Танькин флот

 
                1.

Витька Конев был рад. Наконец-то свершилось: срок его службы перевалил на вторую половину третьего круга, в отрезке которого замаячил дембель. После третьего сентября прошлого года он вышел на финишную прямую, но не давал себе расслабляться, как бегун на длинной дистанции, сдерживал дыхание перед последним рывком. И вот этот рывок наступил – ещё полгода, и он будет дома. И сейчас, пыля по Монгольской степи за баранкой своего 452-го «уазика», его распирали радостные чувства, которые в совокупности составляли три повода, от которых он замирал и в нетерпении давил на акселератор, подгоняя своего железного коня.

Его будоражило приятное волнение ещё и от того, что наконец-то он возвращается в войсковую часть из самой дальней точки геологоразведочной партии советских специалистов в Монголии. И там, в Русской деревне, его ждёт чернобровая казачка Таня. И ещё он был рад, что получил долгожданное письмо от родителей, в котором мать сообщала, что младший брат готовится к службе, и писала об отце, что тот повредил ногу и теперь передвигается на костылях. О себе – что скучает очень и ждёт с нетерпением его возвращения, и как бы между прочим, ревностно сообщала, что Дашка, за которой Витька ухаживал ещё до армии, вышла замуж. И с обидой за сына уточняла: «Жених у неё так себе, незавидный».

Витька криво усмехнулся, вспоминая образ Дашки – жаркие руки, утробно-горячее дыхание и скрип пыльного дивана в покосившемся чулане… Он даже заёрзал на сиденье от приятных воспоминаний и без ревности подумал: «А ведь обещалась ждать…» И без сожаления представил обнажённую Дашку в руках собственного мужа – резвитесь, воробышки, Витька не жадный! Он нисколько не переживал за Дашку и о женитьбе на ней никогда не помышлял. Просто когда-то, давным-давно, в другой, наверно, жизни она была для него удобной в интимном плане, и не более того – парень молодой, природа требует… За все три года он даже ни разу о ней не вспомнил, даже не писал: ну живёт где-то и пусть себе живёт, с её телесами не пропадёт.

Сейчас он с нежной теплотой подумал о чернобровой казачке, самой восхитительной на Монгольской земле девушке, в которую влюбился с такой стремительностью, словно нырнул в пугающую глубину голубых глаз, и эта глубина обхватила Витьку восторгом, да так, что, казалось, остановилось сердце и он умрёт, не прикоснувшись к медовому нектару её малиновых губ. За свою короткую жизнь он ни разу не ощущал такого томительного восторга к женщине, как сейчас.

Это божество природы, юное совершенство, возникло перед ним апрельским днём и исчезло… Витька в изумлении судорожно сглотнул слюну и открыл рот. Перед ним, обалдевшим, проплыла ослепительная солнечная тень и скрылась за дверью.

– Рот закрой! – весело, с улыбкой, сказал начальник партии, проходивший мимо. – Кобчик простудишь!

Витька клацнул зубами, облизнул сразу пересохшие губы и, дурковато таращась на дверь, проглотившую незнакомку, промямлил:
– Она кто?..
– Девица без пальто! Только ты не пялься, она из эмигрантов-семёновцев, наша новая сотрудница. – Ответил начальник партии и скрылся в своём кабинете.

Витька вздохнул, почесал рыжий затылок и надел пилотку. По натуре он был балагур и заводила в своей автороте, а в обществе дам вдохновение виртуозно удваивалось с прогрессивной последовательностью: прибаутки, анекдоты, даже пошленькие частушки так и сыпались с его языка, как горох, завораживая слушателей.

