Морошка Глава 25

            Баба Наташа – младшая сестра его любимой бабушки Нади жила одна с двумя уже почти взрослыми дочерьми в деревне не далеко от промышленного города, где обитали её сестра с единственным внуком.  Достаточно было перейти через небольшой пролесок, что разделял пригород и деревню, и ты уже возле покосившейся старой деревенской околицы.  Ещё немножко подняться в гору – и вот он дом бабы Тали, как любил называть её проказа маленький Сенька. 
            Муж бабы Наташи, которого он двоюродный внучок, как и деда своего никогда не видел и не знал, как и у всех военных вдов сложил сою голову где-то на поле битвы в той далёкой Европе, добивая фашистов, и осталась она, его родная Натальюшка в деревеньке дорогая и желанная половинка одна мыкать горюшко с четырьмя детьми, не зная, где и в какой стране, и в каком месте находится его могилка. 
            Двое старших подросших сыновей, один за другим, закончив вначале в их деревне и в неполной средней школе семь классов, сразу же перебрались в ближайший городок по соседству добывать себе там необходимые знания в ФЗУ, в местном фабрично-заводском училище.  Получив за год до войны рабочий аттестат, первенец в семье Сергей машинист-штамповщик по профессии пошёл работать на старый демидовский завод, чтобы рядом с отцом добывать там трудовую копеечку подручным на профильной штамповке. 
            И младший сын Виктор вслед за ним тремя годами позже так же отправился в ФЗУ осваивать в том же училище профессию слесаря-наладчика, но уже в ускоренные сроки за полтора года, так как через год уже начнётся война. 
            И в тихий, патриархальный городок Урала в конце июля прибыл первый эшелон из западных краёв с оборудованием эвакуированного завода оборонного значения.  А когда с интервалом в неделю следом прибыли остальные составы, то штамповщика Сергея тут же по распоряжению военкомата перевели со старого завода на это новое, перебазированное в тыл предприятие, там и остался воссоздавать его с нуля как обладатель необходимой для завода профессией, получив бронь от призыва в армию. 
            Туда же, на этот завод, окончив ускоренно обучение, был направлен и младший его брат Виктор, но без всякой брони, так как ростом он был совсем непригодным для службы в вооружённых силах, и годков для этого пока ещё ему не хватало.  А отец их с первым же эшелоном призванный рядовой отбыл на фронт куда-то под Киев. 
            А к зиме братья Чистяковы начали трудиться на новом заводе прямо под открытым небом, старший став полноправным подручным в кузнечном цехе, а младший слесарь стал  осваивать на сборочной линии наладку нужных для фронта боевых изделий.  Двое родных их погодка – косички в юбчонках ещё продолжали бегать в школу, но недолго продлилась эта беспечная их беготня с портфелями.  Мать их сама как подросток худенькая баба Таля в разгар войны сама пошла работать на этот новый эвакуированный завод вместе со своей старшей дочерью, а годом позже присоединилась к ним и младшая. 
            Сыновья, правда, жили к тому времени уже отдельно, поселившись в общежитие, в разные комнаты.  Старший сын призывного возраста по брони помощник штамповщика с клещами в руках ворочал болванки под молотом, а младший, получив за свой неказистый рост вполне подходящую кличку «Минус», рукастый умелец перевыполнял план на линии сборки.  Да и после войны коротышек в армию не призывали, так что оба сына бабы Тали к маю сорок пятого года стали вполне уважаемыми людьми, мастерами профессионалами на оборонном производстве.
            Дочери же – две младшенькие девчонки школьницы поначалу обретались в доме с матерью, посещая единственное в деревне образовательное учреждение.  Старшая, лицом и ростом вся в отца степенная как и он Валентинка училась в шестом классе, а младшая – точная копия матери егоза Маринка шла годом, и классом ниже. 
            Валентинка – крупная и приятная с виду девушка с редкими конопушками на лице копуша и меланхолик по складу характера отличалась от младшей сестрёнки старанием и неукротимым для девочки в её возрасте терпением.  Хоть гром греми – она и ухом даже не поведёт, если чем-то серьёзным в это время будет занята.  Всегда всё, что бы ни задумала, она обязательно добивалась своего, чего бы ей это этого не стоило, но один грешок за ней таки водился – любила девонька-трындычиха поговорить да посудачить, надо признаться. 
            - На то и язык! – отмахивалась она от упрёков своих родных. – Чтобы, когда надо за зубами лежать.  А в молчанку истуканом я жить не собираюсь! 
            Маринка же, наоборот, была полная противоположность к своей старшей сестре – маленькая, стройная, порывистая стрекоза, летала с детства резвая на подъём и скорая так же в принятии решений.  Шустрое с малых лет как ртуть миловидное создание своих отца с матерью, коротко остриженная пигалица походила на шалуна мальчишку только в юбке, которая и умеет, что проказить да выкамаривать всегда, пританцовывая, но зато училась в школе егоза лучше старшей сестры. 
            Среди подруг Маринка слыла за бесшабашного лидера, но это было далеко не так.  Не продумав всё до мелочей, эта вдумчивая коза в сарафане ни за что и никогда ничего не начинала, потому то и были быстры все её, на первый взгляд, с ходу скоропостижные как бы решения.  Если уж сказала, так сказала, как отрубила, дополняя старшую сестру и не вжись не свернёт в обратку это курносое Буратино.
            - Назвался груздем – полезай в кузов, – говорила она, когда что-то решив, сделала. 
            Но и та, и другая любили мать и всегда неукоснительно соблюдали субординацию в отношениях с родителями.  Так что какого-то хамства или, не дай Бог, грубости мать от них отродясь не слыхала.  И в сорок третьем году баба Таля оставила школу как педагог и   пошла с дочерью ковать победу на новом заводе.  Валюшку определили как грамотную на приёмку готовой продукции, а мать табельщицей в цех по изготовлению деревянной тары для заводских изделий. 
            Через год к ним присоединилась и Маринка, завершив седьмой класс, и встретили они все втроём долгожданную победу, осиротев, вдовой и безотцовщиной у тётки Нади в гостях, помянув своих не вернувшихся домой фронтовиков.  Осенью глава семьи с завода уволилась по собственному желанию и ушла на работу в деревенский детский сад, что ей было ближе по образованию и по профессии.  Девчонки обе остались на прежнем месте и не мечтали дальше пойти учиться. 
            Сама же баба Наташа, с возрастом этакий мягонький колобок, как и вся их статная порода, в молодости то была очень даже миловидной городской да ещё и не из бедных по положению девицей, но в мужья себе выбрала высокого нищего работящего деревенского молодца известного плясуна на всю округу.  Увидев однажды, как он пахал свой скудный сельский надел, она грешным делом подумала про себя, любуясь степенной, размеренной работой неутомимого пахаря.
