Морошка Глава 24

            Сенька ехал в детдом.  Нет, он не ехал, а его везли, и везла его туда своя же родная и любимая бабушка.  Старенькие, окрашенные в зелёный цвет обитые жестью деревянные вагоны жалобно раскачивало на рельсовых стыках, повторяя один и тот же надоедливый и убаюкивающий ритмический рисунок. 
            - Тук, тук, перетук! – выговаривали гулко чугунные колёса. 
            И этот тук-тук, перетук разрывал удручённо на мелкие клочья душу осиротевшего отрока, вынуждая его смириться с предстоящим не на один год долгим расставанием с его родной и любимой бабулей.  Эта навящивая думка о насильственной разлуке и испортила  окончательно ему настроение.  Он до последнего дня так же, как и она, его верная нянька, не верил в то, что эти бездушные, по их обоюдному мнению, дядьки и тётки из городского попечительского совета их всё-таки разлучат. 
            Они оба, старая и малый в тайне надеялись на то, что там, такие же люди, которые должны понимать, что нельзя им, бабушке с её внуком жить отдельно друг от друга.  Это всё равно, что взять и разорвать на две части то, что до этого было единым целым, что, по меньшей мере преступно оставлять больную, пожилую женщину одну и без присмотра на растерзание беспощадного одиночества.      
            - Ведь, если он, Сенька! – рассуждала обиженно сиротская душа. – В детдоме будет находиться среди таких же, как сам осиротевших ровесников, то бабушка остаётся жить в доме одна.  И соседи по улице в счёт не идут.  Все они и каждый сидят по своим норам по уши обременённые своими заботами и повседневными делами, и нет им никакого дела до других.  Никто, кроме него, её единственно внука о состарившейся одинокой женщине не позаботится.  Остаётся только одна надежда на её сестру бабу Талю, хоть та и сама давно уже не юного возраста.  Но не бросит она свою старшую сестру в трудную для минуту, и будет одна или с кем-то из своих детей временами навещать покинутую по принуждению внуком хворую жиличку в безлюдном доме.   
            И эта невесёлая мысль о той, кого он больше всего любил, не дававшая ему покоя в дороге, когда он вместе с ней ранним утром тащился с поклажею на городской вокзал, при посадке куда-то пропав, в вагоне снова вернулась к нему.  Он ясно вспомнил, как вдруг на привокзальной площади увидел ту самую ненавистную и противную ему попечительскую тётку, и до него сразу всё моментально дошло. 
            Это же она, зловредная гадюка настояла на его, Сёмкиной отправке в детдом, это ж она, чванливая и разряженная, как попугай Робинзона Крузо самовлюблённая мымра таки сумела убедить попечительский совет в том, что нельзя этого неслуха со старой бабушкой оставлять.  Понял он и то, что в этом городском попечительстве нет совсем никакого дела: ни до его милой бабушки, ни до его самого, ни до любого жителя в городке вообще.  Одна показуха на поверку оказалась – кипучая деятельность для отчётных докладов наверх.
             - Им ведь главное что? – разбухла от недетских дум Сёмкина кочерыжка. – С глаз долой сбагрить от себя лишнюю обузу, а там, хоть трава не расти!  Ещё этот дождь! – зло, проклиная погоду, негодовал плетущийся за бабушкой её уличный сорванец. 
            Мелкий, нудный с острыми порывами колючего ветра он, как специально трепал и безжалостно мочалил всю его униженную душу несогласного человечка, а этой тётке хоть бы хны – знай себе стоит, переминаясь зябко с ноги на ногу, согреваясь от холода и нудно  моросящей сырости, и торчит, как стожар на елани, будто вкопанная.  Накрыла головёнку своим, похожим на бубен дамским ридикюлем не по погоде с расфуфыренной причёской, да и пританцовывает, ровно вогульский шаман у костра. 
            Ещё издали эта торчавшая перед вокзалом, встречающая их тощая жердь в узкой, с разрезом модной юбке, заприметив приближавшихся переселенца и его несостоявшуюся по возрастной причине, плетущуюся сзади опекуншу, обрадовалась предстоящей встрече, потому что в душе она очень боялась, что они могут и не придти сюда на вокзал к поезду, эти несогласные с решением совета старая с малым её подопечные.  Вот и пошла она, вся расплывясь подтаявшим на солнышке молочным мороженым, к ним навстречу.
            - Здравствуйте! – пропела сладко сама любезность.
            - Здрасте! – ответили ей в голос подмокшие бабка с внуком.
            - Ну, как добрались? – начала разливать сироп эта ненавистная опекунская выдра. – Всё нормально? – ворковала сама учтивость. – Давайте я вам помогу! – и протянула руку к бабушкиному багажу подобострастная бабёнка.