 Здесь, в армии, преуспел в разговорном жанре ещё больше: приходилось вращаться с женщинами куда более зрелого возраста, и его подвешенный язык гудел как вентилятор… В армии, как известно, насчёт женщин туговато, а в Монголии вообще – туши свет и ласкай своего зверя мягкими пассами… Но Витьке хватало мизерного контингента женского пола русскоязычного населения Монголии. Его рыжина и язык покоряли почти всех слабых на одно место представительниц острых ощущений…

Он был золотым до ослепления! От кудряшек на голове до физиономии в ярких веснушках, словно подсолнечная пыльца посеялась по всему телу, что вызывало немыслимое количество восхитительных улыбок у всех дам без исключения!

 Витька никогда не комплексовал от своей внешности, а даже ценил её, но здесь и сейчас просто запаниковал, склонив рыжую голову, как надломленный подсолнух. Себя он красавцем не считал, но и никогда не относил к уродцам, и вот надломился…

«Этой девушке нужен терем, – думал Витька, – или, на худой конец, жирная котлета из тугриков, а кто я?.. Серая мышь в армейской форме с карманами, где гуляет ветер». Витька впервые испугался своей внешности, и зря… Потому как их знакомство произошло очень даже просто, без выкрутасов.

                2.

Как-то под вечер, возвращаясь в гараж, он увидел Таню, идущую по дороге с белым платочком в руке. Сердце глухо стукнуло и больно шевельнулось в груди, Витька даже замедлил ход машины, так и ехал позади неё, а она шла не оглядываясь. Придя в себя от первой растерянности, он нагнал Таню и остановился, приглашая в открытую дверь девушку. Таня улыбнулась и прыгнула в кабину.

– Спасибо! – поблагодарила она и подвязала платком голову.
Витька словно камень проглотил, сосредоточенно глядел на дорогу, не отрываясь от баранки. Молчание затягивалось, и Таня, засмеявшись родниковым смехом, спросила:
– Чего молчишь? Рыжий!

Впервые эти слова, с её уст, резко хлестнули Витьку по ушам. Сердце натужно заныло, и присущая ему былая шустрость куда-то исчезла, и он через силу попытался отшутиться:
– Я не рыжий, я золотой! Золотой парень Витька!

Девушка прыснула смехом в ладони, и он, млея душой, спросил:
– Чего я смешного сказал?..
И Таня ещё веселее ответила:
– Золотой бабник! Вот ты кто.
– Ну ты даёшь… – мотнул головой Витька и совсем растерялся.

– А что, нет? – Она взглянула на парня бездонным небом голубых глаз и сама же ответила: – Все вы, солдатики, одинаковые, да и мужики тоже!
– Ты так говоришь, будто век прожила. – не согласился Витька в защиту мужского рода.
– Век не век, а кое-что видела, однако.
Витька от обиды съязвил:

– И чего в этой дыре можно увидеть? Чему научиться? Ни танцев тебе, ни кино! Ни парков, ни зоопарков, серость вокруг и убогость, одним словом, дыра!

– Глупый ты, однако, посмотри, приглядись, красота-то какая вокруг! – Девушка восторженным взглядом оглядела набегавшую степь. – Где ещё такое увидишь?

Витька изумлённо смотрел на Таню: ему эта степь за полтора года в Монголии, не считая полутора лет в Союзе, на Тихоокеанском флоте, обрыдла до тошноты! Намозолила глаза так, что он будет о ней помнить всю оставшуюся жизнь. Это же не степь, а старая облезлая кошма!

 Но разве об этом скажешь Тане… Хотелось уже домой, в родные Казахские степи, которые были намного веселей и цветущей – с колками леса, похожими на коллективы грибов, разбросанные по степи.

 Он смотрел на Таню и думал, что если и есть здесь красота, так это ты, наивная дурёха! Он глядел и изумлялся её взволнованному лицу, которое впитывало в себя и отражало окружающий мир, как зеркало, и сама купалась в нём, как чистая луна купалась в синем небе.
Сейчас она была поразительно хороша собой, детская непосредственность так и лучилась во всём её облике мироощущения.

