленные чада человеческие. Ради прихода света вы должны пожертвовать всем, отказаться от семьи, от дома, от мягкой постели, тёплой одежды и сытной еды. Отказаться от всех радостей земных, ибо суетны они и ложны.
Ради прихода света вы должны возжечь пламя бессмертное в сердцах своих! Вы должны понять и принять своё призвание.  Вы должны сами захотеть принести себя в жертву. Мечтать об этом как о величайшем счастье и с радостной улыбкой взойти на алтарь.
Одни и те же слова. Изо дня в день. Одни и те же. Словно гвозди вбивались в мозг, словно ржа въедались в сознание: – «Вы избранные, вам уготовано выстрадать приход света, вам даровано высшее счастье – взойти на жертвенный алтарь.»
И девочки повторяли: – «Мы избраны... нам даровано… жертвами на алтарь...» И глаза их сияли от восторга.

Для мальчишек были предназначены другие слова: – Мы вывернем ваши мозги наизнанку! Вышибем из вас ненужную мягкотелость и слюнтяйство. Вытащим вас из-под мамкиных юбок. Отучим квохтать о совести и милосердии. Слушайте и запоминайте –  каждое наше слово для вас святее божьей заповеди и важнее людского закона. Мы можем стереть вас в пыль. А можем вырастить из никчемных отбросов настоящих мужчин, свою опору, свою юную смену, будущих охотников. Войско при хозяевах мира. Элиту. Тех самых парней в крепких башмаках, которым завидуют и перед которыми преклоняются слабаки. Тех, кому дано право вершить чужие судьбы.
Но, чтобы завтра вы имели право приказывать, сегодня вы должны научиться подчиняться. Безоговорочно. Беспрекословно. И, будьте уверены, мы вобьём в вас эту науку.

      В любом месте, подобном таким казармам, возникают легенды. Шепотом, только шепотом, рассказывают, как одному парню, вроде бы звали его Пер-Свистун, велели прирезать соседа по койке. Подозвали и дали в руки нож. Уж чем тот сосед провинился, не понять, может и вины никакой не было, а была именно что проверка кровью, проверка на умение, не задавая ненужных вопросов, выполнить приказ.... Пер не посмел отказаться, но и стать убийцей не смог. Только как ты увильнёшь, если велено? В общем, наутро бедолага болтался в петле. На самом виду, на крюке, вбитом над входом в тренировочный зал. И висел он там до-олго. А тот, приговорённый, тоже исчез. Сам понимаешь, навряд-ли он умудрился сбежать – отсюда не сбежишь.
                * * *
     Расчистилось до яркой синевы небо, нежданный снег растёкся лужами. Вернулась осень. Вернулась тихими, солнечными прощальными днями, когда светло на душе, но сердце щемит отчего-то, и рвётся вслед улетевшим стаям куда-то туда, в неоглядную синь.
Над бараками Подбрюшья кружила ворона, поднималась в вышину, ловя крылом восходящие воздушные токи, спускалась на ржавую щербатую черепицу, боком-боком проскакав до края, заглядывала в забитый мусором водосток, подлетала к оконным прорезям, пыталась просунуть клюв меж глухих створок, что-то выклёвывала на узком подоконнике, косила чёрным глазом  в темноту комнат.
 Потом внезапно срывалась и взмывала туда где кружили её товарки, пьяные   от острой радости полёта, от холодного ветра, туго подпирающего крылья,  обжигающего, вольного ветра поздней осени.

                * * *
     На счастье Клячника никого из ненавистной мартиновой семейки в Большом Доме больше не появлялось. Даже девчонка-лекарка не мелькнула ни разу.
Зато произошло неожиданное, такое, о чём не стыдно рапортовать хозяину –  его собственный якобы-племянник, плут, на котором пробы ставить негде, умудрился то-ли притвориться хворым, то-ли впрямь подцепить сильную простуду, и попасть в святая-святых – в дом Эзры.
И теперь этот шельмец решил повыставляться: –  лыбится, куражится, чечётку выплясывает да словами припечатывает: – Перед кем ты меня, дядюшка мой дорогой, подставить решил? С какого перепугу вдруг, ни слова не сказав, куда-то слинял? Придут ко мне хозяйские посыльные, спросят: –  Как там дело движется? –  а я им ни бе, ни ме, ни кукареку? Дело-то увязло и ни с места. Не станет никто в виноватых разбираться, Заморыш под руки подвернулся, Заморыш и виноват. В общем, понял я, родич мой фиолетовый, что толку от тебя сроду не дождёшься, ты только и умеешь, что сопли жевать, и решил рискнуть –  извалялся в сугробе, снегу нажрался, а как из носу потекло и в глазах темнеть стало, приполз к соседям: –  «Спасите-помогите, помираю!»  и в отключку. Перестарался от большого ума. Ещё чуток, со мной бы и впрямь карачун приключился. Зато теперь проныра Томас в Большом Доме свой в доску.
А вот тебе, милый дядюшка, туда лучше не соваться – потому как для всех ты   чёрствая, бездушная свинья.
– Но-но, ты язык-то свой вонючий попридержи!
– Я  что, я и промолчать могу, да людям рот не заткнёшь. Из-за кого бедный мальчик чуть не отправился на тот свет? Кого брошенный-покинутый кинулся искать? Из-за кого страдал, беспокоился? И кто дитятко болящее даже навестить не сподобился? Так что привыкай, родной, что я теперь у тебя не на коротком поводке и даже не на длинном.  И радуйся, если под твою крышу хоть ночевать приду. А ты уж к моему приходу уши прочисти, чернила в склянке освежи и пёрышко гусиное навостри.

– Ишь как изгаляется, шваль подзаборная! Ну пусть потешится, пусть. Обидно, но стерпеть можно. А уж я гражданину Штатгальтеру преподнесу всё это как свою победу. Личную. – Я продумал. Я идею подал. И проконтролировал тоже я.
Жаль, конечно, что парень безграмотный, так то не моя промашка. Зато память у него  цепкая. И ловок, поганец, ловок как обезьяна.
Вчера какие-то важные бумаги умудрился приволочь. «Стырил», как он выразился, у ротозеев из-под носа.
Одна писулька оказалась совсем ни о чём – о каких-то сорняках да корешках с аптекарских огородов. Зато вторая подтверждала  что Эзра собирается строить лечебницу, и что место он подобрал как раз на пустыре возле башни. Даже проект готов со всеми расчётами и чертежами. Дело теперь за малым –  найти деньги под эту ахинею, подписной лист по городу пустить, чтоб жертвовали богатеи на благое дело, да  к короне за помощью обратиться –  на что ещё государеву казну тратить, если не на лечение портовых нищебродов?

Нет, в самом деле ловкая бестия мой племянничек! Руперт наверняка будет доволен. А будет хозяин доволен, можно и самому дух перевести, можно хоть вообще не вылезать из этой норы, и лишь по вечерам строчить отчёты да в урочные дни встречаться с курьером.

                * * *
     Как-то легко после недавнего неприятного и откровенного разговора Заморыша приняли в «свои». Безоговорочно. Не таясь обсуждали при нём дела Круга.  А уж каждое словечко, что предназначалось для дядюшкиных ушей, до последней буковки, проговаривалось в доме Эзры за общим столом. И вот, когда за тем же столом снова зашла речь о Детских Казармах, Заморыш не удержался: – А чего ради эту публику уламывать? Что мы, без них не справимся? Если на то пошло, я в Подбрюшьи каждый закоулок знаю. Каждый лаз, каждую щёлку. Я вырос в здешних вонючих лабиринтах и, если надо, сумею вытащить отсюда мелкоту.
Слова эти приняли поначалу за браваду. Потом прислушались. Потом стали обсуждать всерьёз, и вполне реальный план начал вырисовываться. Шаг за шагом. Деталька за деталькой. Чтобы ничего важного не упустить.
До чёрных мушек перед глазами сидел народ над картами и схемами, –  выверяли, просчитывали, прикидывали. На бумаге появлялись разноцветные стрелочки, Трубочист и Заморыш в сотый раз обсудили все возможные варианты событий, чтобы самая ничтожная мелочь не оказалась неучтённой, и наконец поняли – пора.