            - У этого плясуна хорошие дети будут, однако, даром, что красный!
            В революцию то на Урале красную голытьбу не особо жаловали в рабочих кругах.  Как ни крути, но жили уральские заводские мужики в целом при царе весьма исправно.  И на заводе гнули спины, и по хозяйству на себя, не откладывая, горбатили, имея скотинку и кур во дворах, кому как карман его позволял.  Знай, мужик, трудись, не ленись.  На заводе – зарплата и с хозяйства в семье доход, которым приторговать на базаре совсем не зазорно было.  Трудовая копейка в доме хозяйка.  С неё и достаток, и прок, и уважение, а, главное, завтрашний день, как конь на привязи у ворот предсказуем. 
            Дома на Урале везде мужики ставили, как и полагается, крепкие и надёжные.  Изба  из сруба и двор такой же под общей крышей, и хлев внутри со скотинкой.  Не сказать, что жировали шибко заводские пахари, но не бедствовали, на домашние работы тогдашние то хозяева заводов выделяли работникам весной и осенью выходные дни, а летом добавочно всех на денёк-другой на покос отпускали по еланям в лесу литовкой травушку подстричь да в копёшки сложить.  И новый год гулевал народ с рождеством, почитай, целую неделю.  Жить можно было, только не ленись.
            Деревенские – те жили, конечно, хуже.  Вот они-то и подались в основном в лихую годину в красные рекруты, а вместе с ними и некоторые ушибленные заводские, затаив по тем или иным причинам накопившуюся обиду.  Главным образом это были те, кого не раз битые работягами агитаторы, одурманили своими сладкими посулами.  Сам избранник же бабы Тали Захар был из деревенских рудокопов. 
            Эта подземная работная братия долго на этом свете не жила.  Пыль кварцевая то им забьёт лёгкие до отказа и айда тот, пошёл горбатый лом на погост болящей куклой прежде времени.  Но и среди рудокопов, да старателей золотишка приверженцев революции было мало.  Так что в основном народ на Урале, революцию не принял сразу, хоть и не особо то противился новой власти.  Зажали душу и ум в кулак и выжидали, что будет дальше.   
            А дальше была гражданская война – красный и белый террор.  Бунты, расстрелы да каратели с не менее жестокими мстителями.  Много народу тогда с обеих сторон полегло.  Муж бабы Тали, её от Бога, видимо, посул и судьба воевал у красных в пехоте.  Воевал он исправно, но зазря, как тать понапрасну не злобствовал.  В двадцатом году израненный он вернулся домой в деревню, подлечился там на небогатых харчах старатель новой жизни и поспела пора невесту подыскивать. 
            Вот тут-то и повстречалась ему в их медвежьем углу шустрая и молодая, смазливая горожанка из служивых господ, которая явилась к ним по осени в деревне безграмотность ихнюю ликвидировать.  Сама из себя повзрослевшая дамочка в длинном, небесного цвета нарядном до пят почти городского фасона платье, в остроносых ботиночках на невысоких каблучках, в светло-сером в клетку с пелериной приталенном пальто молодая учительница произвела на деревенских баб и мужиков неизгладимый фурор. 
            Под стать модной в те годы городской одежде у этой пигалицы на голове поверх её вуали красовалась невысокая шляпка с узкими полями, а маленькие, словно детские ручки без перчаток были постоянно спрятаны внутрь тёплой, меховой свисающей с плеч муфты.  Что и говорить, для деревенской грязи и плохо устроенного быта неподходящий был у неё наряд и даже легкомысленный.  Но уж больно сладкой как конфетка в яркой обёртке была из себя эта махонькая ростом учительша с мелкими как у дитя чертами милого личика.   
            Приехала молоденькая и ладненькая барынька, собрала народ в доме у сбежавшего за границу купчишки и стала обучать его буквы писать, составляя их в слова, да циферки разные выводить, складывая их и вычитая.  И увидела на своих занятиях баского молодца в стираных галифе и гимнастёрке.  Понравился ей этот сельский бравый молодец.  Было в нём что-то такое, что называется мужской удалью и статью.  С лица – не Аполлон, он всё же выгодно выделялся среди других таких же деревенских, неграмотных молодых парней.    
            Ярко выраженный тип флегматика, неторопыга-топотун, а вот привлёк он к себе её девичье сердечко, обратил внимание своей неспешной хваткой у неё на уроках бывший за красных солдатик её ученик, зацепил нераспознанным чем-то, приковал учительский взор к себе деревенский школьник, обеспокоил душу её, приворожив негаданно. 
            Меткий наблюдатель, не злой, но острый на язык шутник, неторопливый пахарь он уравновешивал потом в семье своим весёлым и сговорчивым нравом полюса согласования между разными по характеру супругами.  Его ненаглядная была из тех, про кого, не шутя, говорят в народе – эта девка зря языком балаболить не станет и себя в обиду не даст. 
            Вот и встретил Захар, как-то после очередного занятия деревенскую интеллигентку и предложил ей проводить её до дому, где она снимала по уговору с сельским старостой у него жильё, да и сделал неожиданно для неё занятным способом предложение.  Подхватил растерявшуюся красавицу быстро на руки, донёс её, как что-то хрупкое до дому, поставил
на ноги на высокое крыльцо и, уходя, сказал:
            - Пока жив буду, никому другому тебя не отдам!
            - А жить то долго собираешься, служивый? – хохотнула ему вслед бойкая училка.
            - Пока не помру! – отскочило в ответ.
            - А звать то тебя как, лихой похититель? – мягко спросила девушка.
            - Чистяков я буду!  Захар Василич!
            - Тогда будьте так любезны, Чистяков Захар Василич, отнесите-ка вы меня обратно туда, где взяли, и поставьте на место! – потребовала жёстко эта городская барыня Наталья Матвеевна.
            - Мы не из господ!  Мы деревенские будем! – поправил девушку её ухажёр. – Нам в тайге обхожденья ваши не ведомы!
            - Я вам сказала назад снести, вот и снесите! – топнула ножкой сельская учительша.
            - Вы не игрушка, и я вам не раб! – обиделся Захар на капризное требование дамы. – Чтобы я вас туды-сюды по деревне таскал!
            - Ну, положим, не таскал, а носил!
            - Ну, положим! – ухмыльнулся неуслужливый солдатик.
            Поняв всю скабрезную подоплёку своего провожатого, девушка сердито заявила.
            - Это вы решили для себя, что я для вас игрушка! – остудила пыл деревенского и не по чину её провожатого городская егоза. – Сграбастал девушку, как любимую игрушку, да и понёс, нате вам, не спросив её согласия!