Витька резко нажал на тормоз и остановил машину. Таня в недоумении посмотрела на Витьку, её взгляд притупил смелое желание обнять и поцеловать девушку. И он как бы споткнулся под её взглядом, неуверенно спросил:

– Можно я тебя поцелую?..
– Что?!

– Не сердись, – совсем растерялся Витька, – ты была сейчас такая хорошая, как из сказки, не сердись…

Его слова мягко затронули сердце девушки, и она, оправившись от смущения, слегка улыбнувшись, ответила:
– Твой поцелуй может оказаться увертюрой к нехорошим действиям, а там и трава не расти, так?..

– Нет, не так! – Витька завёл заглохнувшую машину и снова повторил: – Нет, не так! – И включил передачу.

– А как? – Таня с лукавой улыбкой посмотрела на хмурого Витьку, тот не отвечая тронул машину с места. Таня засмеялась:

– Чего молчишь? Рыжий! Обиделся?..

Но Витька опять промолчал. Да и что он мог сказать этой невинной девочке? То, что он и такие, как он, от девятнадцати до двадцати двух лет, втиснутые в условия армейских уставов, в расцвете природных сил все три года находятся на голодном сексуальном пайке, а вокруг такие ослепительные оранжереи первозданных цветов, что невольно к ним сама тянется рука – обидишься тут… Но вслух всё-таки произнёс:

– Эх ты! Я же не за пазуху к тебе просился…

Таня перестала улыбаться и уже серьёзно ответила:

– После поцелуя и туда недолго… А что, без этого нельзя? Жаль, а я ведь о тебе совсем иначе думала. – И отвернулась к боковому окну, замолчала.

Девушка сейчас была слегка разочарована Витькой, нет, не внешностью – внешность даже как-то притягивала её к нему с любопытством, – а тем, что он, как и все парни в её деревне, которых-то по пальцам пересчитать можно, всегда норовили обнять посильнее, чем принято, и залезть пониже, чем положено…

 А ей хотелось, чтобы и он проникся красотой степи, вслушался в её дыхание, влюбился бы в её песнь, а для него степь – пустой звук, а в башке только одно – поцелуй и юбка… Хотя… Если по большому счёту, и его понять можно – солдат…

Витька перебил Танины мысли, сказал:
– И это правильно, что ты обо мне по-другому думала. Я ничего не хотел дурного, прости, если обидел. Честно, ты сейчас такая очаровательная, на гражданке я бы тебе дарил цветы, водил бы в кино, на аттракционы и без устали красиво ухаживал.
Таня заговорила сквозь улыбку:

– Сколько много слов, а подари мне цветы сейчас, вон тех полевых. – И она показала на поле, усеянное одуванчиками.

– Разве это цветы? Таня.
– А ты подари…

Витька остановил машину и бегом бросился в зелёно-жёлтое поле. Таня опять засмеялась, наблюдая за ним, и крикнула вдогонку:
– Смотри не потеряйся, рыжий!

Он приволок целую охапку одуванчиков, украшенных ворсистым ковылём, и преподнёс Татьяне, как истинный джентльмен:
– Они завянут без воды, а я, поверь, без поцелуя!

– Опять… – принимая цветы, улыбнулась девушка и, погрозив пальчиком, пообещала:
– Если так же заслужишь в следующий раз, то обязательно!

– Я постараюсь. – ответил Витька.
– Только ты после этого не задавайся.

– Обещаю.

– А сейчас расскажи о себе, где родился? Где крестился?

– Я не крещёный.
– Как?!
– Так, не модно это у нас.
– Разве вера в Бога – это мода?

– Прости, я не так выразился, есть, конечно, и у нас крещёные, есть и верующие, и атеисты есть, всякие есть.
– А ты сам веришь?

– Я не задумывался, есть – нет ли? Если есть, то значит, это кому-то надо, если нет, то и это кому-то надо. Вот и вся моя вера.
– Странно… А родился в России где?

– Я родился в Союзе, а не в России, в республике Казахстан. Слыхала о такой?
– Что-то припоминаю по географии, но точно не скажу.