            - Да уж будьте любезны! – покорно согласилась старая, вручая ей завязанный туго на туго неподъёмный узел. – Вся спина уже от него онемела!   
            С явной неохотой начальственная бабенция брезгливо взяла чужую, тяжёлую кладь и понесла его, в мыслях проклиная саму себя за свою показушную дружелюбность.  И эта за пазухой упрятанная мыслишка ясно читалось на её приопухшем от сна и скривившемся от натуги в мелких капельках дождя довольно симпатичном её лице, но она несла упорно эту неудобную бабушкину поклажу, потому что опасалась, что этот нежелающий куда-то вообще уезжать шустрый и непредсказуемый сорванец в самый последний момент может взбрыкнуть и сбежать.  А это чревато уже порицанием за невыполненное поручение от её вышестоящих товарищей по партийной линии.
             - Беспризорник, он и есть беспризорник! – доказывала она коллегам свою правоту об отправке парня в детский дом ещё пару недель назад. – И что с него взять? – убеждала готовая на всё ради своей задумки бессовестная баба. – Он сейчас то уже неуправляемый, а что из него станет потом, когда он вырастет? – зло спрашивала напрямую у своих коллег партийная активистка.
              И все члены этого, призванного защищать и помогать всем детям оставшимся без попечения родителей или их родных, единодушно согласились с таким убийственным для ребёнка и его опекунши доводом.  Каждый из них боялся, чтобы как бы чего не вышло, и  не желали для чистоты своих анкетных данных брать ответственность на себя, а так всё по закону.  Отправили от греха подальше по общему мнению опасного парня в другой город, в детский дом, и все проблемы с ним, считай, исчерпаны.  Но что будет с этим неслухом в будущем уже мало кого в опеке интересовало. 
            По сложившемуся за долгие годы равнодушному убеждению ко всему и всем, эти в опеке бирюки на самом деле полагали, что в приюте парнишке будет гораздо лучше, чем с его старой бабушкой здесь, вот и руководствовались при приёме окончательного решения они под натиском собственных верований, всецело доверяя доводу своей коллеги.  Там, у  государства под надзором строгие воспитатели каждый день будут плотно заниматься с их сиротой, наставляя на истинный путь, а здесь – жди беды.  Короче, отправили мальчишку с глаз долой и о нём забыли. 
- А бабка своё отжила, – безжалостно рассуждали сторонники отправки ребёнка на казённый кошт.
            И этот бесчеловечный довод был каждому ясен в равнодушном совете, где всем его утратившим милосердие очерствевшим заседателям было, абсолютно, всё равно, сколько ещё протянет эта, оставшаяся в доме одна без помощи своего малолетнего внука пожилая гражданка, раньше времени похоронившая дочь.   
            - Одному Богу известно, кому, какой век на этой земле отпущен? – молча кумекали судьбоносные головы, но не про самих себя, разумеется. – Вот и пусть себе старая дома на печи пеньшит тихонько сколько Бог ей на жизнь дней отпустит.  Если протянет бабка лет пять-шесть ещё, то, значит, дождётся внука домой, благо есть ей на что жить пока, ведь за дочь и за погибшего на фронте мужа она хорошую пенсию получает! – Не утруждали себя милосердием оглушённые в грехе душонки. – Знай себе, живи и не кашляй бабуся. 
            Но вот парень – это уже проблема и ещё и какая? – терзались они опасной мыслью. – Кто знает, что из него без должного присмотра вырастет?  А, если он отъявленным вдруг бандюком окажется?  Нет уж, пусть он лучше в детском доме там их проблемный бедокур обретается! – молча оправдывались перед своей, давно молчавшей совестью назначенные свыше члены попечительского совета. – Там и дисциплина в детдоме, не у бабки в избе, да и спрос уже будет не с них, а с тамошних местных руководителей!
            В общем, чтобы подстраховаться, ответственная за отправку тётка не поленилась и притащилась спозаранок на вокзал, так как знала, что, если её подопечный улизнёт, тогда, ей, точно, не поздоровится.  Вот и ворковала заспанная матрона, пытаясь умаслить внучка и его опекуншу, которая была категорически не согласна с решением городского совета, и  особенно она надеялась нейтрализовать открытой лестью неслуха парнишку, чтобы тот не помышлял даже о своём побеге.  Лишние проблемы ей были нужны.
            - Я чё пришла то? – шире положенного расплылась вся из себя нафуфыренная баба, представитель власти. – Пенсия то у вас, Надежда Матвеевна, сами знаете какая!..