            - Это вы правильно заметили! – лихо козырнул рядовой пехотинец. – Любимую! 
            - А я не игрушка! – не восприняла признание бодливая козочка. – Я человек!
            - И я человек! – вернулся к крыльцу носитель юных дев невенчанных.
            - Вот и отнесите меня туда, где меня взяли, если вы человек! – жёстко потребовала ершистая пичуга.
            - А если не понесу? – расплылся лужицей сельский кавалер.
            - Только попробуй, – перешла на «Ты» мелочь осерчавшая.
            - И чё тогда? – продолжали щериться галифе не из пугливых.
            - А тогда…   
            Но не дал Захар закончить мысль девушке, подхватил свою будущую жену снова на руки и весело пробурчал. – Умру, но всё равно никому тебя не отдам!
            - Не надо умирать! – улыбнулась в ответ ему желанная ноша. –Так и быть, согласна я, Захар Васильевич, стать вашей супругой!
            - Правда? – запела мужицкая душа.
            - Правда, но повторять не буду! – отозвалось серьёзно девичье сердечко.               
            С тех пор всякое бывало в их непростой совместной жизни.  Жить поселились они, молодые муж и жена поначалу вместе с родителями в доме Захара.  Там же и первенец их Сергунька через пару лет на свет появился.  Потом они втроём переселились в землянку в то место, где Захар свою избу надумал для себя поставить – поближе к городу на окраине  деревни.  В те годы многим на местах мужикам, кто защищал новую власть, разрешалось собственное строительство, как бы поощряя их к созиданию в обновлённой стране после разрухи в гражданскую войну. 
            Правда, затеянная в семье Чистяковых личная постройка шла ни шатко, ни валко, и  работал он, ответственный по натуре мужик, в посёлке на старом демидовском заводе без специальности везде, куда пошлют подсобить за гроши.  Мотался пешком туда и сюда на завод и обратно, стараясь на работе ради семьи, не жалуясь, но так как был он среди всех безграмотных пока ещё в массе своей из заводских работяг один из не многих, кто писать, благодаря жене умел и считать, его определили со временем в прокатный цех счетоводом по учёту выпускаемой продукции.
            Деньги, хоть и небольшие счетоводу платили, зато и работать стало гораздо легче, да и сама Наталья, учительствуя, тоже получала зарплату.  В общем жили они, молодая в ту пору семья, как и все не роптали, трудясь, но домишко свой за три года хоть и не сразу, но к осени всё же осилили.  А к новоселью у них и второй появился сынишка Витюшка, и  денег в семье стало явно не хватать.  Пошёл тогда счетовод в той же прокатке учиться уже на обрубщика металла, куда не каждый согласиться пойти гнуть свою спину.  Но освоил и  эту трудную и весьма опасную специальность рукастый Захар. 
            Быстро понял он, что к чему и давай там давать дрозда.  Появился хоть маленький, но всё же достаток в семье, а следом за ним ещё двое девчушек последышей увидели уже белый свет.  И было бы дальше у мирной четы Чистяковых в семье всё хорошо да ладно, а только вмешалась в их размеренную и налаженную жизнь губительным вихрем небывалая в этом мире по своей жестокости война, которая стала для всего народа огромной страны по значимости в осознании Великой Отечественной. 
            Повыстыло длинными зимними ночами в доме, казалось бы, ещё недавнее тепло их супружеского ложа, обернувшись для любящей души опостылевшей лежанкой, но живы в доме ещё, оставшись в памяти сердца ласка и нежность родного ушедшего на фронт мужа и отца – кормильца семьи.  Но не одна она такая Наталья Матвеевна оказалась в подобных условиях, а жить то надо, да и осилить необходимо наперекор беспощадному врагу это его звериное нашествие чтобы неповадно было другим супостатам в дальнейшем. 
            Сопли и слюни распускать времени не было.  Одним народом, одной семьей, одной силой, не жалея живота своего, рвала постромки, защищаясь народная сила на фронте и в тылу, не доедая и недосыпая, теряя, закусив удила, в основном мужское население.
            Но кончилась с победой эта страшная мировая бойня, и перестали приходить в дома к родным скупые похоронки.  Начала в стране налаживаться мирная жизнь.  И подросшие не девочки, а девушки уже, младшенькие последыши бабы Тали, обе успешно закончили в школе по семь классов и работали вместе с матерью на заводском производстве.  Им бы и дальше продолжить учиться да лихолетье не позволило, некогда было науки постигать, да и на мать одну не повесишь добычу достатка в доме.  Кто бы ещё ей в этом, кроме родных детей мог помочь?  Братья, так те уже давно были отрезанными в семье ломтями, вот они и работали две её девоньки, на эвакуированном в тыл новом заводе, соблюдая хозяйство и дом в должном порядке. 
            Хлеб, картошка и капуста всегда на столе в доме вдовы Чистяковой не выводились.  Перейдя после окончания войны на работу в детский сад, она стала думать уже о будущем своих дочерей.  Но, как говорится, дума то – думой да жизнь не сахар, чаще в прикуску со слезами получается её остывший на раздачу судьбы чаёк.  Где оно в этом мире жестоком и за каким углом тихо прячется счастье твоё молодой человечек?  В какую ж дверь наивной юности пойти и постучаться в надежде на завтрашнее счастье?
            
            Урал, как говорится – это край вечно зелёных помидоров, кроме южных районов не шибко то баловал тамошний народ разнообразием овощных культур, но картошка, горох и капуста – были основными продуктами питания, включая лук и морковь.  И куда не кинь – везде картоха.  Во что не плюнь – попадёшь в белокочанную.  Так что на каменном поясе матушки Земли от средины его на север, шагая, слаще репы с морковкой росли полосатый крыжовник да лесные и болотные ягоды.  Пчелиные пасеки так же водились, конечно, вот только целый год с пчелиными ульями полюбовно возиться не много желающих было.    
            Можно было, однако, ранней осенью на свой страх и риск осторожно добыть дикий мёд у лесных полосатых и кусачих тружениц, умеючи, конечно, но не каждый охотник до  сладкого был готов бортничеством заниматься.  Так что летом ещё, куда ни шло, рацион у заводского населения поразнообразнее был, а зимой у всех на столе картоха, картошка, да ещё раз картошечка, палочка-выручалочка во все времена, и её вековая подружка капустка белокочанная, квашенная.
            Те, у кого коровёнка была, те жили получше и посытнее.  И молочко своё имели, да и сметанку с творожком не на рынке покупали.  А к зиме, глядишь, корова отелится, если бычок народится, значит, и с мясом своим, и на продажу будет семья, а если тёлка, так тем более с деньгами не в накладе останется семейство, купив на деньги вырученные за тёлку мясца домой.  Полюбому без навара ни детки, ни родители их не окажутся. 
