Голос

                ГОЛОС

  После своего монтажного ранения я надолго приковался к койке. Скопленных на случай деньжат оказалось мало, и я стал распродавать свои вещи. Ну там – хрусталь, посудку, слесарные инструменты.
  И была у меня коллекция стеклянных бутылок разных форм и сортов. Я долго собирал её, ошиваясь по всяким работам, шабашкам, подкалымам. У меня имелось даже заветное место для сбора своего антиквариата – это ресторанная помойка в мотеле Соловьиная Роща.
  Ах, какие раритеты я добывал в свою замечательную коллекцию! Тут и моднявая бутылка в полметра длиной в виде гусарской сабли, которой мог бы рубить польских драгунов сам геройский Денис Давыдов. И коренастая бутыль под видом циркового медведя, оглушительно, с рёвом и смехом стучащего на огромном барабане. Ещё был один шаман северного якутского исполнения, который играл в бубен из кожи молодого оленя.
  Но шедевром моего собирательства стал здоровый стеклянный пузырь, представляющий из себя мужской фаллос – а попросту говоря, половой член.
  О! Это чудо природы! – Я и сам не мелок, кому угодно могу похвастать; но этому образцу мужицкой любовной силы может позавидовать сам огненно-чёрный жеребец, скачущий по степи – бия под ногами ковыль и призывно выкликающий свою обожаемую лошадку. О размерах я умолчу, чтобы не смущать одиноких дам – но поверьте мне, не всякая Екатерина Вторая такого в себя примет.

  Жаль было расставаться со своими стекляшками – да делать нечего, кушать хочется. И я разместил объявление: так, мол – и так: продаётся чудесная весёлая коллекция бутылок, лучший подарок к празднику для милого друга.
  Правду скажу – народ сразу не повалил. Но потихоньку, полегоньку, по натоптанным следам – с перекурами – через пару недель мужики всё скупили.
  Почти. Оставался лишь фаллос. И на каждое моё предложение взять и его впридачу, всякий мне отвечал:
  - Извини, браток, не могу. Если жена увидит такое чудо, и сравнит с тем что есть – то выгонит меня из дому, как несостоятельного мужика. Она ведь мне досталась нецелованной, так пусть и остаётся только в моём владении. –
  Так бы я и забыл про этот достойный образец жеребячьей силы, чтобы потом, когда уже выздоровлю, прицепить к своему фаллосу новую благородную коллекцию.
  Но тут зазвонил телефон. Женский голос:
  - Здравствуйте, молодой человек.
  - Добрый день, милая. -
  Есть на свете женские голоса – а лучше сказать, бабьи – которые я называю утробными, с лёгкой материнской хрипотцой. Это остаток той самой хрипоты, коей баба орёт и стонет во время родов, когда скопившиеся возле врачи и акушерки, как в трёхлитровой банке, кричат визгливо наверх, где стеклянное горлышко – тужься, милая, тужься – а баба выдаёт им вниз – уууу!!! я разрываюсь на части!! отойдите, убьюуууу!
  Да, эти голоса из утробы, из самого чрева. Они обжигающи и яростны своим неутолимым наслаждением, и всегда полны отвагой, чтобы отдаться в любой миг любви. Их ярко-красные, манкие, зовущие губы, и маленькие бледные змеиные язычки, изо дня в день голодны, несыты – и готовы укусить, а потом заглотнуть, кажется, всякое любовное блюдо, сытное яство.
  Если бы мне пришлось улетать во Вселенную – навсегда безвозвратно – то пусть на моём корабле из громкоговорителя вещает именно этот бабий голос, выдающий мне все пустенькие земные новости будто военные сводки Совинформбюро. Я буду точно знать, что теперь без меня Земля задушенно подыхает, глотать и ходить не может, и навечно с сего дня прикована к своим мокрым тающим полюсам словно паралитик к пролежням.
  А коли придётся оказаться в аду, и сжигать свою бессмертную душу бессмертно в огненном пекле – то пусть эта великая баба мне шепчет тихонько сквозь рёв тысяч оглоушенных иссушающих страдательных глоток – терпи, родненький, я с тобой рядом – и я в этом смоляном ужасном котле с ядрёными ядерными чертями, с язвенными кровавыми пузырями на теле, буду упоительно счастлив как нигде ране.
  Вот такой это голос, истинной как бог русской бабы.