            - Мне государство за мужа и за дочь с внуком доплачивает! – жёстко отрезала ещё нестарая, но дерзкая бабка.
- Вот мы и решили! – прокуковала намокшая кукушка.
            - Кто это мы? – недружелюбно прервала льстивую тираду отважная мамзель.
            - Мы! – мягко уточнила активистка выше названного совета. – Это попечительский совет нашего города!            
            - И что вы там решили, господа городские попечители? – не стала скрывать своего сарказма эта неглупая женщина в увядаемом возрасте.
            - Мы решили, что надо отправить вас с внуком в поездку, исходя из гуманных, так сказать, соображений, за счёт нашей, хоть и небогатой, но всё-таки городской казны!
            - Значит, вы решили?.. – продолжала звучать в словах бабули издёвка.
            - Решили! – нагло врала чванливая тётка, явно на свои деньги купившая билеты. – И надеюсь, что вы правильно оцените нашу доброту и заботу о вас!
            - Чего должна я оценить? – попридержала шаг уставшая шлёпалка под дождём.
            - Доброту и заботу! – обронила свой торжественный пафос вся лживая по природе своей эта спонсорша, якобы, за государственный счёт.
            Сама ж сиротская судьба подвижного, но незлобивого подростка завзятую в городе известную общественницу, как таковая, не интересовала вообще.  Для неё главным делом было убедится в том, что этот трудновоспитуемый, по её мнению, подопечный мальчишка  сел в вагон и покинул город, а что с ним случится в дороге дальше – это была не её забота.  Ей необходимо было соблюсти только одно: проследить отправку пацана, а там с неё уже взятки гладки. 
            - Пусть его потом милиции ищет и сама с ним разбирается! – нашёптывала бабёнке в уши опустошённая душа её. 
            Важным для этой дамочки было одно, чтоб безо всяких последствий для себя тихо спровадить с плеч долой эту обременительную обузу, да и поставить потом в своём отчёте крестик, что данное ей поручение выполнено неукоснительно.
            - Ну, уж коли совет решил! – ухмыльнулась хозяйка баула. – Тогда спасибо!
            - Вы о чём это, уважаемая? – уловила, наконец то, нотку иронии в голосе бабульки сопровождающей внука попечительская фифа.
            - Я о заботливой щедрости вашего совета! – в том же тоне, но без намёка ответила, устав от ноши своей, пока ещё опекунша.
            - Пожаласта, пожаласта! – скорчила елейную мину руководящая мымра и сама же в ответ подумала. – Сбежит ведь по дороге этот бабкин сорванец, как пить дать, сбежит!  И что тогда? – напряглась вдруг разнаряженная клюква. – Ну и пусть сбежит! – не стала она обременять себя досужими рассуждениями. – В дороге то всякое может случиться.  Чему бывать – того уже не миновать! – злорадно усмехнулась про себя закосневшая оглобля. – Что бы в дороге с этой парочкой не произошло – это уже не её ума дело!  Так что не стоит ей ломать себе голову из-за этого пустяка!  Зачем? 
             А Сенька и в самом деле хотел уже убежать.  Он и шалаш себе давно соорудил там за посёлком в лесу на опушке, в укромном местечке, где они раньше с ребятами частенько  играли в партизан, но в последний момент лесной герой пожалел свою бабушку.  Она, его родная душа, предчувствуя им задуманное, сказала ему накануне отъезда, что, если он, её любимый внук убежит, тогда эти самые органы городского попечительства не оставят её в покое и даже смогут потом наказать.
            - Как это наказать? – сжал кулаки уже не ребёнок, а готовый на всё непримиримый  защитник родной своей потатчицы. 
            - Рублём, Сенюшка, рублём, – пожаловалась храброму чаду постаревшая разом его обожаемая сказочница.
            - Как рублём, баба? – хрустнули зубы во рту у Семёна.
            - Перво-наперво они оштрафуют её, его бабулю, за не выполнение возложенного на неё обязательства по отправке внука, в детдом, а потом заявят, что она, его бабушка, так и не смогла справиться с ним, с её неуправляемым неслухом, то есть по-хорошему, как было решено уговорить его поехать сейчас, пока ещё не начался учебный год, в другой город, в дом, где живут оставшиеся без родителей детки, лишённые их заботы, то как же она будет с ним справляться тогда, когда он, её хулиган вырастет и совсем уже от рук её отобьётся? – закончилось вслед чистосердечное вразумление.
            - А почему я должен отбиться от рук? – закипела детская обида.
            - Это не ты, Сеня, должен!  Не ты! – вздохнула глубоко и безнадежно смирившаяся с приговором ответчица. – Это они так хотят представить тебя!