            Но даже у тех, у кого в избе – шаром покати, нищета частенько голодным помелом полы подметала, нет-нет да возникали радостные деньки, когда тот или иной случай удачи подсоблял пережить им долгую зиму.  И таких перед войной было, ох как, не мало.  Были, конечно, и середняки, те, которые хоть и впроголодь иногда, но концы с концами сводили, тянулись, не роптали, надеялись на будущее и не пухли с голоду. 
            Вот у такой по сути бывшей сельской середнячки бабы Тали и гостили маленький Сенька со своей бабулей у младшей её сестры, второй его бабули по фамилии Чистякова. 
            Только-только перед самой войной начало семейство трудяги Захара подниматься, так грянула вдруг вторая мировая Отечественная.  Овладев профессией рубщика металла, стал получать он неплохую зарплату.  Сумели купить трёх овец, куриц завели с десяток и  приглядели в хозяйстве козу.  И дети стали без голодной икоты расти, да и сами родители семейному счастью радоваться. 
            Но вот беда: забрали мужа бабы Тали в первые же дни войны на фронт, после чего не было от него ни единой весточки.  Так и жили, уповая на эфемерное счастье и везение, жена и дети Захара Чистякова.  И в ноябре сорок второго года получили они таки от него скупой треугольничек из госпиталя.  Пока он там лежал, лечился под Елабугой, письма в дом шли регулярно, а вернулся в часть – опять молчок.  Лишь в срок четвёртом летом уже вместо письма получила вдова сержанта Чистякова горькую весточку – похоронку.
            Погоревали, поплакали две сестрицы питерского лесничего Матвея Голованова, да и взялись, как могли, сообща жизнь свою, подсобляя друг другу, налаживать.  Впряглись в житейское ярмо две вдовы и потянули на хрупких женских своих плечах всё, что можно и чего нельзя, лишь бы не впадать от горя в душевное уныние.  Так что вездесущий проказа маленький Сёмка частенько гостили с бабулей у милой бабы Тали, где любил он ночевать, развалившись на печи в одних трусишках поперёк пропахшего луком старенького тулупа. 
            Иногда к нему туда забиралась кто-нибудь из его молоденьких ласковых тётушек, с вечёрок припозднившиеся ночью.  Спрячут нос его к себе в подмышку и посапывают тихо на пару в обнимку.  Благодать.  Дрыхнут две козырных карты валет и дама на тёплой печи и смотрят, греха не зная, оба сладкие сны, изредка с переливами похрапывая. 
            Тётушки – это дочери бабы Тали: младшая Маринка и старшая Валентинка и обе в то время незамужние молодайки, которые работали в городе на оборонном производстве в цехе по отгрузке готовых изделий.  И круглый год они катались по утрам и вечерам туда и обратно на рабочем поезде в три вагона в любую погоду-непогодь, добираясь пешком как и все деревенские от дома до железнодорожного разъезда.  Другого транспорта тогда для доставки рабочих из пригородов на завод пока ещё не было.
            А работа у девчат была, хоть и не самая тяжёлая, но требовала от них тщательного досмотра.  Им нельзя было упустить из виду никаких, даже малейших погрешностей в тех изделиях, что шли на фронт.  Вот и уставали эти вчерашние школьницы, не присевши, как говорится, за смену передохнуть не столько физически, сколько психологически.  Мест же для развлечений, где можно было бы в городке разгрузиться, – раз, два и обчёлся, да и там без кавалера лучше не появляться деревенским девушкам от греха подальше.   
            В те далёкие годы, начала второй половины двадцатого века, для молодой поросли обездоленного войной поколению делом и развлечением была работа, и местом свиданий одновременно.  Как нынче принято говорить, всё, что есть – всё в одном флаконе.  Короче говоря, развлекались тогда по деревням и весям с поредевшим за годы войны населением  созревшие молодухи в отсутствие парней в свой единственный выходной от работы день, лузгая семечки по завалинкам на нехитрых своих посиделках. 
            Если ж в компанию девчат попадал какой-нибудь падкий на женскую ласку парень, то тогда всей компанией крутили бутылочку.  Купят в складчину на всех одну посудину с дешёвым вином, портвейном, да и крутят, распив её, зацеловывая до умопомрачения всем скопом попавшего им в оборот на сладкое недозревшего недотёпу, чтобы хоть так, но всё же почувствовать, ощутив на губах своих мужское присутствие.  Взрослых и здоровых то молодых мужчин в те годы в стране катастрофически не хватало.
            А жёлторотая недоросль засидевшихся на выдане девиц не особо привлекала, разве что покрутить иногда для куража в весёлой компании по-соседски опустошённый пузырёк из-под вина на лёгкую закуску без добавки. 
            Хлопотно им, жаждущим любви девахам в самом соку, а по сути то бабам, с нею, с их зелёной то молодёжью.  Не созрела она ещё, раньше времени повзрослев, эта младость, всю войну простоявшая у станков.  Некогда ей было думать о любви.  Ей бы выспаться да наесться досыта.  Не ведали этой военной поры ребята в массе своей, вытянувшись в рост, того первого и светлого, но чаще всего неразделённого чувства чистых отношений  между мальчиком и девочкой.  А любовь – это тот труд и неимоверное терпенье. 
            Хотя одного желания иметь эту самую то любовь маловато, надо бы и встретить её ещё и окунуться потом в этот омут с головой, потеряв покой, но как это всё объяснить им, раньше времени из их детства выдернутое по случаю мирового лиха мальцам объяснить?  Им, засидевшимся в девках матрёшкам, уже в самое время приспело детишек рожать, да с кем вот это обычное то по закону природы важное дело на двоих полюбовно сварганить?  Вопрос далеко не самый праздный…   
            Не будут же они, уже давно созревшие матроны для утех любовных и для создания семьи, как основы личного счастья, манить к себе в постель вчерашних сосунков, торопыг ради обжигающей страсти и любови однодневки по воспроизводству в стране изрядно так поредевшего населения.  Для того, чтобы детей нарожать, мало ещё одного сопливого, как двоечник над тетрадкой пыхтения.  Их, детишков то поднимать и растить ещё надобно.  А тут уже не только любовь, но и отцовская забота, и защита потребуется.  Да и рановато ей, едва оперившейся то мелюзге ещё об этом голову себе ломать. 