  - Простите меня за звонок, но от своих знакомых я узнала, что вы продаёте, - тут она немножко замялась, выбирая выражение покрасивше, - образно говоря, чудо природы в стекле.
  - Аааа. – Я сразу же решил взять быка за рога. – Вы говорите о бутыли в форме полового члена. Верно?
  С той стороны сначала глупо хихикнули, потом стыдливо засмеялись; и я услышал дерзкие женские перешёптывания. Голос мне очень понравился: симпатичный, грудной, с чувством высокого замужества и материнства. А вот шептания стали неприятны; было похоже, что конторские девчата устроили корпоратив, и теперь развлекаются надо мной, как над бедным заказанным стриптизёром. Он и так для них извивается, и этак, желая аплодисментов и поцелуев – а они ему только деньги в трусы суют.
  - Вы там не одна? – спросил я, чтобы прервать эту незатейливую порнографию.
  - Нет. Одна. Это у меня играет музыка, всякая попса.
  Мы немного помолчали, как будто привыкая друг к другу. Словно только что поженились, как птенчики, и теперь у нас первая брачная ночь – а никто не знает, с чего начать.
  - Тогда давайте я вам расскажу об этом подарке. Это просто весёлый сувенир для знакомой семейной пары, которая понимает толк в юморе и не ханжествует на тему любви. В него можно наливать любые спиртные напитки, и поставить на взрослый стол.
  - А вы разве не чувствуете, что в этом сувенире содержится фривольный намёк на какие-то распутные отношения? Ведь любовь зарождается в сердце, а не между ног.
  В строгом голосе мне почудились наставления моей учителки по математике, которая часто мной возмущалась – что умная голова такому дурню досталась.
  - Милая; это у вас, женщин, всё самое прекрасное зарождается с сердца. А мы, мужики, поперву смотрим на жопку и всё остальное – а потом уже сходим с ума. И если телами не склющимся, то душами не сойдёмся. Неужели вы этого не знали?
  - Неееет.
  Я даже с этой стороны слышал как она там растерялась. Ей что-то шептали подружки, уговаривая посмеяться, продолжить веселье; но она почему-то задумалась о серьёзном, и ей стало важно понять меня до конца.
  - Так может быть, я вам расскажу о нас, мужиках – хотя бы на примере себя?
  - Расскажите.
  И я свободно, без стеснения духа и плоти, наболтал ей о том, как в двадцать семь лет впервые познал женщину, полюбил её всем сердцем до жертвенности, до равнодушия к смерти ради неё – и жил ею долгие годы. А потом потерял из-за проклятой гордыни, и стал гулять по замужним сиськам да писькам – словно бы мстя за дьяволом сотворённую меж нами разлуку.
  - Я и сейчас люблю. Только теперь уже другую женщину – зрелой, а не юношеской любовью. В прежней во мне было море страсти, а в нынешней целый океан радости.
  - Юрий, а правда ли что мужчины не прощают своим возлюбленным физическую измену?
  Её голос походил на вкрадчивый шорох маленькой мышки, которая стащила со стола кусочек сыра, и теперь боится что хозяин обиделся, и больше ни крошки не даст. Видимо, эта мышка где-то вильнула хвостиком перед чужим котом – ей страшно, не съедят ли за это.
  - Милая, это истина. Мужик никогда не простит ****ства своей любимой. Он может жить только единственным для неё, но не одним из многих. Поэтому, если случится – то откусите себе язычок, но ни слова любимому мужу, и тем боле подругам. Поверьте мне: ваши подружки такие болтливые и завистливые сучки, что за грош продадут.
  - А вот я бы могла простить мужа, если б это был случайный заскок. Ну помочил кончик, и ладно – от него не убудет. – Она там искренне и светло рассмеялась своей в меру скабрёзной шутке. – Только вот как потом жить с этой грязью? тело-то отмыть можно, а до сердца с пемзой не достанешь.
  - Простить можно – но забыть никогда. Эта боль навеки останется, сжирая доверие. Будете с ним рядом идти, и в голове мысль: ведь случись что – так снова предаст.
  - Вам, мужчинам, легче. – Она горько вздохнула, как будто на слабые плечи прилёг тяжеленный груз.
  - Почему это? – Я удивился, не зная как ей посочувствовать, и в чём.
  - А вы себе всегда всё прощаете. Зато нам, женщинам, даже маленькой шалости извинить не хотите.
  Язычок её уже немного заплетался от выпитого бокала: она словно бы говорила со мной всерьёз, но всё же кокетничала как с призраком, которого больше не увидит.
  - Милая – так поделитесь со мной своими тревогами. Я же чую, что вам надо выплеснуться – даже может быть выблеваться. А я как раз вам чужой, будто помойное ведро.
  Она тихо-тихо шепнула в трубку: - вы моему мужу не скажете?
  - Нет. Запру в сундук ваш ужасный секрет, и ключи потеряю.
  - я влюбилась… Только вы не подумайте, ничего постыдного нет. Никаких поцелуев, обьятий – лишь горячие взгляды. Это со мной в первый раз. Я вообще вышла замуж девчонкой. И теперь боюсь себя, что справиться с собой не смогу.
  - А надо ли?
  Я сейчас уговаривал её как любовник, которому само счастье в руки бежит, солнцем распахнув свои обжигающие объятья. И пусть не меня она любит, другой в её сердце – но ведь совращаю её в сей миг именно я, телефонный змей искуситель.
  - Да я и сама не знаю. Ужасно хочется попробовать это запретное чудо. Как будто назло папе с мамой, которые прячут от девчонки конфеты.
  Она то ли всхлипнула от несбывшегося, от тоски – а может, просто хлебнула из бокала.
  - Милая. Если нет настоящей любви – плюнь на этот каприз. Ты потом от этих гнилостных вшей не отчешешься, долго будешь зудеть. А если любишь всерьёз – отдавайся немедля. Верна поговорка, что лучше сделать и разок пожалеть об этом – чем отказаться и грызть себя потом всю великую жизнь. Все наши несотворённые мечты гробовым камнем ложатся на сердце. Черви точат душу.
  - Как ты красиво говоришь, Юрий! У тебя тоже так было?
  - Да. – И я замолчал.
  Коротко и ёмко. Случилась в моей жизни такая херня, что мы с любимой не объяснились до самой изнанки души, до её наготы – и по глупости потеряли друг дружку.
  Горе горькое, беда беднейшая, и на сердце ненависть непонятно к чему – к себе ли дурному или к обстоятельствам жизни – когда откровенных любовных слов сказано не было. А вместо обнажённого сладостного – да - или в железном панцыре твёрдого – нет - под сердцем пульсирует склизкое как медуза и противное – может быть.
  Так всегда и у всех случается, хоть ли при завершении отношений, или даже если они серьёзно не начинались. На душе обязательно остаётся оскомина, жёлчная изжога что нужно было объясниться до последней нитки, посрывав с себя облекающие одежды, стыдливые вериги ханжества и гордыни. И остаться друг перед дружкой голенькими – пусть любимая меня разглядывает хоть каким невзрачным, а я всё равно буду ею взахлёб восхищаться.