И покатилось как прогудело это короткое слово – «Пора!» И каждый, кто этого ждал, его услышал.

                * * *

     Пора! Фритьёф и Йошка среди стеклянных миров аквариумной комнаты, в неверной подсветке масляных ламп. Говорить ни о чём не хочется, в сердце плещется, в сердце поёт ощущение близости решающих боёв.
Внезапно, словно что-то вспомнив, Йошка оторвал пуговицу от своей прокопчённой куртки. Протянул другу:
– Последняя. Держи на счастье.
– А ты?
– А я перебьюсь, не впервой.

                * * *
     На тот раз Йошка никого не стал предупреждать о своём визите к хозяевам притона. Он просто возник там, где его быть не могло, там, куда и прохода никто знать не мог, и потребовал  срочных переговоров. Это было непривычно, это настораживало. Настолько, что, оттеснив в сторону своих валетов, говорить с ним вышел серьёзный народ.
Не дожидаясь вопросов, парламентёр спокойно и жёстко, как и положено стороне, ощущающей своё право и свою силу объявил ультиматум:
–  Вот что, драгоценные, время вы своё затянули, и теперь его у вас попросту не осталось. Теперь ваше дело –  сдриснуть отсюда. Разом и навсегда. И не дай хранители вам хоть намекнуть о своём уходе охотничкам. Не путайтесь под ногами, если хотите уцелеть. Завтра на рассвете вас здесь быть не должно.
–  Блефуешь, Трубочист?
–  Всё что было нужно я сказал. Не хотите спасать свои шкуры –  ваш выбор.
Йошка развернулся и, буквально пройдя сквозь стену, исчез. Ушёл не дожидаясь ответа. Тайным ходом, о котором знали здесь два-три человека.

     Ночью стайки капурёх потянулись в Подбрюшье –  укрепить, залатать, перекрыть все эти бараки, лазы и переходы. А едва рассвело, вся воровская шатия-братия, кроме разве что молодняка, запертого в казармах, без единого звука, без единого шороха покинула старое гнездовье. Ушла, будто её здесь и не было, выскользнула из потайных дверей, и растворилась в окрестных закоулках.
А буквально по её следам вошли воины Круга.

                * * *
    Они появились неведомо откуда, эти решительно настроенные мужики кто с короткими мечами в руках, кто с взведёнными пистолетами. Для них словно не существовало ни стен, ни запоров. Взятая врасплох свора охотников слепо металась в каменных коридорах, огрызалась не хуже загнанных в угол  крыс.  И отступала, отступала, отступала.
     По коридорам казармы прокатился шум, крики, ругань, лязг металла и даже пистолетные выстрелы. Что там происходило, разобрать из-за запертых дверей спальни было невозможно. Но было это явно что-то серьёзное. Большая драка. Пусть не сражение – для сражения здесь негде было развернуться, и всё же.

Огромная комната, грубо сколоченные нары в два этажа, узкое, забранное решёткой, почти не пропускающее свет окно, всё это напоминало отнюдь не детскую спальню, но тюрьму. Сюда охотники согнали всех мальчишек, чтобы не заморачиваться, чтобы все были на виду.
Сейчас эти пацанята, насторожённые и испуганные, ждали, чем происходящее обернётся для них. Какой ещё беды надо ждать?
Наступила тишина. И в этой тишине резко прозвучал скрежет поворачивающегося в замке ключа, скрип распахивающейся двери.
В спальню вошли чужаки, с ними пара пацанов чуть старше здешних пленников.
Рассмотрели комнату, не обрадовались увиденному. Присвистнули. Коротко пошептались. Старший, которого пришедшие назвали Ларсом, обратился к одному из своих: – Ну давай, вперёд, это твои переговоры.
И тощий мальчишка начал:

– Вот что, пацаны, рассусоливать я не собираюсь, –  нет на это времени.  Сейчас вы все будете отсюда драпать. Молча и без шума. Потому что сейчас здесь станет горячо. Очень горячо. Вам надо путаться под ногами в чужой драке?
– Да кто ты таков, чтобы тебя серьёзные люди слушали?
– Это не ты ли, Гнилушка, у нас теперь серьёзный человек?
Те из вас, что постарше, меня знают, и знают, что Заморыш … Томас-Заморыш, зря словами не разбрасывается. Не хотите слушать – не слушайте, не хотите уходить – никто вас на верёвке не тянет, а базарить с вами мне недосуг.
Сейчас мы выводим вас из этого каземата, то-есть из Детских казарм. Вас отвезут в надёжное место, куда не смогут сунуть нос охотники, отмоют в бане, накормят, оденут в чистое, тёплое и сухое. Поговорят не как с дураками, а как с нормальными людьми, предложат учёбу, работу, крышу над головой. У кого есть родня, постараются её найти.
Пересчитайтесь по головам, проверьте, все ли здесь.
– Пустельга в карцере.
Карцером оказался сырой и тёмный чулан. Душный пропахший плесневелыми сухарями и тухлой водой. На вбитом в стену железном костыле висел перевязанный верёвками словно свиной окорок, мальчуган. Осторожно, стараясь не уронить, Гийом с Ларсом сняли его с крюка, срезали верёвку. Парень был без сознания, то, что он жив поняли лишь когда услышали как под пальцами бьётся тоненькая голубая жилка.
– Весело, смотрю вы живёте, други.
– Да уж, не скучаем.
– Ну что ж, кто готов не скучать дальше, оставайтесь. А мы уходим.
Ларс сдёрнул с себя куртку, завернул в неё почти невесомое мальчишеское тело, прижал к себе.
– А кто может ручаться, что там, куда вы нас уведёте, не будет хуже?
– Хуже чем вот это?
– Жизнь доказала, что хуже всегда может быть
Препираться препирались, но ушли все.

                * * *
Во вторую казарму проникли по подземному переходу, так что охранники даже не заменили вторжения.
Правда фрёкен быстро опомнились и потянулись к свисткам.
–  Стоять! – Йошка бывал очень доходчив, особенно когда за его спиной стояла серьёзно настроенная команда. – Ну-ка, живо, свистульки сняли и кинули вот сюда в кучу! Я сказал! Вот так, хорошо. И отошли к стенке. Очень советую, милые дамы, соблюдать режим тишины и не отсвечивать.
Ингрид, а теперь говори ты, тебя девочки скорее послушают.
– Девчонки, быстро собрались, взяли то, что не хотите здесь оставить, и уходим. Обуйтесь и оденьтесь потеплее, если есть во что. Все ли здесь? Никто не заперт в наказание?
– Полли! Они заперли Полли в яме!
– Где эта яма?
В углу комнаты оказался люк. Андерс кинулся туда, поднял крышку, спустился в тесный неглубокий погреб, где даже ребёнок мог только стоять. Или сидеть на корточках. Вытянул словно белую бабочку с изломанными, помятыми крыльями. Вынес на руках. Ходить девочка не могла. Говорить и плакать тоже.
Одна из фонарок метнулась за какими-то лохмотьями, служившими здесь одеялом. Но Ильзе достала из безразмерной своей сумки тёплые пуховые платки, их хватило на всех, а в  самый мягкий завернули Полли. Эту сумку буквально навязала ей запасливая подруга: – Бери, не угадаешь, что там может пригодится.