            Не гуляли они ещё, робея по вечерам эти недоросли, держась за руку с девочкой, и не плыли олухами от первого поцелуя преждевременные заводские работнички, а стояли у станков наравне со стариками и бабами.  Но со временем и они, конечно же, повзрослеют и всё поймут, да только вот девонькам, переросткам от этого лучше не станет, потому как всё в природе имеет свой час, смысл и предназначение. 
            К разряду созревших для семьи молодух относились и у бабы Тали повзрослевшие дочки.  Правда, ещё не повстречали они своих будущих мужей, но надежды не теряли, и с разрешения матери иногда оставались у кого-то из своих подруг по работе, с тем, чтобы в субботу, переночевав у них, сообща посетить летом в городке танцевальную площадку.  И это было великим праздником для Валентинки с Маринкой.  А разговоров то было – не на одну неделю.  Иногда девчата оставались ночевать и у них с бабушкой и мамой дома. 
            Тогда все подолгу вместе ужинали и пили чай.  Сенька, мама, бабушка, племяшки, сиречь двоюродные сёстры, которые наперебой делились со старшей сестрой и тётушкой своими девичьими по работе, и по иным, сугубо женским заботам и секретными тайнами.  Но напившемуся вдоволь подсластённого сахарином чая с пирогом с огородной начинкой малому Сёмке до этих загадок абсолютно никакого не было дала.  Но любил пупок, когда Валентинка с Маринкой обнимали и тискала его, особенно, когда жадно нацеловывали в обе щёки лоснившуюся от счастья его самодовольную мордаху.
            Проснулся Сёмка от жуткого ощущения, что он один на всём белом свете и никого вокруг него нет.  Страшно стало ему губошлёпу.  Высунул он голову из-за шторы на печи, огляделся, и, правда, в доме – никого.  Тихо и пусто в прохладной избе.  Слез он неловко с высокой лежанки, выбрался босоногий в одних трусах из дома в огород на улицу, а там уж солнце стояло высоко, и бабушка с бабой Таля, повязав себе головы платком, не спеша, на грядках дружно окучивали высокую поросль картофельной ботвы. 
            А девчата: Валентинка с Маринкой обе босые, как и он, вылупившийся из избы на божий свет сонный тютя, похохатывая над чем-то или над кем-то, носили из колодца, что в проулке на коромыслах в баню на помывку воду.  Спорится дело у них.  Топится ихняя банька.  Коптит трубой небольшой, почерневший от времени сруб с дощатой пристройкой к нему, сработанный руками погибшего отца.  Интересно Сёмке огольцу, на всё это глядя, радостно наблюдать. 
            Дымит невысокая труба, постреливая изредка горячими искрами из кирпича тощая корчага.  Весело в огороде.  И показалось проклюнувшемуся кукушонку, что эти ровные и неширокие, и неглубокие борозды между грядок тянутся куда-то далеко через весь огород за горизонт до самого синего неба, как мощные рельсы железной дороги, по которым он и приехал сюда с бабулей к их бабе Тале в гости.  И банька эта показалось оголодавшему за ночь оглоеду, и не банькой вовсе, а небольшим таким паровозиком кукушкой, которого он много раз видел у себя в городке. 
            Бегает этот паровозик туда-сюда, суетится на старом демидовском заводе, чадит на ходу трубой, подаёт гудки, предупреждая народ о своём присутствии, вот и причудилось с утра оголодавшему баловню, что банька, как тот паровозишко, ещё минута, и не устоит на месте, даст, как полагается писклявый писклявый гудок и, тронувшись с места, покатит по грядкам бойко через весь огород по бороздам, как по рельсам куда-то в заоблачные дали, а  вот куда, голопузый фантазёр додумать не стал – не до этого…
            Недолго стоял он, любуясь увиденным.  Заворожившая его картина вскоре надоела ему, так как пустой желудок о себе напомнил, и он, издав призывный клич, всем в огороде сообщив о себе, начал пробираться между грядок пятигодок к своей бабуле.
            - Проснулся лежебока? – донёсся до него её ласковый голос.
            Согласно кивнув вихрастой головой, он подобрался к ней через уже возделанные в огороде грядки и, жалуясь, признался.
            - Баба, я кушать хочу!
            - Так иди и ешь, – продолжая тяпать, ответила та. 
            - Беги в избу, там на столе уже всё для тебя готово! – подтвердила её слова и вторая его бабушка Таля. 
            - Ждёт, когда ты, печник проснёшься, дожидается! – поддержала младшую сестру и старшая баба Надя.
            - А чё там? – расплылся масленым блином голодайка.
            - Увидишь! – обнадёжили его обе огородные бабуськи.
            Мигом, сиганув обратно в дом, шустрый пузанок, ловко маневрируя между грядок, чтоб не завалиться неуклюже в борозде, босая шлёндра нашёл там на столе под накрытым полотенцем полкрынки утрешней дойки свежего козьего молока и чистый стакан, там же и горбушку ещё неостывшего, домашней выпечки, ржаного хлеба.  Крепкие зубы-жернова большого любителя пожевать тут же с жадностью впились в духовитый кусман сытного с хрустящей корочкой каравая.  Прохладное молоко приятно освежило ему нечищеный рот.     Усердно работая своими челюстями, едок не услышал, как прошли через двор две соседки подружки хозяек в баньку.
            Не услышал он и как его тётушки прихватили в сенцах свои тугие узелки с чистым их приготовленным бельём.  И только когда сыто, заморив червячка, олух царя небесного довольный собой выскочил снова в огород на улицу и узрел, как все четверо парильщиц с шутками и прибаутками дружно атаковали дощатый предбанник, он тут же сообразил, что к чему оценив это форменное безобразие.  И обманутый, как показалось ему несогласному непоседе с тем, что он увидел, протестант возмущённо на всю вселенную и возопил:
            - Ба-аба-а! – взлетел, негодуя, в поднебесную высь его пронзительный дискант,  – и я тоже хочу!
            - Чего ж ты, чадушко моё милое, хочешь? – откликнулась на призыв родная душа.
            - В баню, баба, хочу! – с укором отозвался пискля. – Сами мне обещали! – закипели в глазах его обидные слёзы.
            - Девчата! – окликнула мотыжница, уже прошмыгнувших было в баню мытьянок.
            - Чё, тётка Надя? – выглянула Маринка.
            - Захватите главного парильщика с собой, только смотрите там его, не ошпарьте!
            - Да чтой-то?! – весело засмеялась младшая из племянниц. – чай, не маленькие мы!  Понимаем!
            - Наш пострел везде поспел! – шутливо отреагировала баба Таля.
             - Да куда уж от него деваться то? – отозвалась ей в тон старшая сестра. – Весь день ведь, не даст нам с тобою потом покоя!  Пусть уж лучше с девчатами идёт, в лохани у них там с ними полощется! – и добавила. – он им, девонькам то не помеха!  Иди-ка ж, банщик, ко мне сюда! – поманила она к себе бузотера. – Давай, скидывай свои трусы, пока в бане с девчатами будешь париться, я состирну их, и к вечеру уже сухие будут!