  Вот так я и рассказал своей телефонной подруге, что нельзя оставлять великое дело на половине пути: если любишь – отдайся; а не любишь – к чёрту гони эту блажь.
  - Юра, миленький, ты всё правильно говоришь. – Её увядающий голос звучал всё тише, словно она уже разговаривала с собой, боясь что чужие услышат. – Только как распознать эту эфемерную, и никем необъяснимую любовь? Я ведь вышла замуж по обыкновенной симпатии, потому что время пришло вслед за подругами. И моё сердце трепетало лишь в первую брачную ночь, от испуга.
  - Знаешь, милая – когда всё по-настоящему, то мир вокруг пропадает. Ничего больше нет: только бог в небесах, и любимая, им на радость мне посланная. Никакие тяготы и беды уже не страшны - я хожу по земле и пою, потому что через миг, или даже год, который для меня этим мигом продлится, я снова увижу её. Любой похожий облик в толпе, или памятный зов её голоса – влекут меня – и я слепо иду за чужими людьми с надеждой увидеть родное лицо, его морщинку и родинку.
  - Завидую я тебе. Мало кому всё это дано. – Она вздохнула как курочка, которая смотрит в небо на парящих журавлей. – Вон у моих подружек случается любовь всего на часок, иногда даже имени не спросив. А потом подтираются, и спокойно идут домой. Наверное, и мужья их такие же.
  Она говорила мне так, словно бы весь мир одинаков; и в этой гудящей черноте нет никакого просвета. Вот глупая – нахваталась грязи с чужих языков, и теперь не только других людей, но и себя готова испачкать.
  - Милая, ты мне веришь?
  - Очень. Я всего полчаса с тобой, а выговорилась за всю прошлую жизнь. Ты случайно не попом в церкви работаешь?
  Мне стало весело; как будто не она там, а я здесь накатил три стакана вкусного задорного винца.
  - Нет. Я монтажник больших и малых строек. И как побывавший у самого неба могу тебе точно сказать – мир прекрасен. Ты только смотри не под ноги, где грязные лужи и сорные черви. Ты зри в небеса – там белые птицы, и скоро они поднимут тебя на своих сильных крыльях.
  - Думаешь?
  - Уверен, милая. Потому что у тебя очень симпотный голос, и душа такая ж приятная – мне с тобой хорошо.
  - Спасибо, Юрочка. – Она горячо выдохнула, от восторга нашего сердечного соития чмокнув трубку телефона.

  С той стороны, с того края земли разделявшей нас, донеслись голоса её подружек – и один какой-то мужиковатый, наглый, владетельный.
  - Это он?!
  Я почему-то сразу стал злобен, ревнив, и повержен – что не я там с ней рядом, а чужие беспардонные тени.
  - Да, миленький. Но ты, пожалуйста, не ревнуй. – Она успокаивала меня, как будто и впрямь своего мужа – наверное, своей женской Евиной чуткостью сознавая, что все мы, мужики, ужасные собственники. Даже если всего полчаса поболтали по телефону.
  - Ты не предашь меня?
  - Никогда, миленький.
  - Но мы ещё созвонимся?
  - Обязательно, миленький.

  Я уже удалялся от неё, сам становясь туманной тенью в лабиринте её женского сердца – в этом сердце очень много комнаток, занятых заботами, обузами, дружбами и любовями сегодняшнего, да теперь уже и завтрашнего дня. А я словно бы стоял в коридоре женской души на холодном ветру, и его с виду лёгкие порывы выдували меня насовсем. Я ещё пытался цепляться руками за стены, стараясь ногтями пробить сердечную кожицу и выдавить хоть каплю горячей крови – но она остывала для меня.
  И я сам как призрак, видение, уже не видел себя в отражении коридорных зеркал.