            - Кому представить?
            - Мне и городской общественности для отчёта!
            - Зачем им это?
            - Чтобы снять с себя ответственность! – прозвучал короткий ответ. – Не хотят люди выполнять свои прямые обязанности: заботу и попечение о несчастных сиротах!
            - Но они же должны что-то делать,? – никак не мог понять Сёмка бездеятельность в работе у обличённых властью взрослых мужчин и женщин.
            - Должны да не обязаны! – утешила его мудрая душа.
            И жалостливый беглец смирился с неопровержимым доводом своего любимейшего друга и наставника, но сам себе пообещал в душе, что он этой безжалостной фигуре из их городского попечительства обязательно когда-нибудь отомстит, ещё не знал как, но точно знал, что отомстит.  На том и поклялся.  А эта бездушная бабенция, словно сама простота сладко так продолжала вслух разливать свой приторный и липучий как смола, приходской елей, что отправленцу сильно хотелось у неё спросить.
            - А где же ваше кадило, тётя?
            Он хорошо помнил как будучи ещё маленьким мальчонкой они с бабушкой ходили на открытие в их в городе во время войны старой отремонтированной, но ещё без куполов порушенной ранее церкви.  Там он и видел как один священник ходил вокруг этой церкви, и махал, держа в руке, какую-то чашку на цепочке, из которой исходил сладковатый, как и эти притворные слова у провожающей их попечилки запах дыма.  Сенька тогда и спросил у своей, верующей прихожанки:
            - А чё это, ба, у попа в руке?
            - Кадило! – ответила та.
            - А зачем оно?
            - Чтобы обкуривать людей фимиамом!
            - А фимиам чё такое?
            - Церковное благовоние!
            - Для чего оно это воние?
            - Восхвалять Господа нашего!
            - А Бог, он есть? – снова допытывался ушлый незнайка.
            - Есть! – дёрнула его за руку с силой крещёная в православии бабуля.
            - Добрались то нормально? – не ведая о Сёмкиных воспоминаниях, осведомилась у притомившейся в дороге престарелой горожанки напомаженная кукла.
            - Пешком да с поклажей скоро не добежишь! – не воспринимая карамельных ноток, нехотя ответила пожилая носильщица. – Да и дождичек сей не в помощь будет! – уколола она партийно-хозяйственную активистку.
            Но разодетая, как попугай ответственная коломбина, инициатор принудительной в детдом отправки своего подопечного, совсем не обращая на это никакого внимания, так и продолжала плести свою приторную паутину доброжелательства и заботы, изображая из себя предельную участливость, искреннее материнское сочувствие, и чисто человеческое взаимопонимание. 
            Дойдя до вокзала, она аккуратно, как что-то такое самое дорогое в жизни положила оттянувшую ей руки поклажу на одну из двух скамеек, что сиротливо стояли у входа в это единственное в городе станционное здание и усталым жестом, открыла свой объёмистый кожаный ридикюль.  Подождала для приличия, набивая себе цену, да и вынула из него два небольших проштампованных компостером серо-буро-коричневых проездных билетика.
            - Вагон у вас, уважаемая Надежда Матвеевна, пятый! – протянула она бабушке эти куцые картонки. – А вот места!.. – вздохнула с некоторым облегчением, не скрывая своего желания, размалёванная горсоветовская клушка. – Уже на ваше усмотрение!  Ехать то вам совсем недолго!  Благо и поезд уже подошёл, так что ждать вам его здесь не придётся! – и снова сладко закудахтал уральский пересмешник. – Всего то несколько часов, и вы уже на месте! – вложила она в руку бабуле приобретённое право на проезд. – Вы и заметить даже не успеете, как скоро окажетесь в пункте назначения!  Ну, а там уже по ходу сами у людей спросите, где находится в городе детский дом.  Местные люди вам не только подскажут, а даже покажут, уверена я, где и на какой улице он находится!  Вам понятно? – завершила с улыбкой свой монолог эта божья коровка.
            - Понятно,!– отозвалось эхом скрытое презрение. 
            - Тогда до свидания!
            - Да, да!  Конечно! – всё так же отрешённо закивала головой плачущая душа.  И со злостью в сердце молча зажала в кулаке вложенные кусочки проштампованных билетов. – Айда уже, Сеня! – живо подхватив намокший от дождя узел, сурово взяла бабушка за руку отрешённого внука. – Нам садиться с тобою пора! 
            Послушник вяло подчинился, и они, старый да малый, отсыревшие за время пешего пути, двинулись по намокшему дощатому перрону вдоль одинокого торчащего на рельсах пассажирского состава, чтобы поскорее укрыться и от моросящего дождя, и от этой самой, как комар на болоте надоедливой бабы.