– Мы уходим. Быстро и чётко – строимся парами и вперёд. Там, куда мы придём, вас выкупают, оденут в чистую тёплую одежду и накормят.
Да, – предупредила она, когда девочки, приученные к жёсткой дисциплине,  построились шеренгой – псалмов петь не надо.– Никто не принял её слов за шутку, никто не улыбнулся.

                * * *

     Детей погрузили в закрытые повозки. Везли на удивление спокойно, без спешки и тряски, явно не опасаясь погони. И не сказать, что долго, а значит недалеко. Высадили в обнесённом высокой оградой дворе старого особняка, где всё было заранее готово – и горячая вода, и чистая одежда, и еда – простая и сытная. Ребятню отмыли аж до скрипа, оттёрли застарелую грязь, расчесали волосы, аккуратно отстригли колтуны. Усадили за длинный стол, разлили по тарелкам густой суп с картошкой и кусочками куриного мяса. Суп, который пах так, как может пахнуть только домашний суп. Строго проследили чтобы дети ели понемногу и хлеб по карманам не заныкивали – объяснили непонятливым, что с заворотом кишок шутки плохи.
Тут же организовали лазарет и сразу захлопотали вокруг Пустельги и Полли.

Потом, сморённых усталостью и непривычным ощущение сытости, новосёлов развели по спальням.
– Странно, ни решёток на окнах, ни запоров на дверях, – что, никто не боится, что мы удерём?
– Удерёте так удерёте. Вы теперь люди вольные, захотите, останетесь, нет – никто за подол хватать не станет.
– А что это за место – сиротский приют?
– Нет, это обыкновенный дом. Где-то же надо было вас всех разместить. Пока здесь поживёте. Подлечитесь, откормитесь, разберётесь что к чему.
– Что, в самом деле, никто нас не станет удерживать, если мы захотим уйти?
– А зачем нам лишние хлопоты? Кому здесь не по нраву придётся – пусть уходит. Но именно что уходит – шастать за ограду и обратно не выйдет.

Правила и распорядок разъясню завтра, а пока главное:
Первое, – травля, свары, разборки будут пресекаться сразу.
– Ага, тут тоже есть карцер?
– Зачем? Тут есть калитка, ведущая в открытый мир и благословляющий пендель под зад.
Второе, –  уборка спален и коридоров, помощь на кухне, и всякая мелочь, что по силам – на вас. Прислуги здесь нет.
Ну и третье, – придётся вам всем сесть за парты, знать хотя бы грамоту и арифметику для всех обязательно.

                * * *
     Снова на центральной площади собрался народ. Наконец-то все смогут услышать программную, фактически тронную речь Руперта перед «жителями славного Виртенбурга».
– Вы доверили мне нелёгкую ношу, вы доверили мне судьбу страны, и я оправдаю это доверие!
Здесь ожидаемо должен был прозвучать одобрительный рёв толпы. Но… Кто-то что-то вякнул, кто-то хмыкнул и над площадью повисло молчание.
А  Руперт фан Ютгенсвах, Верховный Штатгальтер  Нордланда, продолжил как ни в чём не бывало:
– В трудное время принимаю я власть. Но я справлюсь. Мы все справимся. Потому что так жить больше нельзя. Тёмные улицы и разбитые дороги, толпы малолетних попрошаек – вот к чему привела неограниченная власть в руках ничтожества. Наша страна не заслужила подобного наплевательского отношения. Столица должна обрести достойный вид.
Мы с вами уже сделали немало, разогнали мерзкую клоаку, изгнали воров и скупщиков краденного. Но этого недостаточно. Впереди у нас нелёгкое, переломное в судьбе страны, в судьбах каждого из нас время. Всем нам придётся потуже затянуть пояса и засучить рукава.
Зато мы вычистим бывшее Подбрюшье, это гнездилище  порока, мы выстроим на месте грязных бараков добротные дома для людей среднего достатка. Мы расширим и выпрямим дороги, мы выкинем на свалку нищенские хибары, сараи и хламовники, портящие лицо нашей прекрасной столицы. Мы заново отстроим дачи на Песках, пустыри превратим в сады. И мы наконец-то снесём Горелую Башню, сметём с лица земли это уродство, это воплощённое убожество, вырвем саму память о злобном колдуне и чернокнижнике, вырвем, как вырывают гнилой зуб! И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. И тогда гармония и порядок воцарят в нашем городе. В нашем государстве.
Жидкие рукоплескания были ему ответом. И восторженный крики тех, кому велено было изъявлять восторг, поглотила тишина.
Не этих слов люди ждали, не они были им сейчас нужны.

                * * *
     Крысы ушли в свои норы, но достаток так и не вернулся в человечьи жилища. И не было у виртенбуржцев уверенности в завтрашнем дне.
Как быстро уютная квартирка фрёкен Кнопс превратилась… Больно было даже думать, во что она превратилась. – Битая посуда, ломанная, обгрызенная мебель,  рваные занавески… справиться со всем этим хаосом фрёкен Кнопс не умела, у неё просто опускались руки, на плечи неподъёмным грузом наваливалась усталость. 
Милые вечерние встречи за чашечкой ароматного кофе превратились в печальные посиделки усталых, потерянных людей. На стол, сиротливым подобием угощения, хозяйка выставила четыре щербатые чашечки с непонятной горькой жижей и настоящие ванильные сухарики – роскошь по новым временам.
Гости молчали, потому что не знали, о чём говорить. Но вот герр Питерссен решился и, сбавив голос до шёпота, произнёс: –  То, что я сейчас скажу, я скажу только вам. Никому больше я не могу этого доверить. – Оказывается, эти самые охотники, те самые, что выдавали себя за спасителей и опору,  что именно они похищали детей! Да-да-да, буквально вырывали младенцев из рук родителей! Всё, что люди рассказывали про Детские казармы, оказалось правдой. Только на охотников никто и подумать не мог. Мало того – они и нашу королеву пытались похитить, но умница Фритти тайно вывез её туда, куда длинные руки кошкобоев не могли дотянуться.
Кто они такие, эти спасители? Почему когда мы голодны, они сыты? Кто они – наглые, лощеные, ни во что не ставящие нас, коренных виртенбуржцев? Как случилось, что они стали хозяевами над нами? Где бы они ни появились, мы безропотно уступаем им дорогу.
Наверное, надо молчать. Но я устал молчать. Я не могу забыть, что только вчера вполне достойно жил, мог позволить себе красиво одеваться, баловать себя вкусной едой. Мог купить свежайшие эклеры или бутылочку шоколадного ликёра, идя в гости. А теперь?
Как хорошо нам жилось прежде! Ради чего нас этого лишили ? Неужели это навсегда? Неужели мы больше не будем жить по-человечески? –
Горло пережало спазмом. Он хлебнул из чашки подслащённой бурды. Скривился.
– Представляете, сын моего коллеги, такой чудный добрый мальчик, связался с этими. А так как знает он меня с малолетства и смотрит как на любящего дядюшку, то порой делится своими маленькими житейскими радостями – то ржёт, как дал жару старой карге, торговавшей цветуёчками, и как та цветуёчки потом из лужи вылавливала и сопли по грязной роже развозила. То хвастает как прижал в углу зазевавшуюся девчонку, а её парень обделался от страха.  Жаль, девка вырвалась, ну да и шут с ней, на его век этого добра хватит.
– И вот  я… –  Я ведь нормальный человек? Я, ведь всегда считал себя порядочным человеком. – Я стою чуть не навытяжку перед этим милым мальчиком, слушаю его откровения и, заискивающе улыбаясь, подхрюкиваю.
Вот так я узнал о себе, что я трус, жалкое ничто, что боюсь этого милого, росшего на моих глазах юнца, до холодного липкого пота боюсь.
А ещё… Ещё… Вчера хозяин собрал нас для того, чтобы объявить, что магазин наш разорён и закрывается. Вот так.

