Павелецкий вокзал

Павелецкий вокзал, 1994. Вокзал как чистилище.

Иногда судьба собирает самый пронзительный спектакль не на подмостках, а на вокзальных сиденьях, среди запаха дешёвыхсигарет, дезинфекции и вечной спешки. Однажды в 1994 году, ожидая поезд на Павелецком, я оказался и режиссёром, и зрителем подобного действа.
Времени было в избытке, водка — в шаговой доступности, а компания сложилась сама собой: несколько человек без определённого места жительства, чьи лица хранили отпечаток иной, исчезнувшей жизни.

Мы выпивали, закусывали чёрным хлебом с колбасой, и под гул объявлений о задержках поездов велась неторопливая, удивительно интеллектуальная беседа.
 Моими собеседниками были не абстрактные «бомжи», а живые истории краха целой страны.
 Сидел рядом бывший торакальный хирург, чьи тонкие пальцы, обёрнутые вокруг стакана, когда-то держали скальпель.
 Рядом — коммерсант, авто-дилер, у которого в Закарпатье «отжали» бизнес лихие люди в малиновых пиджаках.
А напротив, тщательно сохраняя осанку, сидела женщина — бывшая танцовщица ансамбля песни и пляски Советской Армии.
Она поведала историю ухода из коллектива, контракта в греческом шоу-балете и роковой, обманной сделки по обмену московской квартиры на «более выказавшийся» вариант, оставивший её ни с чем.

Ещё в молодые годы меня влекло к таким случайным собеседникам.
 Я был коллекционером человеческих судеб.
 Их рассказы — искренние и фальшивые, душераздирающие и фантастические — я ловил, как ловец бабочек из рассказов Бианки, и смаковал причудливый узор каждой истории.
 В тот вечер они видели во мне своего: молодого человека с деньгами на выпивку, без тени осуждения, готового слушать.
 А водка в те годы, будто символ всеобщего забвения, продавалась буквально из каждой щели.

Это был не попойка, а странный, мимолётный сеанс коллективной психотерапии на руинах империи. Павелецкий вокзал стал на несколько часов чистилищем, где призраки недавнего прошлого — медицины, бизнеса, высокой культуры — получали возможность в последний раз рассказать о себе перед отправкой в небытие.
 Я слушал и понимал, что пью не с опустившимися людьми, а с осколками огромной планеты, которой больше нет. Им не было дела до моего будущего, мне — до их прошлого.
Было только настоящее: скрипящая скамья, общая кружка, монотонный голос диктора и тихое горение несбывшихся жизней в затемнённых, уставших глазах.