            - Счастливо добраться! – напутствовала вслед им тощая матрёшка.
            Но Сёмка с носильщицей, не проронив ни слова, медленно отмеряли шаг за шагом молча длину дожидавшегося отправления пассажирского поезда.  Обратный путь этим на перроне подмокшим горе-путешественникам окончательно был отрезан.
            - Ну и пусть! – злился отсыревший упрямец. – Я всё равно, если надо будет, убегу! – решил он, залезая вслед за родной котомщицей в обшарпанный временем вагон. – Тогда этой размалёванной курице точно достанется на орехи за его побег!  Дура! 
            А противная, ярко накрашенная тётеря на высоких каблуках-ходулях, не смотря на хмурый дождь, продолжала торчать одиноким столбом посереди деревянного уже изрядно намокшего перрона, дожидаясь, когда он, наконец-то, уж тронется с места этот торчащий на рельсах поезд и увезёт от сюда, надоевших ей бабку с её внуком.  Она всё ещё думала, что в последний момент, этот сорванец со своей старухой вдруг передумают и сойдут, вот тогда ей голубушке уже точно проблем не обобраться.  Чего доброго, уже самой придётся ей отвозить этого проню туда в детдом в принудительном порядке вместе с их участковым милиционером.  А этого ей, страх, как не хотелось, вот и маячил на перроне телеграфный столб в юбке, неусыпным караульным собственного спокойствия.
            А всё почему?  Да, потому, что у неё, у самой рос, напрочь отбившись от рук, свой родной такой же собственный беспризорник.  Всё его детство напролёт у неё, у партийной активистки не хватало времени на единственного сына.  Убеждённая общественница, а по сути лентяйка и неумеха, прозаседала своё чадо в разных там советах, комиссиях и прочих малозначительных для семьи сборищах. 
            А мужик её, отец ребёнка не выдержал подобной жизни, когда в доме, практически, нет ни жены, ни хозяйки, где как говорится, ни послать, ни взголовы положить, бросил всё и развёлся, сбежав в другой город подальше от проклятой своей общественницы.  В итоге их единственный отпрыск, школьный выпускник не замедлил отомстить своей мамашке за отца, которого он любил и любил, по всей видимости, по-настоящему.  Месть и праведная даже – штука непредсказуемая и страшная. 
            После окончания школы дальше он учиться уже не стал, хоть мать его и просила по блату в местный техникум хотя бы пристроиться.  Но тот отказался, сославшись на то, что будет готовиться к экзаменам в институт, и по этой причине оказался уже сам себе хозяин. Мать заседает, а он, её бездельник – слоняется по городу, то и дело на улице ввязываясь в различные там дурно пахнущие истории.  Делал это обиженный недоросль всё специально  назло своей мамаше, но той всё так же в делах и заботах известной деятельнице на него по жизни времени как всегда совсем не хватало. 
            В конце концов связался этот брошенный ею на произвол судьбы озлобленный уже на всех и вся разгильдяй с плохой компанией, и в свои неполные восемнадцать лет вполне созрел для первого срока лагерной отсидки.  Оставалось дело только за малым – по какой статье ему туда отправиться, но мать, позабыв о собственном переростке, всё продолжала и продолжала заседать и заседать, взвалив на себя кучу ненужных в семье обязательств.
            Вот и сейчас она нетерпеливо ждала отправления местного пассажирского поезда и думала о том, что у неё предстоит ещё и собрание в одном из ЖЭКов по поводу покупки в принудительном порядке у страны облигаций государственного займа.  Стояла бабонька и корила себя за собственную вежливость, чтоб поскорее уж завершилось это поднадоевшее ей поручение, и тут, словно по подсказке повидавший виды паровоз пустил большие пары и дал длинный гудок отправки. 
            Вздрогнув судорожно всем своим сочленённым составом, поезд начал медленно и, громко пыхтя трубой, набирать необходимую скорость своего движения.  Всего несколько минут – и вокзал, и дощатый его перрон окончательно скрылись за лесным поворотом.  И только после этого промокшая кукуруза облегчённо вздохнула и, не спеша, потащилась в город на работу пешком по дождю.   

            Старинные с довоенной поры вагоны, как старые работяги, кряхтя и поскрипывая в пути, будто жалуясь на свою нелёгкую судьбу, катились шатко по накатанным рельсам за своим чадящим густым дымом паровозным тягуном, спотыкаясь и икая на частых стыках, простудившейся клячей.  И под это размеренное ворчание икотой, укачавшись, невольный путешественник пригрелся тихо возле окна и вяло, прикрыв глаза, с явным удовольствием отдался на откуп сладостной полудрёме. 