– Там тоже степи, только зеленее. Есть и горы, и леса, много озёр больших и малых, рек, речушек, сама увидишь.
Таня улыбнулась:
– А ты хочешь меня увезти?

– А ты против?
Она смущённо пожала плечами, ответила:
– Это так серьёзно, но я не против, если это не шутейно.

– Я серьёзно.
Таня с лёгким волнением посмотрела на Витьку, спросила:
– Ты что, влюбился?..

– Да.
Таня смутилась: парень впервые признавался ей в любви, как в кино, и, чтобы не расхолаживаться, перешла на другую тему, спросила:
– А ты где учился? Что закончил?

– Восемь классов и училище механизации.
– У тебя там девушка была?..

– Нет. – соврал Витька.
– Что, даже не целовался?!

– Нет. – снова соврал Витька.
– А сейчас захотел?
– Да.
– Врёшь ты, однако. – засмеялась Таня и выпрыгнула из кабины, поддерживаемая рукой Витьки. Одёрнула платье и, не снимая улыбки, сказала:

– Ты езжай, я пешком пойду.
– Зачем? Ещё далеко, я довезу.

– Нет, я сама.
– Ты на меня не обижаешься?

– Нисколечко! – улыбнулась Таня и протянула Витьке руку. – Пока.
– Мы увидимся?

– Конечно, на работе. Я приглашу тебя на чай.
– Договорились. – И Витька пожал протянутую руку.

И Таня, как лёгкий ветерок, побежала по склону, и её ноги ласково облизывал ковыль.
                3.

Прошло немало лет с той поры, когда я носил погоны. И вот однажды, в летнюю пору, в набитом пассажирами салоне автобуса я бросил взгляд к верхним поручням, чтобы ухватиться от качки, и мой взгляд зацепился за оголённую руку впереди стоящего соседа, которая от плеча до локтя была в татуировке букв: «м.н.р.». И чуть ниже вензельные буквы: «т.ф.».

«Какая удача, – подумал я, – ведь это мой однополчанин!» Мало того, на руке, ещё ниже, красовалась шофёрская крылатая эмблема в виде вспорхнувшей бабочки. «Так он ещё и из моей автороты!» – Пока я размышлял, нас отгородили друг от друга другие пассажиры.
И пробиться к моему незнакомцу было уже невозможно. И я решил не выпускать его из виду – где он выйдет, там выйду и я. Благо он вышел на моей остановке, и мы познакомились. Ради такой встречи зашли в кафе, заказали по кружке пива и разговорились. Служили мы в разные годы, но о Танькином флоте он знал, как и все, понаслышке.

– А Танькин флот… – Мой однополчанин улыбнулся и рассказал мне о встрече с виновниками этой были или небылицы…

Встреча произошла в пассажирском поезде, когда однополчанин по дембелю возвращался домой на гражданку.
– В Наушках, – рассказывал мой визави, – в моё купе вошла молодая семья с двумя детьми. Пацану было лет пять, девчушке – годиков три, не больше. Но что поразительно: пацан был копия папаша – рыжий!

 А вот девчушка – один в один копировала маму, с длинным смоляным волосом и ярко-голубыми глазами. Девочка сидела тихо, прижавшись к боку матери, и поглядывала то на мать, то на отца, а то на брата-непоседу, который постоянно ёрзал с места на место и рот его не умолкал.

Мы познакомились, и, как оказалось, это они были виновниками Тихоокеанского отряда, Танькиного флота. Это им отряд сыграл военную свадьбу в Русской деревне эмигрантов. Попутная семья располагала к себе к приятному общению. И вся наша дорога прошла в беседе и воспоминаниях.

 Мы расстались в Алма-Ате, а я – домой, в Целиноград. Как сложилась дальнейшая судьба этой семьи, история умалчивает, надеюсь, что они доживут до глубокой старости и умрут в один день.

                Конец.