                * * *
     Резкие, тревожащие перемены ощущались не только в Виртенбурге.   От края до края Северного королевства словно опускалась мгла, что-то неуловимое и непонятное лишало людей надежды и отнимало силы. И снова как два года назад шёпотом звучало ненавистное: –  Нихель.
И на Юге, в той же Месхе, тоже были попытки прорыва, шло зыбью пространство и бессмысленное озлобление наполняло сердца.
Истончались нити земные и время отпущенное истончалось, и грозящее виделось неизбежным.
Но прорывался сквозь заморачивающую тьму чей-то настойчивый голос: – За руки, друзья! Каждый из нас опора этого мира! Круг, держим Круг!

     Снова и снова Элис открывает книгу, вчитывается в руны, вглядывается в яркие картинки. Что-то выписывает в тетрадь. На подхвате, сменяя её, давая ей заняться другими, не менее важными делами, просто позволяя хоть немного отдохнуть, дежурят её ученики – все четверо.  Да нет, не ученики –  подмастерья, а в чём-то уже равные рядом с равной.

     Элинор буквально мечется между Севером и Югом. А как иначе, если она – одна из тех, кто возглавляет координационный центр Сопротивления.
И даром такая нагрузка, конечно же, не даётся. Вот, в который уже раз, пройдя переходами зазеркалья, она тряпочкой сползает в кресло и просит дать ей отдышаться и не спрашивать ни о чём десять минут.
– Ровно через десять минут я готова буду отвечать на все вопросы.
– Мам, так нельзя, ты себя совсем не жалеешь.
– Я себя прекрасно умею жалеть. Когда обстоятельства это позволяют. Всё, я просила помолчать.
Элис старалась не глядеть на мать, но не могла не замечать как запали от чрезмерной усталости глаза, как словно пеплом обметало губы, как сбивается дыхание самого близкого, самого родного человека. Элис буквально была готова взорваться, но отлично понимала, что её не услышат.
– Всё, я готова к разговору.
Но, не к разговору об отдыхе –  вот уж чему сейчас не время и не место.
– С тобой говорить бесполезно!
– Бесполезно. Ты же знаешь, я не отступлю. Хильда вскормила меня своим молоком, а, значит, передала мне свою стойкость, своё упорство и своё упрямство.
А теперь к делу – Ну-ка, внучек, дай-ка мне стёклышко, которое вы называете компасом. Давненько я не пользовалась голубым диском! Впрочем, даже я не знала толком для чего он предназначен. Но спасибо Эзре, перелопатив старые рукописи твоего деда, он умудрился докопаться до сути.
Голубой диск лёг в протянутую ладонь: –  Ну, покажи, родной, на что ты способен! –  и стекло отозвалось, оно слегка потеплело, золотая стрелка медленно закружилась в глубине. Сначала еле слышно, потом всё набирая и набирая силу стала наполнять комнату идущая из этой глубины звуковая волна. Словно загудел туго натянутый бубен. И какие-то нити, незримым коконом оплетающие этот мир, слагающие его опору и защиту, откликнулись, вторя этому гулу. И где-то далеко над суровым холодным морем отозвался сторожевой колокол.
 Прекрасно! – пальцы сжали стекло и звук смолк успокаиваясь. Но сила, вызванная им никуда не делась. –  Я, с вашего позволения, заберу эту игрушку.
Вот теперь мы сможем объединить в единое целое все детали системы защиты: – капурёшек, щиты, мембраны, нити пряжи, рыбок, да мало ли всего у нас есть. Объединить сопротивление Севера и Юга, Запада и Востока. Теперь мы готовы к битве.

    У Мартина в его уютном особнячке народу прибавилось – приехали, как на голову свалились, оба сына с невестками. Детей малых бабушке Элине подбросили, а сами в ополчение – воинами и пряхами, пусть не самыми умелыми пряхами, но и такие годились – котов вычёсывать да пряжу сучить.

Самого же хозяина  редко теперь можно было увидеть дома – некогда. Некогда!
Дворцовая кухня на время перешла на походный режим, и Мартину срочно пришлось переналаживать свою епархию с дворцовых разносолов на простые каши и похлёбки. С фарфоровых сервизов переходить на жестяные миски-плошки-поварёшки. Потому что некормленный солдат много не навоюет. Ну а заодно, надо бы и простых горожан подкормить, а то ишь как народ отощал.

И на Мельнице стало людно. Объявилась Труда и сразу же по праву старшей взяла в оборот всё ещё не оттаявшую малышку-фонарку, а по праву младшей Иду, и не давая им опомниться потащила смотреть аистиное гнездо, кормить крольчат и гладить кошку. Конечно же Труда приехала не одна, с родителями. Видимо не зря гудели струны, не зря проснулся колокол – воины, лекари, пряхи, да просто неравнодушные люди услышали этот зов. Примчался и Йен-Дылда с братом. А с ними вместе Грете – хоть ненамного да поближе к дочери.

Гудит огонь в плавильных печах, переплавляет шихту  в тягучую массу. Стеклодувы колдуют у смотровых   окошек.
Бидоны с жидкой основой развозятся по ключевым местам.
Капурёшки вьются в воздухе. Тянутся пёстрые стайки в сторону Башни.


                * * *

     Заморыш прочно вписался в новую жизнь и всё бы прекрасно, но что дальше? Когда-нибудь, и вероятно, совсем скоро, эта странная война закончится, и надо будет вернуться к жизни мирной. Но не возвращаться же ему к прежнему. Йошка поймал однажды паренька – А ты что такой кислый?
– Да так, мелочи.
– Ну, если мелочи, то бывает. Слушай, вот что хотел я спросить – что у тебя за имя такое – Заморыш? Не подходит оно тебе.

Заморыш и сам ощущал, что царапает слух эта кличка. Есть в ней что-то презрительное. Но как ни пытались новые друзья придумать ему новое прозвание, оно соскальзывало как шелуха.
– Скажи, а почему бы тебе не остаться Томасом?
– А ты знаешь кто меня так окрестил?
– Мало ли кто окрестил когда-то, важно кто тебя так называет сейчас. Вся Гавань тебя знает как Томаса, Так пусть будет Томас.
Ты сразу не отвечай, ты поверти в голове, подумай. Погоди, это ещё не всё. Вот такой у меня к тебе вопрос – ты и впрямь все ходы-выходы  Подбрюшья облазил? Там же такие щели – не извернуться.
– Кому не извернуться, а я хоть в бутылочное горлышко ввинчусь. Хоть по потолочной балке кувырком пройдусь. Не веришь?
– Отчего не верить, сам вижу. Вот что, а что ты скажешь, если я позову тебя к себе в ученики?
Заморыш подумал, что ослышался.
– Что молчишь? Не в восторге от предложения? Ну, тогда считай – я ничего не говорил.
– Не в восторге?! Я?! Да я охре... онемел просто. Я о таком и мечтать не смел!
Я ведь и вправду тощий, гибкий, я ловкий как циркач, я в любую трубу пролезу и даже уши не застрянут.
Заморыш все ещё не верил в своё везение.
– Понимаешь, приятель, ты верно уже понял, что трубочист трубочисту рознь? Если бы я просто трубы от сажи прочищал, мне бы любой недокормыш с улицы сошёл в помощники. Для этого и особого ученичества не нужно. То, что ты щуплый, что гибкий, конечно, важно, но гораздо важнее, что ты наблюдательный и сообразительный, что умеешь находить выход там, где тебе, казалось бы, выхода не оставили. Что верен друзьям. Ну, а раз беру я тебя в ученики… Жить, я понимаю, тебе сейчас негде, не к дядюшке же возвращаться. Как смотришь на то, чтобы подселиться ко мне, в Голубятню? Думаю, моя хозяйка будет рада новому постояльцу.
Ну, а завтра с утра, если обстоятельства позволят, возьму я тебя на крышу прогуляться.