            Но неожиданно поезд дёрнулся вдруг, чертыхнувшись всем своим сочленённым на прицепе составом, будто наткнулся на своём пути, чадящий дымом пенсионер чугунок на рельсах о какое-то непредвиденное препятствие, больно ткнув чем-то острым под правый бок заспанному Сёмке, и он ошарашено открыл глаза.  Вместо ясного утра он вдруг узрел прямо перед собой расплывчатое в виде кляксы незнакомое в белом колпаке женское лицо и под стать ему в белом же халате. 
            Его тяжёлую голову обожгла нетрезвая мысль, отпечатавшись натужной гримасой на испачканном кровью физиономии. 
            - Что случилось?  Где это я? – прошептали, как будто прокричали его пересохшие и распухшие от ударов губы.
            Увидев, что раненый пациент открыл глаза, женское лицо радостно улыбнулось и с большей радостью громко произнесло, обращаясь куда-то в пространство.
            - Доктор, доктор!  Раненый пришёл в себя!
            - Вот и славно! – отозвался откуда-то из пустоты уверенный голос врача. – Так что продолжайте приводить его в порядок!  И, не мешкая, готовьте к операции!
            Раненый лежебока вымученно застонал, желая уяснить что с ним и какая такая его ожидает ещё операция?
            - Ничего, ничего, миленький, потерпи! – стало успокаивать его размытое, как круги по воде незнакомая, но милая женская мордашка. – Всё будет хорошо!  Мы тебя обмоем и оботрём полотенцем и станем потом лечить!
            Не понимая, что с ним происходит, избитый подранок попытался что-то спросить у этого смазанного личика, но вместо вопроса у него вырвалось нечленораздельное, глухое и протяжное, как у недоенной коровы сердитое мычание – утробный вывих.
            - Мы-умм, – пошевелил он слабыми пальцами рук.
            - Что ты, что ты?! – забеспокоилась размытая милашка в белом колпаке. – Нет, нет!  Вам пока ещё никак нельзя! – улыбнулась, предостерегая, она. 
            - Ну, и что у вас тут происходит? – раздался за головой у немощного пассажира, на больничном лимузине прикорнувшего без всяких на то удобств, строгий мужской, словно церковный колокол раскатистый баритон.
            - Доктор, он, кажется, просит пить? – участливо произнесла в пышных кудряшках с испугом не на шутку озабоченная, бесформенная фигура в белом халате.
            - Категорически запрещаю! – громыхнуло в ответ.
            - Так вот и я говорю, что ему пить нельзя!
            - Он может ещё говорить? – всполошился врач.
            - Нет! – прозвучало в ответ. – Только чё-то мычит!
            - Ну, и пусть себе мычит! – успокоил тихо кудряшки тот, кого назвали доктором. – Главное, чтобы он у нас до операции ещё не умер!
Оклемавшийся банкетчик, протестуя против того, что услышал, замотал, негодуя, в ответ разбитым своим черепком, пытаясь дать понять, что он вовсе не хочет пить, а хочет у присутствующих узнать, что с ним такое случилось и что он тут делает в этой больнице, а ему почему то ничего не говорят.  Увидев эту его реакцию, дежурный эскулап строго, но уважительно приказал, обращаясь куда-то в немое, не безлюдное пространство:
- Поставьте ка, голубушка, ему промидол и побыстрее везите на обработку!
            Через минуту, другую, над бывшим матросом снова низко склонилось то же самое размытое в плоскую субстанцию лицо, и в руку его остро уколол комариный укус.  Вслед за этим флотский старшина, засыпая, тихо поплыл.  Ему привиделось лето.  Лес.  Солнце большое и яркое.  Тёплый, ласковый день.  Ему лет шесть, никак не больше. 
            Идут они с бабушкой Надей по просёлочной дороге в деревню ко второй его милой бабе Наталье.  Мальцом любил бывать он у неё в гостях, как он сызмальства её называл, у бабулиной младшей сестры, но не любил к ней ходить.  Уж больно далеко надо было идти потом, сойдя с поезда, пешком.  Если раньше ещё совсем маленьким, он ездил туда, сидя у своей любимой потворщицы на загорбках, то в этот раз он шагал своими ногами и хныкал как капризная девчонка.
            - Баба, я устал! – ныло избалованное дитятко. – чёй-то ноги мои совсем уж не хотят идти!  Жарко мне, бабуля!– кандыбал, запинаясь в траве, хитрован-ленивец.
            - Ну сядь, отдохни! – пожалела его сговорчивая нянька. – А хочешь, ягодку по лесу поди, пособирай!