            - Только трусы? – сняв нательные подштанники, задался вопросом оглоед.
            - Так и быть, и рубаху тоже! – подхватила огородница голозадого внучка на руки. – всё постираю! – да и внесла осторожно его в шумный предбанник. 
            Маринка приняла его с рук на руки и, низко наклонив голову, юркнула живо вслед за остальными девчатами в жарко натопленную парную.
            - Надюш! – крикнула младшая сестра, продолжая на грядке орудовать тяпкой. – Ты принеси из дому свежую простынку, своему парильщику банную одежонку то!
            - И то верно! – спохватилась та, и тут же отправилась в избу.               
            Оказавшись в парной, голопузый крикун, хватанув ртом густого парного настоя, от жары сразу же задохнулся, сидя у Маринки на руках, но жаловаться не стал, что ему здесь стало очень жарко.  Сам напросился.  А Маринка, передав Валюшке огородного рёву, тут же и попросила её.
            - Водрузи ка, Валюш, этого скукожившегося пупса на верхний полок! – хихикнула она с явной подначкой. – Щас сооружу ему место, где он будет плескаться!
            - Постой-ка пока, парильщик, тут! – поставила бесштанного истукана на указанное место старшая тётушка, а сама налила в большой алюминиевый таз горячей воды и потом разбавила этот кипяток на ощуп холодной. – Вот тебе, банщик, твоя купель! – и поставила она этот полный ушат воды на лавку у стены возле окошка. 
            Рядом по обе стороны от стоящего на полоке огольца присели тётушкины подруги.  И одна из них говорит, обращаясь к слегка подрагивающему Сёмке.
            - Простите, уважаемый, Семён Батькович, стесняюсь спросить, вы не замёрзли?
            - Не-а! – мотнул отрицательно головой вспотевший изрядно батькович.
            - А, может, простудились?
            - Пошто вы так думаете? – прижал свои кулачки к лицу заглавный любитель пара.
            - Так вы ж весь дрожите, уважаемый Семеон, свет наш батькович!
            - Я не свет, – обиделся Сёмка.
            - Значит, Батькович? – гнула своё незнакомая тётька.
            - И не батькович! – надул губёхи голопуз.
            - А кто ж тогда, если не иначе? – прилипла к парильщику ушлая зараза. 
            - Я, просто, Сеня! – ответил он ей.
            - Но даже, просто, Сеня, вы всё равно почему-то дрожите!
            - Я не дрожу! – прогундел в руки взмокший терпелец. – Я Маринку дожидаюсь!
            - А зачем она вам?
            - Надо! – не стал вдаваться в подробности ужаленный паром идол на полоке.
            Появилась Маринка.  Подошла к скукоженой вверху вспотевшей свечке.
            - Ну как ты, Сёмушка?  Нравится?
            Но мокрый огарок продолжал стоять, прижимая свои сжатые кулачки к губам и не глядя по сторонам, молча ждал, когда ж им вплотную займётся его благодетельница, хотя всё его обнажённое тело жгло нестерпимо, особенно неприкрытые зад и спину.  Стоял он и ошарашенными вприщур глазами рассматривал сквозь густой пар это тесное помещение
бревенчатой избёнки для термообработки человеческих тел и душ.
            - Пошли ужо! – подхватила младшая тётушка скользкого пупса на руки и усадила разгорячённым задом в наполненный тёплой водой ушат. – Тут тебе, купальщик, и место!  Смотри не выпади от удовольствия! – предупредила она, смеясь.
            - Не-а! – расплылся голый пупок в тазу, ощутив ягодицами в нём приятную влагу.
               
            А банщицы, тем временем, заняв весь полок, плеснули на каменку кипятку и, сидя, надулись, как мышь на крупу, молча, впитывая молодыми телесами оздоровительный пар.  Притих и Сенька в своей лоханке, глядя на сжавшихся в комок разопревших кумушек.  Но не долго длилась парная молчанка.  Ополоснувшись прохладной водой парильщицы снова тут же повторно поддали кипятку на раскрасневшиеся камни и начали дружно угощаться заранее запаренными в бадейке вениками.  Раз себя обласкают, раз соседку.  То вдруг друг дружку начнут, смеясь, с приговором березовой метёлочкой обхаживать. 
            Весело в бане, души и тела девичьи парку радеют.  Вот и шалят они, резвясь, будто дети малые, в чём мать родила, любви не знавшие девственные мытьянки, и голопузому в тазу лопушку, глядя на них, тоже весело и смешно.  Сидит он в лохани, мыльный пузырик надутый и таращится филином слепо на голых радостно орудующих веничками девушек и мутузит ладошками по воде меж ног у себя, заливается смехом беспечный дурашка.  Мило ему и забавно пупсу в кругу разгорячённых жаром шаловливых банных купальщиц.
            А те знай себе с берёзовой забавой развлекаются.  Отутюжат каждая себя с ног и по самую шею запаренным из листвы массажором, ополоснуться прохладной водой и айда на повторную экзекуцию.  Шасть потом все разморённым кагалом в прохладный предбанник, завернутся там в чистые простынки, укутают в такую же тогу малолетнего парильщика со всей заботой, рассядутся в неге по лавкам и молчат, в сладкой истоме отдуваясь.  Глотнут, поостыв с угару, прохладного квасу и снова нырк оздоровительные процедуры принимать в жаркую парилку. 
            В три захода ублажали себя оздоровительной релаксацией молодые любительницы русской бани.  Трижды наслаждались девчата очищением души и тела, визжа в парной от жара и удовольствия в раскалённом пекле, и все три раза таскали они главного банщика с собой охладиться в предбаннике и обратно на лавку у окошка полоскаться в тазу.  Любо и сопливому пупсу по разомлевшим от неги девчатам в предбаннике ползать.  Но подоспела пора и помыться, и Маринка опять поставила игрунка на верхний полок, молча повернула мокрым задом его к себе и взяла веничек помягче, в деле уже апробированный.
            - Валюш, подбрось-ка слегка на каменку то! – попросила она старшую сестру свою.
            Та с намыленной головой, нашарив рукою на ощупь ковшик, один глаз зажмурила, а второй чуть приоткрыла и направилась к печке.  Но тут ей попало мыло в прищуренный глаз, она, ойкнув, дёрнулась головой и телом, да и уселась, поскользнулась, с грохотом на голую пятую точку.  Намыленные волосы облепили густым коконом девичье лицо, и она, уронив при падении ковшик, сидела и шарила наощупь вокруг себя руками в поиске этого самого злополучного черпака. 