     Следующее утро выдалось на редкость сухим и солнечным. Серебристые крылатки ясеня и клёна кружили в воздухе.  Заморыш стоял на крутом черепичном скате. Стоял рядом со своим кумиром. А внизу расстилался город, внизу теснились кирпичные стены и крытые черепицей крыши соседних домов. Йошка сказал, что сейчас его ученик похож на взъерошенную печную галку. «Ученик!» – бывший карманник и поверить не мог в такое счастье! И ведь не он напросился, Трубочист сам предложил взять его в ученики! И значит теперь они вдвоём будут бродить по городским крышам. И Йошка раскроет перед ним все тайны своего ремесла.

                * * *
     После того как из казарм освободили детей, фрёкен испарились, словно их и не было здесь никогда. И совершенно внезапно выяснилось, что бравые охотники не спешат лезть под пули  и не рвутся в бой. Да и в дворцовые казематы или, того хуже, на виселицу, по обвинению в измене попасть не хотят. Так что  Верховному Протектору пришлось надавить на своё войско, чтобы не дать ему разбежаться. Сильно надавить.

– Я разочарован в вас, вы сдали казармы фактически без боя. Разбежались, словно мелкое жульё при виде стражи. Завтра я соберу всех, кто верен мне и отечеству. Завтра мы выкурим колдунов и их прихвостней из города. Завтра мы покончим с портовой вольницей и снесём наконец с лица земли ПроклЯтую башню!
А крепкие парни в крепких башмаках слышали другое:
– Только посмейте, только попытайтесь вырваться из моей хватки! Вам даже воображения не хватит понять, что я с вами сделаю!
И этот страх оказался сильнее страха перед виселицей.
Ну и главное –  тот, за кем стоит такая невероятная пугающая сила, не может не победить.

                * * *
–  И это моя армия?! Эти суслики, кидающиеся в норы, едва на них прикрикнешь –  моя армия?!
Руперт с негодованием глядел на свою тень, на безмолвно соглашавшегося с каждым его словом Ульриха. Глядел так, будто именно Ульрих виноват в том, что произошло.
–  Что ж, я на них и не особо рассчитывал. Найдутся и другие карты в моём рукаве. Ах, милый Фритти, скоро, очень скоро ты узнаешь, что это за карты. Ты ведь так уверен в своих доблестных солдатиках, готовых за своего государя хоть в огонь, хоть в воду? В благородстве боевых офицеров? Ты свято веришь их верности воинской присяге?
А вот я верю, что среди всей этой шушеры всегда найдутся те, кому плевать на красивые слова, кто не прочь погулять на вольных хлебах.
Те, кого обошли наградой или чинами, те, кому-то рожа твоя не по нраву.
Я пальчиком поманю и побежит присягнувшее тебе войско под мои знамёна.
Ну и забывать не стоит, что Виртенбург наш – не самый благополучный городишко, что это порт, где испокон веку гнездятся контрабандисты и прочее отребье. Так неужели не найду я из кого сколотить пусть не армию, но хотя бы банду?
Эх, Ульрих фон Непоймичего, только ты и умеешь, что щёки надувать. Надо бы поручить тебе это дело, да разве ты справишься? Нет от тебя толку. Ни от кого из вас, ничтожеств нет толку!

                * * *
     Придворная жизнь хорошо развивает нюх на грядущие неприятности. Ульрих, по самолюбию которого в очередной раз прошёлся Руперт, день ото дня всё чётче понимал, что новоиспечённого Штатгалтера  стало заносить невесть куда, что кончится всё, что он затеял, погано, и вряд ли от этого поганства удастся отмыться. А значит, надо бы рядом с Рупертом меньше физиономией светить. А лучше и вообще драпануть отсюда пока не стало поздно.
Так что на следующий день невзрачная с виду карета без гербов и позолоты, простая крепкая дорожная карета, выехала через южные ворота из Виртенбурга.
Бумаги на имя Грехема Стауна, отставного почтового служащего, были готовы заранее. Деньги на это и ещё на несколько имён были переведены в разные банки. Все документы, порой очень любопытные документы, те, что могут оказаться дороже золота, давно переправлены верным людям через других верных людей.

                * * *
     В холодном, так и не ставшем для него уютным, доме Карл Якобсен строчил и строчил свои донесения, весьма важные, как казалось ему донесения, – о том, что неподалёку от «наблюдаемого объекта», именно так Клячник в своих отчётах именовал Эзру, кто-то выкупил ещё один дом. Что выгребли мусор, навели такую чистоту, что аж окна засверкали, и всё это в какие-то невероятные сроки. Что люди вокруг суетятся словно муравьи, что-то отволакивают, что-то приволакивают, нескончаемым потоком в двери пропихивают кровати – это ж зачем нужно кому-то столько кроватей? –  шкафы, тумбочки, столы. На кровати затаскивают матрасы, матрасы застилают белыми простынями… Неспроста всё это. Неспроста.
Встревоженный Клячник слал записку за запиской, но Хозяин молчал. Хозяину явно было не до всякой мелкой сошки. Наверняка он уже и думать забыл о каком-то там Диррксене. Днём и ночью мысли о том, что его попросту бросили за ненадобностью, что попади он в неприятную историю, никто не озаботится его выручать, не давали Клячнику покоя
Поэтому когда среди суетящихся вокруг работяг он увидел белобрысую девчонку, а за ней и остальных мартиновых змеёнышей, он понял, что надо вот прямо сейчас, не откладывая, умотать куда подальше где его не знают. Не на ту карту он, глупец, поставил. Пусть Руперт сейчас на вершине, а лучше чтобы сейчас никто его с Рупертом не связывал. Найдёт он где отлежаться, а там видно будет.

                * * *
На Мельнице Фритьёф прощался со своей королевой – когда ещё он может выкроить минутку и вырваться сюда.
– Как ты тут, родная?
– Представляешь, хорошо. Даже замечательно. Я научилась печь пирог с яблоками, мариновать капусту и заплетать косички маленьким девочкам.
– Я говорил тебе, что ты у меня самая лучшая на свете?
– Значит, завтра всё начнётся? И завтра всё решится?
  Не волнуйся за меня, Фритти, я справлюсь. Мои прабабки могли управлять драккаром, если в том была нужда. Бывало, что рожали в море и крестили дитя морской водой.  Я сумею. Я выдержу.
И ты справишься. Ты просто не можешь не справиться.
У каждого из нас своя битва.
Обняла мужа, кота  крепко прижала к груди. – Берегите друг друга!

      
                * * *
     «Битва при огородах!» –  такое и произнести смешно! А ведь именно она может стать первой схваткой кровавой междоусобицы если сейчас не окоротить распоясавшихся погромщиков. Наверное правильно что не его Круг поставил руководить обороной Башни. Он бы под горячую руку наворотил дел.
Дай ему волю, он двинул бы на озлобленную толпу совсем другие силы, реальную армию, хорошо обученных и вооружённых солдат, которые стёрли бы с лица земли человекоподобную пену. Он не мог смотреть на исходящих ненавистью тварей как на людей, как на обманутых обывателей, которые когда-нибудь ужаснутся своим поступкам. Он не верил, что слепые прозреют.  Разве сможет он когда-нибудь простить тех, кто травил и запугивал Сигрид, кто швырял камни в её карету и вопил: «Смерть ведьме!»? Кто кричал: – «Фонарок на фонари!» Простить тех, кто превратил его прекрасный Виртенбург в помойку. Тех, кто разбудил в нём звериную ярость, ярость, с которой он, он, с младых ногтей приученный держать свои чувства в узде, не в силах совладать. Ну а раз так, нечего лезть в полководцы, Ларс лучше справится с этой задачей, сегодня место короля  среди простых рубак.