            - Какую, баба, ягодку? – оживилась хромая пискля, попавшийся, как пескаришка на
на удочку-замануху глупый.
            - А вон посмотри! – указала домашний стратег рукой. – Видишь полянку?
            Пошарив вокруг жадными до сладкого глазами, плакса так ничего и не увидел.
            - Где, ба? – завелась заезженная пластинка.
            - Да вон же, вон, на той полянке! – подсказала направление любящая душа.
            - Ну, ладно! – сдался сладкоежка и поплёлся на рекомендованное место.
Там и в самом деле оказалось достаточно много спелой земляники.  Наползавшись вдоволь по короткой траве на тёплой поляне, разомлев от жары, весь вымазанный в ярко-красном земляничном соку, ягодник сыто рыгнул, притомившись, перевернулся с живота на спину и задремал, сладко раскинув руки и ноги.  Полуденное солнце охотно согревало его разморённое от сытости вялое тело.  Проснулся ягодный обжора уже у бабы Тали в её
избе, на кровати и раздетый до трусов в уютной постели.
            - Баба! – громко позвал земляничный ротозей.
            - Проснулся, сердечный! – подошла к нему на зов не баба вовсе, а какая-то совсем другая, незнакомая тётка в халате и с мягкой, вафельной пирамидой на голове.
            - А где бабуля? – удивился голопузый огрызок.
            - А я что тебе уже и не бабуля? – ласково поинтересовалась бабушкина сестра.
            - Бабуля, бабуля! – расплылся в довольной улыбке, признав бабку Талю засоня.
            - То-то же! – подхватила та внучатого племянника на руки. – Вставай, милок!  Вот
придёт твоя нянька из бани, и сядем мы за стол вместе ужинать да чаи гонять со сладкими пирогами в прикуску!
            - Я тоже в баню хочу! – заёрзал на руках ещё жухлый от сна непоседа.
            - Ты гундосый комар свою баню проспал! – усаживая бесштанную команду за стол, шутейно хохотнула хозяйка дома. – Вот сейчас я тихонько протру твою сонную мордашку влажным полотенцем, и в этом вся твоя баня будет сегодня!
           Любивший поесть сопливый горемыка быстро согласился с бабой Наташей, надеясь сладко вскоре угоститься.  Но в это самое время в избу вошла в большом будто распухшая тюбетейка с повязанным вокруг мокрой головы большим в мелкую клетку полотенцем и в тёплом до полу простёганном хозяйском халате раскрасневшаяся банщица.
            - С лёгким паром, родная! – встретила её младшая сестра.
            - Спасибо, милая, спасибо, Наташа! – поклонилась в пояс старшая гостья. – И тебя с лёгким паром!
            - Бабушка, я тоже в баню хочу! – влез кургузый пупок в диалог между родных ему, взрослых женщин.
            - Завтра! – упредила дальнейшие капризы двоюродная бабка. – Вот пойдут девчата париться и возьмут тебя с собой! 
            - Точно возьмут?  Не омманешь?
            - Точно, точно! – пообещала весело баба Таля. – И хватит ныть! – строго урезонила капризного гостя домашняя командирша. – Большой уже мальчик т!– подошла она сзади к нему с мокрым полотенцем. – Ужинать, сеньор, вам пора уже вот что!
            - Синор – это кто? – закудахтал сидящий за столом петушок.
            - Такой же глупый, как и ты, дурачок! – улыбнулась в ответ родная баба Таля. 
            И лёгкая прохлада влажного полотенца осторожно коснулась щёк, шеи, плеч, груди и обессиленных рук огольца, приятно освежив как бы сухую кожу его.  От такого мягкого прикосновения Сёмка расслабленно застонал благодарно, и по обездвиженным телу зябко пробежала мелкой дрожью конвульсивная судорога.
            - Госпо-оди! – донеслось до его разобранного в лохмотья сознания. – Как же это ты ещё жив то остался? – глухо запричитал вдруг над кем-то чей-то незнакомый, но ласковый женский голос. – Всё тело сплошной синяк! – осторожно продолжая прикасаться влажным полотенцем по избитой плоти человека.
            Неожиданно возникшая острая боль в голове, заставила снова вздрогнуть и издать непроизвольно булькающий звук лежащего на передвижной тележке вояку, но тут чьё-то мягкое, очень похожее на нежное мурлыканье бабы Наташи сопрано, ласково ободрило: 
            - Потерпи, потерпи, милок!  Я уже скоро!   