            Сёмка испуганно оглянулся на этот шлепок-падение и ему малому парильщику тут стало одновременно как бы и смешно, но в то же время и жалко, впросак попавшую свою  тётушку.  И он сразу же проворно как истинный мужчина сполз с полока задом вперёд на пол, где сидела намыленная квашня, подошёл к ней растерянно-обескураженной и, подняв уроненный ковшик, не убоясь упасть, протянул ей отважно свою потную ручонку, чтобы с пола помочь голозадой девоньке подняться.
            - Вставай, Валюшка!  Холодно тут на полу то сидеть! – пожалел он родственницу.
            - Защитничек, ты мой сердешный! – улыбнулась та, но было видно по её лицу, что она довольно сильно ушиблась, падая.
            Откинула она со лба, неудачная мытьянка мыльные волосы, ухватилась за детскую участливо протянутую лапку двоюродного племянника и осторожно, чтобы рыцаря своего следом за собой не утянуть, и поднялась с пола, кривясь от боли.  А у того перед глазами и нарисовался как раз напротив носа тёмный и пушистый, пониже пупка треугольник между ног вьющихся волосиков.  Не зная что это такое и для чего, он ткнул в него пальцем, но не
касаясь тела, и заливисто, как колокольчик на шалой скотинке зашёлся смехом.
            - А чё это тут у тебя растёт, Валентинка?
            - Кто? – будто не поняла в чём дело спасённая им банщица.
            - Вот здесь! – указал ей в пах бестолковый пустырник – Такой смешной!
            - Где? – перехватила внимание парильщика Маринка.
            - Вот! – снова хотел ткнуть своим пальцем банный блудня в девичий треугольник.
            Но Валентина успела развернуться и стояла уже к помощнику спиной, и тыкать то ему оказалось некуда было.  И от этой бесхитростной выходки мальца девушки все разом, не сдержавшись, сыпанули весёлым горохом по бане, что даже сама пострадавшая и та за ними вслед, превозмогая боль, не осталась к этой наивной детской глупости безучастной.  Но вот шибко смышлёный пупок-шельмец, не понимая, что происходит, и почему все тут над ним смеются, обиделся и, надув губёшки, пошлёпал обратно к оконцу, где стояла его лохань.  Невдомёк ему было несмышлёному бедолаге, что смеялись девоньки не над ним, а над его сумасбродным выпадом.
            - Это ты, дурашка, смешной! – подхватила его Маринка на руки и живо водрузила обратно на полок. – Поддай сестра, не кукся! – продолжала она всё ещё тихо с усмешкой скалиться. – Только, смотри, немного!
                Та, ополоснув, наконец, намыленные голову и лицо, зачерпнула чуток в горячем баке кипятку и коротким движением руки плеснула слегка на раскалённые камни – кучей лежащие округлые катыши.  Зашипел, заклубился пар, мягко, но плотно обволакивая всю голую Сёмкину фигурку, а Валюшка взяла у сестры приготовленный ею веник и легонько, почти оглаживая, начала похлопывать парильщика по спине, ягодицам и ногам, нарочито серьёзно приговаривая.
            - Это тебе за то, что растёт!  А это тебе за то, что смешной!  И это тебе за то, что ты немножко глупенький, дорогой мой храбрый рыцарь, в силу возраста, дурашка!
            Не осознавая почему, но любитель общей бани понял вдруг, что он обмишурился, и стойко сносил, зажмурившись, как наказание парное от тётушки с веником её телесное порицание.  А остальные любительницы народной банной услады, прекратив смеяться, с удовлетворением заметили про себя.
            - Ты смотри-ка, терпит, шельмец! 
            - Ай да парильщик?! – похвалила Сёмку одна из подружек.
            - Мужик растёт! – подхватила другая.
            А Валентинка отложила в сторону веник и спросила у банщика.
            - Тебе не жарко, дружок?
            Раскрасневшийся проказа, боясь ещё раз оплошать, отрицательно помотал головой.
            - Только чуть-чуть! – судорожно выдохнул он.
            - Ну, тогда постой ещё чуток! – перестав обмахивать опахалом, отошла она от него за мылом. – Только ты глаза то, котёнок, закрой и пока не открывай! – наказала она ему. – я тебе голову намыливать буду!
            И вот уже тихий и довольный собой, чистый и распаренный голопуз стоит на полке один и щерится ясным солнышком, дожидается, когда девичий квартет закончит эту свою банную помывку.  Но тут к нему, колыхая пышной грудью, подруливает небрежно одна из хозяйских подружек, та самая, что к нему уже приставала, самая старшая из них годами, и говорит, сладко так, будто мёдом на белый кус хлеба намазывает.
            - Уважаемый Семён Батькович, позвольте великодушно понюхать ваш табачок?
            - Я не курю! – гордо ответил обескураженный бабушкин внук. – Я ещё маленький!
            - Не правда ваша, Семён Батькович! – завиляла хвостом пышногрудая попрошайка,  и поддав слега, будто поманила указательным пальцем по висевшему детскому пительку. – у каждого мужичка, даже у самого маленького есть свой забористый табачок!  Его, хоть сейчас бери и прикуривай! – расплылась в пошловатой улыбке соседка тётушек по улице. – и спички тут не нужны!  Разрешите понюхать?
            - На! – выпятил мужичок вперёд свой живот.
            - Да ты чё это, Глаха, удумала то? – попыталась остановить подругу Маринка.
            - А чё тут такого-то? – отмахнулась та. – Подумаешь?! – и уткнулась Сеньке своим распаренным носом проказнику в пах. – Хорош табачок! – одобрила она, – Когда созреет, однако, крепкой станет его махорочка! – сверкнув озорно глазами, похабно хохотнула эта голая Глашка. – Курите, бабы – не хочу!
            И девчата снова сыпанули дружным переливом, представив себе взрослым этого их голыша, у которого не на шутку окреп его табачок и вывалились из парилки в прохладный предбанник.  Там осоловевшие банщицы лениво, развалясь, широко раскинув руки и ноги, засопели в лёгкой полудреме, тихо наслаждаясь свежестью и чистотой своих распаренных тел.  Но вдруг одна из подружек, всё та же, Глашка, что нюхала у Сёмки его табачок, вяло так, будто нехотя, нарушила разомлевшее девичье молчание.
            - Знали бы вы, девоньки, как хочется замуж, да своего ребёночка завести, аж дрожь в ногах до самого сердце пробирает!
            - Чё это ты, Глаш, вдруг про женитьбу то вспомнила? – откликнулась сухо старшая из сестёр.