     Сколько же народу умудрилось разместиться на крохотном клочке поросшей бурьяном земли!
Пока ещё здесь на Аптекарских огородах царят запахи осенней стылой земли, сухой полыни и прелой листвы. Но скоро, очень скоро, этот мирный запах сменится тяжёлым запахом крови, железа и пороха.

Зелёный штандарт, наискось перечёркнутый чёрной полосой развевался над головой Верховного Штатгальтера. И точно такое полотнище реяло над его  разномастным воинством, зелёные повязки красовались на рукавах его верных сподвижников. И пусть нужны они были чтобы не перепутать в бою своих с чужаками, каждому из пришедших на святую битву эти повязки виделись символом причастности к великой цели.

Вот она решающая минута!
Скоро вся эта масса двинется вперёд повинуясь его, Руперта, слову, его жесту. Стенобитные машины поползут к обгорелым стенам, чугунные пушки займут заранее выбранные позиции и пушкари встанут у лафетов.

Руперт никогда не позволял эмоциям управлять собой, -- это базовое умение находящегося у власти или близкого к власти. Он гордился тем, что в любой обстановке способен оставаться трезвым человеком, опытным кукловодом наблюдающим за эмоциональными срывами и подъёмами наивных, верящих в праведные лозунги и гнусные сплетни дураков. Да, дураков – разве мог игрок иначе глядеть на эти, дёргающиеся по его воле,  фигуры?
И вот теперь он с удивлением почувствовал, как тёмная, мутная волна каких-то страстных желаний подхватила его и вытряхнула из мозгов всю сухую логику, весь здравый скепсис. Ослеплённый и оглушённый, он всей кровью, всей страстью отдался упоению предстоящей битвы, предчувствию близкой победы. Видимо, не бесстрастен оказался его хозяин, а то, что владело сейчас Нихелем, передалось и носителю артефакта.
И неожиданно для себя самого он проорал:
– Вперёд, мои воины! На штурм!

И, повинуясь его воле, толпа, бессмысленная в своей ненависти и своей ярости, попёрла вперёд.

– Здесь, в этой гнусной башне свили гнездо враги нашего народа! Здесь засели злобные колдуны, натравившие на нас полчища крыс, колдуны, похитившие наших детей! Так обрушьте карающий меч на это логово! Предайте его очистительному огню!
Теперь за лязгом металла никто не слышал выкриков штатгалтера, но злоба хлещущая из него наполняла сердца людского стада.


                * * *
     Йен, неожиданно для себя оказался в самой гуще схватки. Он был уверен, что его дело лечить, перевязывать, спасать. Но само собой получилось, что ему пришлось взяться за меч.  Он видел как рядом с ним мальчишка, паренёк чуть моложе его самого, упал с перерезанным горлом.  Как кровь толчками хлестала на землю, как стекленел взгляд. Видел как здоровенный мужик осел в грязь, а рядом в грязи валялось то, что прежде было его рукой. Видел как рвало, выворачивая наизнанку парня понявшего что вот сейчас он убил человека. Всё, что происходило вокруг, Йен видел очень чётко, но как бы отгораживал от сознания прочной плотиной, – не время сейчас задумываться, не время предаваться боли и скорби, а время ощущать себя единым целым с мечом, время рубить, колоть, замахиваться и уворачиваться. Не зря прошёл он выучку у Бьёрна, когда-то успевшего вволю навоеваться. Потомственный коновал, зверий лекарь, получивший от Хранителей дар жалеть и лечить, не жалел никого из пришедших сюда убивать и рушить. А жалел лишь о том, что не сможет вернуть к жизни того мальчишку.
.
     Гийом сражался рядом с Андерсом. Хорошо успел погонять их Ларс и оружие выбрал каждому по руке. Они кидались в атаку, прикрывая друг-друга, отбивались, стоя спина к спине.
Ильзе накладывала жгуты и шины, перевязывала, помогала санитарам переправить  раненых в организованный тут же полевой госпиталь.
В самом госпитале Метте ассистировала Элис на срочных операциях. А за соседним столом Элинор подавала ланцеты и зажимы Эзре.
Михаэль на пару с Йошкой налаживал и укреплял щиты внутри Башни, а Ивар и Томас (теперь только Томас, и не иначе), по праву учеников, были у них на подхвате.

     Фритьёф не понимал, что с ним происходит, –  многие считали его мямлей и рохлей, да и сам он был убеждён, что потомки будут вспоминать о своём государе как о Фритьёфе Трусливом или, если мягче, Нерешительном. А вот сейчас словно прорвалась внутри него запирающая дамба . Нет, не ярость исходила от него в бою, а ледяное спокойствие. И почему-то именно это спокойствие внушало противнику ужас. А рядом с королём, в единой с ним спайке, летел в бой огромный котяра серого дворового окраса. И когда эти двое врубались в орущую и опьянённую злобой толпу, та расступалась в страхе.
Всё это  войско штатгалтера, весь этот городской и портовый сброд, предводительствуемый охотниками привык нападать в подворотнях, устраивать свары и драки, чужая кровь не останавливала их, но своей проливать никому из них не хотелось.
Был среди этой швали и  костяк хорошо обученных наёмников. Пришлось Руперту не поскупиться и раскошелиться на услуги тех, для кого было неважно чего ради они пойдут убивать  или умирать. Они выбрали такую профессию и считали её ничуть не зазорней любой другой.
Вот одного из таких ландскнехтов в пылу боя и вынесло на Фритьёфа.
Момент узнавания и кривая ухмылка:
– Ба, какая встреча! Надо бы расшаркаться, да спину что-то ломит.
Сшиблись мечи. Оба устояли. Оценили силу и умение противника, прошлись кругом, отвлекая, выманивая на ошибочное движение и вновь рубанули с замаха.
– Ай-ай-ай, разве подобает венценосной особе скрещивать меч со всяким отребьем?
– Ничего, думаю, я не уроню королевского достоинства, если вмажу по роже вору и бандиту!
– А ежели вор и бандит вмажет по роже столь драгоценной особе?
– Ничего, я мужик крепкий, переживу.
Кот затаился рядом, пока не вмешиваясь, но был наготове.
Потом Фритьёфу стало не до словесной перепалки, потому что разглядев, что короля связал этот поединок, на него кучей набросилась ближняя шушара.
Тут уж Матиас рванул на помощь, он вцеплялся зубами в ненавистные морды, он в четыре лапы полосовал двуногих крыс.
Фритьёф то  наступал, то отбивался, Матиуса отбросили ударом меча, самого его с размаху огрели какой-то железякой по голове, всё вокруг вмиг поплыло и почернело и кровь из рассечённой брови залила глаза. Он держался из последних сил, но силы были на исходе.
И тут, неожиданно для самого себя, матёрый наймит, с криком: – «Да что ж вы, падаль, всей сворой на одного!» – сорвал с рукава зелёную повязку и задвинув раненого за спину, встал на его место.
Воины Круга уже прорывались на помощь и свора, поняв, что от неё сейчас мокрого места не оставят, кинулась врассыпную. «Вояки!» – ландскнехт проводил «смельчаков» презрительным свистом. Отвлёкся, не успел увернуться, и грудью словил брошенный кем-то нож.
Уже оседая на землю, криво усмехнулся: – Нелепо! Как нелепо, умереть не от благородного железа, а от какой-то ржавой дряни. – Закашлялся. Изо рта потекла кровавая струйка.
– Не, грусти, Фритти, когда-нибудь это должно было случиться.
– Помолчи, тебе нельзя много говорить…
– Брось, всё мне сейчас можно. Должен же я выговорить свои последние слова.  Я хочу, чтобы ты знал, ты отлично умеешь драться, ничуть не хуже меня. А я не последний в своём деле. – Он зашёлся в кашле, давясь красной пеной. – Я  этим боем доволен. Всё как надо. – Надрывный кашель снова не дал ему говорить. – Да, нас ведь так и не представили друг-другу. Меня зовут Эспен. Звали. Если запомнишь, выпей за помин души старого вояки. А не запомнишь, просто выпей.


