Азбука жизни Глава 10 Часть 219 Это выше возможног

Глава 10.219. Это выше возможного!

— Виктория, что ты творишь! Куда тебя занесло?! Как будто села на коня и несёшься сквозь историю России!
—И нахожусь, Дмитрий Александрович, в двадцатых годах прошлого века. Не уходите! Эдик уже понял — меня сейчас никто не остановит. Я не случайно начала с его «Моей судьбы». Сейчас уйдёт этот ком из горла… и я начну удивлять даже саму себя.
—Девочка моя!
—Всё! Спасибо, Дмитрий Александрович! Замените меня!
—Тебя заменить?! Да ты с ума сошла!

Но я уже не слышу. Беру микрофон и иду в зал. Вниз, по ступенькам, прямо в гущу этих замерших, заворожённых лиц.

Дмитрий Александрович всё понял. Его рояль мягко, нежно, как сетью, ловит моё безумие и начинает его прикрывать, обволакивать, давая ему форму. Эдик уже догадался, что со мной происходит — его саксофон издал тихий, встревоженный вздох. А все остальные мои мужчины, сидящие в первом ряду, замерли в одной позе — готовые ко всему. К любому прыжку, к любой моей вспышке.

Что творится в зале! Это уже не концерт. Это какое-то коллективное заклинание. Зритель и исполнитель слились в одном порыве. А мой голос… Боже, что с моим голосом? Словно его кто-то годами сдерживал за каменной стеной, а сейчас эту стену взорвало изнутри, и он вырвался на свободу — дикий, неогранённый, не знающий ни страха, ни предела.

Ребята из оркестра, сбитые с толку, но не растерявшиеся, идут за мной по залу, подбирая упавшие на пол цветы, пытаясь собрать рассыпавшийся букет ритма. И тут передо мной возникает Вересов. Не на сцене — в зале. Его лицо белее бумаги, в глазах — чистый, животный страх за меня. Он берёт меня за локоть, крепко, по-хозяйски, и выводит за кулисы, в тишину служебного коридора.
—Что это было? — его голос хриплый, сдавленный.
—Николенька, я просто… пробежалась по двадцатому веку. И всего-то! — смеюсь я, и смех звучит звонко, истерично, освобождённо.
—Там зрители скандируют. Они решили, что это по сценарию. Что это такая постановка.
—Я возвращаюсь!
—Она ещё и смеётся?! — это уже крик, в котором слышится облегчение.
—Над тобой. У тебя в руках — роскошный букет от зрителей, а ты его даже не замечаешь.
—Что может быть роскошнее тебя, любимая? — он говорит это тихо, срывающимся шёпотом, прижимая ко мне раздавленные цветы.
—Спасибо. Я возвращаюсь на сцену.
—Держись, наша Жанна…

Да, Николенька. Подобное я слышала только один раз — в семнадцать лет, в Союзе писателей, когда принесла свою «Исповедь». Там тоже была эта тишина, это ощущение, что ты перешёл какую-то незримую черту и смотришь на всех сверху вниз, с высоты своей правды.

Но то, что произошло сейчас… Это выше возможного. Выше расчёта, выше таланта, выше понимания. Это была не я. Это была сама История, заговорившая моим голосом. И остановить её уже никто не в силах.