            Есть уже, огольцу после обтирочной процедуры не захотелось, и он, оставив своих бабушек одних, вылез из-за стола не солоно хлебавши, и прошлёпал к нетопленной печи в доме.  Подошёл к ней и тяжело вскарабкался на утлый приступочек, что притулился возле неё и попытался выше на лежанку взобраться да оступился неловко и больно ударился об острый угол приступка бочиной.  Руки ослабли, и неудачливый лазея готов был сорваться на спину, но тут чьи-то руки подхватили сзади его и бережно подсадили туда на печку, на
пустую и холодную каменную лежанку.
            - Терпи, казак – атаманом станешь!
            - Мы-ы-и-у! – простонал казачок, отвечая. 
            Очутившись там, куда он стремился, оголец вытянулся вдоль лежанки и обнаружил вдруг, что кирпичи то под ним холодные и на месте нет старенького тулупа, только тонкая хламида какая-то вместо тёплой подстилки, и тело тут же сковала зябучая дрожь, но опять всё те же знакомые, заботливые руки накрыли его чем-то лёгким и мягким, прохладным, и чистым, отчего его тряская дрожь в одеревеневших мышцах вскоре прекратилась. 
            И то ли уж большой больной Семён, то ли маленький непоседа Сенька расслабился и притих, а из-под его, казалось бы, скованных тяжёлым сном сомкнутых век выкатились две такие большие солёные как море непрошенные слёзы.  В этих каплях, как в маленьких зеркалах отразились немая боль и глухая радость человека, у которого тесно переплелись его прошлое и будущее в один неразрубленный узел непонимания. 
             Ему, окровавленному лежебоке страшно хотелось спать, но сон к нему почему-то не шёл, а лишь наступило какое-то лёгкое чувство безвременной пустоты и невесомости.  Лежащему на жёстком и прохладном ложе бедолаге казалось, что его чужое, непослушное тело существует само по себе, а он, маленький неслух Сенька и деревянный, совершенно бескровный матрос Раскатов живут сам по себе.  И у них одна беда на двоих, и беда эта – непредсказуемое будущее, в котором, почему-то не было у каждого из низ, что у глупого малолетки, что у состоявшегося мужика впереди как бы и ничего такого из себя хорошего или положительно ободряющего завтра. 
            Странно, но тем не менее, будучи в полном, как есть, сознании, находясь там, по ту сторону земного мира, подранок отчётливо слышал всё, что так или иначе происходило на этом свете вокруг него.  Давно уже вернулись с вечёрок домой девчата, двоюродные тётки молодайки и, наскоро перекусив, чем Бог послал, улеглись по своим кроватям.  А за ними, убрав со стола, пошептались недолго о чём-то своём, о женском и вообще о житье-бытье и разошлись по углам, угомонившись, и бабушка с бабой Талей. 
            Тишина в избе, только сам гостеприимный деревенский дом, мягко погрузившись в сумрак грёз волшебника Морфея, притаился, чутко вслушиваясь в наступившую полночь.  Лишь старые с гирьками в виде еловых шишек на цепочках ходики мерно отсчитывали, по кругу идущих стрелок суточное время, и не давали спящему дому своим нудным тиканьем желанного покоя.
            - Тик-так, тик-так, – будто уставший человек раскачивался мерный маятник многое на своём веку повидавших домашних настенных часов. 
            Ему вторила, ночуя на кухне сонная, баба Таля, непонятное что-то невнятно ворча, то ли, разговаривая сама с собой, то ли, читая нотации своему любимому рыжему неслуху – большому и пушистому коту по кличке «Бася».  Но вот уже и сама она хозяюшка ровно засопела, похрапывая, а следом за ней притих и запечный ночевальщик сверчок.  Как и всё вокруг молча, проваливаясь в глухую бездну забытья, Семён услышал, лёжа немтырём на печи, напоследок запавший ему в память бархатный баритон.  И это было странное такое, жёстко отданное вслух кому-то приказание: 
            - Прежде чем начнёте обрабатывать голову, вокруг раны шире выстрижете волосы ему и смотрите там, аккуратно, чтобы ни единой волосинки внутрь головы не попало! 
            Окунувшись в сжимавшуюся тугую спираль вихревого пространства, то ли сирота ещё малолетний Сёмка, то ли взрослый семьянин, но немощный в больнице лежебока, как бревно неподъёмное Семён Аркадьевич таки успел, ничего не понимая, но подумать:
            - Откуда ж это у бабы Тали в её бабьем царстве появился мужчина?  И кто он такой этот чужой мужик? – окончательно потухла, угаснув, ревнивая мысль.
            – Но я ещё с тобой в этом разберусь! – пообещал корабельный акустик. – Ты погоди пока!  Потом разберусь!