            - Да так!.. – мечтательно отозвалась ей перезревшая молодайка.
            - Просто так ничего не бывает! – сквозь дремоту обронила Маринка.
            - Не-ет, честное слово, девки! – выпрямилась решительно заматеревшая Фира, а не девушка, – вот на заводе во время обеда сядешь, бывало, поев, мало-мальски у себя там в сторонке вздремнуть, закроешь глаза, и такое тебе присниться, что себе самой порой даже стыдно бывает признаться!
            - Ну ты даёшь?.. – оторопели подружки, всхрапнув утробно наперебой.
            - Вот, честное слово! – продолжила плотское откровение, засидевшаяся в невестах их уличная подружка. – Просыпаюсь я и, верите нет, вся мокрая, в пору, хоть беги в душ и подмывайся.  Оглянусь вокруг, а рядом то со мной одни такие же одинокие бабы сидят.  И им! – подумала я. – Наверно, так же вдовьим одиночкам, что-то подобное видится, и такая тоска в сердце занозой вопьётся, хоть волком вой!  Озлюсь сама на себя, как та кобылка на овода, встану и айда с места в карьер ломить на станке, проклиная себя и войну, выдавать двойную норму, чтобы с ума не сойти!
            Работала Глафира фрезеровщицей в инструментальном цехе.  Но тут подал голос и закутанный в простыню свежевымытый, въедливый клоп.
            - А почему ты, тётя Глаша, мокрая просыпаешься?
            - А ты, когда спишь, не потеешь, милок? – отозвалась вопросом на вопрос острая на язычок заводская работница.
            - Потею иногда! – простодушно согласился малец. – Только, когда я сильно болею!
            - Вот и я нешутошно болею! – призналась со вздохом деваха.
            - Чем?– пристал к ней с расспросами неугомонный зануда.
            - Не чем, а о чём! – поправила с намёком его разухабистая пряха.
            Поняв её более чем прозрачный намёк, отдохнувшие подружки, приходя в себя, тут же дружно захихикали, не скрывая удовольствия. 
            - И о чём ты, тётя Глаша, болеешь? – прилип банный лист к девичьей жопе.
            - А как ты думаешь, о чём? – вздохнула, сладко потянувшись, та.
            - Не знаю! – развёл руками малолетний недотёпа.
            - Вот и я не знаю! – подражая ему, развела руками деревенская балалайка Глашка.
            - Не знаешь, а болеешь? – не унимался сама наивность.
            - От того то и болею, что не знаю! – взбудоражила мокрые волосёнки малышу, как уставшая от пустых разговоров родная маманька.
            - Хватит, Глаха! – урезонила подругу вторая гостья Людмила. – Чё ты глупостью то голову ребёнку морочишь!
            - Тёть, Глаш, скажи мне, скажи, о чём ты болеешь? – заканючил въедливый прыщ.
            Уж больно ему, любопытной Варваре, хотелось узнать, о чём таком смешном эта в бане взрослая тётя болеет.  Но та накинула на голе тело свой домашний халат и на полном серьёзе ответила.
            - О работе, дружок, о работе! – повернулась она к нему спиной, просовывая голые свои далеко не тощие ноги в трусы.
            - А разве можно болеть о работе? – удивился, хохотнув, короед.
            - Ещё как можно! – вожделенно потягиваясь, подтвердила своё бабское признание пышногрудая перезревшая самка.
            - Но когда болеешь, то всегда температура бывает! – не унимался шустрый сопляк, – а у меня так всегда высокая!
            - Знал бы ты, дитятко, какая у баб бывает температура? – подхватила на руки она в один момент приставучего голыша.
            - А на работу с температурой не ходят, мне бабуля говорила! – не сдавался окурок, сидя у одетой блудницы на руках.
- Хватит, девоньки, сидеть да нежиться, – поторопила старшая тётка задремавшую быдл свою компашку. – И языком зря болтать!
            - А кто болтает? – обиделись остальные простушки. – Глашка одна и болаболит!
            - А вы, дурёхи и уши развесили!
            - А чё нам заткнуть их чё ли?
            - Может, и заткнуть! – поставила банную точку Валюшка.
            - Пошли лучше пирогом рты заткнём! – встряла шустрая Маринка. – Есть чтой-то мне шибко захотелось!
            И благоухающая чистотой свита главного парильщика, укутав головы в полотенцы, бойко двинулась гуськом через огород в избу.  Уставшие мотыжницы к тому времени уже управились с картофельными грядками и поставили самовар.  Чай в ту пору запаривали из букета свежих листьев горчичной мяты, смородины и малины вкупе, а настоящей заварки
и в глаза не видали не только в годы войны, но и позднее. 
            В начале пятидесятых появился в магазинах фруктовый в брикетной упаковке чай, который можно было есть и сухим, заместо конфет, а как заварка то он был никудышный. Но в этот раз горячий напиток был запарен из огородных приправ.  Поставив на стол само блюдо с пирогами из ржаной муки с капустой, баба Таля дополнила его чайными чашками с блюдцами.  А на сам ужин был испечён рыбный пирог из речных пескаришек с перловой кашей и пережаренным луком.   
            - Пора бы уж девчатам и в доме появиться! – присели к столу подуставшие сёстры, дожидаясь из бани намывшихся чаепитчиков.
            - Не угорел бы там банщик мой! – вздохнула, ожидаючи внука, бабушка Надя.
            Вот и они всем гуртом заполонили уставшие и распаренные матрёшки с красными лицами своим появлением гостеприимный дом с закутанным в чистую простынь коконом у Валентинки на руках.
            - Давайте, девоньки, живо за стол! – встретила вошедших хозяйка дома.
            - А этого тютю куда девать? – указала взглядом Марина на осоловевшего банщика.
            - Давай ка, Валюша, мне сюда этого пупса! – подставила свои руки старшая из двух сестёр. – Я отнесу эту сонную тетерю к себе на кровать!  Чай то будешь пить, парильщик? – приняла она с рук на руки вялую сардельку внука.
            - Не, ба! – последовал глухой ответ.
            - А есть то станешь?
            - А чё есть?
            - Рыбный пирог с перловой кашей!
            - Не-а! – отказался распаренная сопля. – Я спать хочу!
            - И то верно! – подхватилась из-за стола бабушка Таля. – Он и без чая пусть спит!
            - Вот и налей ты этому пьянице водички, Наташа! – понесла укладывать внука себе в постель родная нянька. – дам ему попить немного, горло промочить!   
            После чего этот летний вечер перешёл в приятное застолье за пузатым самоваром с пустыми разговорами вприкуску не о чём и обо всём, разумеется, сразу, как это частенько бывает между женщинами, не смотря всю на их разницу в возрасте.