                * * *
     Осаждающие уже прорвались под самые стены Башни. Но, в то же время, небольшой отряд защитников умудрился пробиться к подножию холма, с которого Великий Вождь наблюдал за сражением. Руперт глядел на мельтешащих внизу человечков: – смешные, глупые мошки. Кто они такие, чтобы противиться его воле?!
Предчувствие торжества пьянило, словно крепкое вино, окрыляло, возносило над миром. – Он,  Руперт фан Ютгенсвах, Верховный Штатгалтер, властелин и хозяин этой земли. Идущая от камня сила переполняла его, набирала мощь, хлестала наружу. Сейчас, сейчас все эти людишки, что осмелились противостоять ему, погаснут, словно свечи на ветру, потеряют волю и надежду. Подобно выброшенным на берег рыбам, они будут глупо разевать рты, пытаясь сделать хоть единый вдох. И не смогут. Они обречены!
Но эти ничтожества почему-то не хотели считать себя обречёнными – кто-то из них, прохрипел, пытаясь докричаться хотя бы до стоящих рядом: – Берёмся за руки. Круг! Образуем круг!
И люди, – люди, а не человечки и не мошки, – вторя ему, зашептали серыми непослушными губами: – «Круг!» –  Преодолевая непомерную слабость, протянули друг-другу руки, пытаясь сцепить обессилившие пальцы. – «Круг!» – И воздух вернулся, распрямляя измученные лёгкие. Приглушилась боль, рвущая рёбра. Жаль, он был слишком мал перед прущей давящей силой этот Круг, потому что там на подступах к Башне, кипело сражение. Помощи неоткуда было ждать и долго им не выстоять.
Но когда тёмная волна снова всей своей мощью обрушилась на смельчаков, кто-то возник за их спинами. Кто-то знакомый, невидимый, но угадываемый начал смыкать вокруг первого кольца ещё одно. Размытое и призрачное. Пришедшие на подмогу взялись за руки, и словно стали плотней. Кто это? Вот этот мальчишка уж не таинственный ли Белый Ганс? А этот, совсем ещё не старый, чем-то похожий на Ги воин, уж не гийомов ли дед?  А рядом какие-то совершенно незнакомые люди – мужчины, женщины, дети. Их всё больше и больше. Среди них выделялся сухощавый старик в мантии, какую некогда носили учёные мужи, – не сам ли  это Хозяин Башни?
А рядом, у их ног  ещё одним призрачным кругом встали десятки дворовых и домашний кошек и собак. Среди них – и его невозможно не узнать –  белоснежный пушистый Митусь.
И чем шире и плотней становился этот тройной круг, тем явственней слабела хватка у того, кто уже видел себя победившим.

А когда неожиданно раздался тяжёлый набатный гул колокола, когда этот гул  простёрся над песками, над Аптекарскими огородами, над Горелой Башней, когда этот гул расширился, и поплыл над крышами Виртенбурга, над свинцовыми водами северного моря, над деревнями и пашнями, над лесами и озёрами,  Руперт дрогнул, и ликующая усмешка слиняла с его губ. И камень на груди обжёг кожу, и рёбра, и плоть, обжёг до самого сердца ледяным, смертным холодом. И ужас, смертный ужас охватил вершителя человеческих судеб когда он ощутил как камень потянул силу из него . Из него, Руперта, единственного, непобедимого и неуязвимого. Так же внезапно этот жуткий холод отпустил и голос в голове проскрежетал: – Брось этих, сейчас не до них! К Башне! Ты должен уничтожить Башню!

И неведомой силой швырнуло Руперта к подножию прокопчённого каменного монстра.
Туда, где шла битва. Жаркая и беспощадная.
Во главе жаждущей погрома орды он ворвался в ощерившийся битыми камнями зев Горелой Башни. Внутри огромной круглой залы не было ничего, кроме опалённых бушевавшим здесь некогда огнём, руин. И только на недостижимой, казалось бы, высоте замкнутым кольцом были укреплены огромные щиты из непонятного материала. Более всего эти щиты напоминали зеркала, однако их поверхность ничего не отражала, лишь в глубине таинственного зазеркалья мерцали и переливались потоки лунного света. А над ними куполом вставала серебряная сеть,  словно росой, усеянная мельчайшими зеркальными каплями.
В голове Руперта прохрипело:
– Немедленно сорвать! Разбить! Уничтожить!
И Великий Штатгалтер во всю мощь своих лёгких выкрикнул:
– Моё победоносное войско! Мои бесстрашные воины! Мы здесь, в самом логове беззакония и колдовства. Так обрушим на него весь праведный гнев, всю силу нашего оружия. Пусть заговорят пушки и катапульты! Пусть заработают пики и абордажные крючья! Эти колдовские декорации должны быть уничтожены! Мерзкая паутина сорвана!
Ответом ему было громогласное «Ря-а!» Ряв раззявленных в азарте глоток отразился гулом и эхом от почерневших камней, ударил по зеркальным щитам и словно разбудил их.
По серебристой поверхности прошли волны и уплотнившись, свет сфокусировался на произносящем пламенную речь полководце.
Вернее на невзрачном камне, висевшем у того на шее. Камне, выбившемся из-под сюртука. Камень этот излучал такую ненависть, такой запредельный холод, что даже отпетым охотникам стало не по себе.
Весь этот холод, вся злоба обрушилась на щиты, пытаясь продавить, сокрушить, разорвать. Щиты гнулись и пружинили, но не поддавались. И так раз за разом, раз за разом.
Затем наступила недолгая пауза, словно камень вслушивался в наступившую тишину, словно собирался для  решительного, сокрушительного удара,  и … Нет, новой штормовой волны  не последовало. Зато внезапно Руперт с ужасом ощутил, как артефакт снова потянул силы из него. Из своего проводника и верного приспешника! Из его жил, костей, мозга. Ощутил, как что-то выворачивает его нутро наизнанку, вымораживает сердце.
Он попытался выкрикнуть какую-то команду, но вместо слов из его горла вырвался еле слышный сип.

Спасители отечества и борцы со скверной неожиданно осознали, что нужно срочно бежать отсюда, бежать, побросав пушки и катапульты. Осознали, но не могли двинуться с места.
Ноги словно примёрзли к полу.
То, что происходило здесь и сейчас на их глазах и было истинной, решающей битвой.
Всполохи и молнии метались где-то в вышине. Языки серого тумана ползли по стенам и рвались не касаясь зеркал.
– Уничтожить! – наконец сумел прохрипеть Руперт. – Да разверните же эти чёртовы катапульты!
Камень теперь вот именно что камнем висел на его шее, он  рос, превращаясь в увесистый булыжник, грубела верёвка. Руперт пытался стоять прямо, как и подобает полководцу, но непомерная тяжесть пригибала его к земле.  Потом словно маятник качнуло, и сила вернулась, хлынула в его жилы, чёрным огнём вспыхнула в мозгу. Руперт, обретая мощь и твёрдость камня, уже не гнулся,  ему ничего не стоило нести на себе осколок тьмы.
Невольные свидетели происходящего скорее не увидели, а почувствовали как ударная волна обрушилась на световой круг.
У всех заложило уши, а у кого-то из ушей и ноздрей потекли алые струйки.
По зеркалам прошлась рябь, но с места ни одно не сдвинулось.
Новый удар по зеркалам и победоносное воинство рухнуло на колени. А зеркала? – Зеркала дрогнули, в их глубине как в лупе под острым потоком света, возникли и сжались до ослепительно-режущего состояния, до яркой фокусной точки, лучи. И каждый из этих лучей, обведя толпу пришельцев, нашёл главную цель и ударил в камень, куда-то в самую его сердцевину .
Камень завибрировал, по нему пошли, углубляясь, трещины. И внезапно грозный артефакт осыпался даже не песком, не пеплом, а тем, что нельзя именовать иначе, чем «ничто».
Нет, это происшествие никому не бросилось в глаза, поди разгляди такую мелочь. От другого зрелища войско, меченное зелёными повязками, не могло оторвать взгляда: – Похожий на собственную статую Руперт, внезапно тоже стал покрываться трещинами. Раздался треск, что-то лопнуло, и тот, кто видел себя человечьим повелителем,  владыкой судеб людских, осыпался бесцветной пылью. Словно и не существовал на свете такой Руперт фан Ютгенсвах, Верховный Штатгальтер  Нордланда.
Налетел ветер – Откуда он только взялся? – и смёл всё как мусор, поднял над городом грязным комом и унёс далеко в море: – Про-очь! Прочь!

И, почувствовав, что их никто больше не держит мёртвой хваткой, бесстрашные парни в крепких ботинках кинулись бежать отсюда, пока с ними не произошло того же, что и их хозяином.

                * * *
     Забежим немного вперёд:
Поняв, что ни штатгалтер, ни их власть над зашуганным обывателем не вернутся, парни в крепких ботинках на ходу переобулись. В чём их можно уличить? В том, что поверили негодяю? Зря на них сейчас всех собак вешают. Невесть в чём обвиняют. – Не они это были, это кто-то другой. Давил, жёг, калечил. Кто за руку их схватил? На самом деле они кошек и старушек спасать кидались,  бездомное зверьё подкармливали. И не надо на них поклёп возводить – так ведь весь город обвинить можно. Все кричали. Все одобряли. А сами Вы? Если не одобряли, то молчали. Мы зависимые люди, нам сказано, мы делаем. И если винить нас, то и вас надо судить по той же мерке.

     Прошла пара месяцев. В Виртенбурге всё ещё было не особо уютно и довольно голодно, и всё же жизнь менялась день ото дня.

Вдоль центральных улиц столицы, на всех площадях, едва начинало темнеть, вновь зажигались фонари, придавая городу нарядный, праздничный вид.
Во всю работали полевые кухни, так что без горячей похлёбки, которую народ моментально прозвал «королевской», и ломтя свежеиспечённого хлеба не оставался никто. Из деревень в столицу потянулись подводы с крупами, мукой, мясом, рыбой. И государев надзор строго следил, чтобы никто не драл с горожан три шкуры, пытаясь нажиться на чужой беде. Как грибы после дождя стали появляться маленькие кафешки и пекарни, скобяные и посудные лавчонки. Зеленщицы и молочницы спозоранку разносили свой товар. Жизнь потихоньку налаживалась.

      Фрёкен Кнопс торжественно постелила бережно заштопанную скатерть. Расставила уцелевшие после всех перипетий тарелки и чашки, разложила чуть погнутые приборы. Герр Питерссен так же торжественно водрузил на стол  узелок, где укутанная в старый платок, пряталась кастрюлька с густой «королевской» похлёбкой, «девочки» вынули из сумочек по паре кусков свежего ржаного хлеба, и наконец, разве что не под звуки фанфар, фрёкен Кнопс вынесла главное блюдо – подаренный сердобольными жильцами пирог с капустой – настоящую  роскошь по нынешним временам .
– А мы, сударыни, неплохо устроились. Может и вправду что-то начнёт возвращаться к нормальной жизни?
Крысы вот исчезли, а даже если не исчезли, то дальше подпола не суются.
– Люди говорят, её величество все свои драгоценности отдала, чтобы город мог закупить хлеб!
– Рассказывают, что наша королева, несмотря на то, что скоро ей рожать, помогала перевязывать раненых!
– Ела из одного котла с простым людом!
– Я слышала, всех похищенных детишек спасли и вернули родителям! Уж никто и не верил, что они живыми найдутся. Значит, и остальное наладится.
– Дай-то хранители! Фритти Безбашенный не бросит свой народ в беде!
– Только вчера мы сухой корке были рады, а сегодня в тепле сидим, пирог с капустой жуём и кофием ячменным запиваем.
– Я боюсь сглазить, но стучу по дереву, стучу по дереву, мой магазин открывается снова. И я снова встану за прилавок. Люди пообносились, люди хотят хорошо одеваться.

                * * *
    Зима наконец-то пришла всерьёз. Замела, закружила. Засыпала рыхлым крошевом улицы, укрыла невесомым кружевом деревья, нахлобучила пуховые шапки на скаты черепичных крыш. Скрыла всю грязь и убогость, пробудила в сердцах надежду. Белое чудо укутало Виртенбург, превратив его в аккуратный, чистый, почти сказочный город.

А уж на Мельнице воцарила настоящая предновогодняя сказка. Маленькая Мельничиха, Фонарка и Кукольница, вымазанные красками и клеем, мастерили ёлочные украшения. Взрослые, не отставая от детей, что-то вырезали, раскрашивали и клеили. Ну и не забывали при этом о делах более серьёзных. А дел этих накопилось немало. Круг собирался чуть не каждый день и обсуждения затягивались далеко за полночь. Король теперь появлялся здесь чаще чем во дворце. И никуда он не ходил без своего друга и оруженосца — одноглазого Матиуса. Увы, серый разбойник потерял в том бою глаз и ухо, зато умудрился выжить. Впрочем, и Фритьёф разжился тогда шрамом, как сам он говорил -- «облагородившим его простецкую рожу». И ещё он повторял, уверенный, что его кот понимает каждое слово:  – Говорят, шрамы украшают мужчину. Так что мы с тобой теперь красавцы.

     Всё настойчивей звучало, что настало время возвращать тех, кого выбросило неизвестно куда ещё в эмиссаровы времена, в разгар искажений пространства. Надо искать. Надо упорно искать.
И ещё – надо завязывать по всему миру связи, чтобы каждый мог в трудный час протянуть руку помощи, чтобы нигде и никогда Нихель не сумел прорваться в наш мир.


    Михаэль стал всё чаще куда-то уходить через свои зеркала, вот и сейчас он исчез, пропадал невесть где дней десять, потом внезапно объявился на Мельнице. Загоревший, явно чем-то довольный. Приволок огромную корзину с гроздьями спелого винограда – прозрачно-розового, иссиза-фиолетового, нефритово-зелёного.
О делах своих говорить не стал: – Рано, рано ещё что-то загадывать. Вот сгуляю ещё пару разков, тогда и отчитаюсь. Не смотри на меня так, Элинор, ничего я  пока сам не знаю. Я просто ищу. Я ведь не просто так вернулся, я хочу взять с собой голубой диск.
Ну и ещё одно дело привело меня сюда. – Он глянул на Элис озорно и смущённо, вынул из-за пазухи гранат. – Держи, не урони! Там где я побывал, если юноша дарит девушке гранат, значит он признаётся ей в любви и просит стать хозяйкой его сердца и его дома.
– А если девушка вернёт ему гранат?
– Что ж, так тому и быть.
– А если не вернёт?
– Тогда засылают сватов и зовут на свадебный плов всех соседей.
Плов, между прочим, готовить я уже научился.