Возвращение домой

        Ох, не зря ведь люди говорят: мой дом – моя крепость. Стоит только выйти за порог своего дома –  и чего только в нашей жизни не случается! А уж, если порог оставить далеко позади себя, например, выезжать из привычных деревенских  условий в районный центр, да не дай бог  в город областного значения, при этом, если только один раз в десять лет, а то и реже – тогда и вовсе беда: растеряешься, потеряешься да вдоволь наругаешься и, не получив никакого удовольствия от посещения «чужих краёв», собрав свои вещи, усталый домой возвращаешься. Мой дом – моя крепость. Хотя…Никто не может избежать своей судьбы.
 
        Вот и дед Тимофей, волею судьбы побывал в большом городе, еле вырвался из его объятий, вернулся в родную деревню, в родной дом  и…
        Кстати, вы познакомились с ним и другими действующими лицами в рассказах «Сказочки деревни Дедово» и «Собрание»? Нет? Рекомендую почитать, чтобы лучше понять: кто из них есть кто.

                Возвращение домой
                I
         Голубого цвета ветровка, из-под которой виднелись замшевый пиджак и рубашка в клеточку, по-модному потёртые джинсы, чёрного цвета туфли, одна из которых имела каблук немного выше каблука, чем другая, для того чтобы при ходьбе была незаметна хромота. Дополняли этот «живой портрет» трость в руке и сумка рядом с ногой. Дед Тимофей стоял на остановке и поджидал трамвая. Конечно, вся эта одежда была не новой, хотя и прилично выглядела. Одевали деда Тимофея в магазине под вывеской «STOKSecondHand. Товары из Европы». Когда внучка прочитала ему название «STOK», в его голове возникла ассоциация со словами «сточные воды». Но это не важно. Важным было то, что он себя неуютно чувствовал в этой одежде. Да и в деревне она не очень-то и нужна. Непрактичная: куда в ней пойдёшь? А вот туфли – в мастерской у одной заменили фабричный каблук на удлинённый – и к телу, и к душе подошли. Только жалко будет в деревне после дождя ими грязь месить. Хотя для этого есть резиновые сапоги и галоши.
 
        Наконец-то подошёл трамвай, остановился, открылись двери, и дед Тимофей, ухватившись одной рукой за поручень, в другой руке держа трость и сумку, поднялся в салон, сел на свободное место (час пик уже прошёл), приобрёл билет, облегченно вздохнул и тихо сам себе шепнул: «Вот и всё… Домой…В Дедово…».

        Он уже месяц как находился в городе, в областном центре, в котором раньше бывал где-то лет пятьдесят пять тому назад, когда призывался в армию. Позже бывать там как-то и надобности не было, да и в деревне хорошо. А вот – пришлось быть, теперь – возвращение домой. 
 
        Новый трамвай медленно полз по рельсам, тихо постукивая на стыках и так приятно покачивая, что голова деда Тимофея стала падать ему на грудь и как будто куда-то уплывать, растворяясь в небытии, где во времени всё едино – прошлое перемешивается с настоящим, и события давно минувших дней сами по себе, без вызова, встают перед глазами…
        Мы оставим пока деда Тимофея в его блужданиях в небытии и попробуем сами восстановить события, приведшие его в город.

        …«Господи! Опять холодом дует ветер. Кабы с ног не снёс да хворь не поймала бы…»,– ворчала про себя Мария, жена деда Тимофея, направляясь в сторону бани, стоявшей в самом конце огорода. Под мышкою левой руки держала полотенце и чистое белье, правой рукой опиралась на сучковатую палку. Шла, медленно переставляя ноги, чтобы не поскользнуться на мокрой дощатой дорожке. Проходя мимо стоявшего в задумчивости деда Тимофея, тихо попросила:
        – Слышь, Тимоша, я когда погреюсь, помоюсь, минут через сорок, встреть меня у бани, чтоб легче мне было дойти…
        – Ага, хорошо, Машенька. Только, когда выйдешь из бани, ты подойди к дому, постучи в окно, и я выйду, встречу, – в глубокой задумчивости ответил дед
Тимофей и, повернувшись, пошёл в сторону дома, бормоча себе под нос: «Бесконечность плюс бесконечность равно…ничего?».

        Жена так и осталась стоять на месте, переваривая ответ деда. Нет, на всякие его философские «бесконечности» она уже перестала обращать внимание, привыкла за столько лет супружеской жизни, но она никак не могла понять, что же всё-таки с её встречей: то ли ждать деда, то ли нет. Пока она стояла гадала, налетел холодный ветер, и под его давлением Мария мигом оторвалась от «бесконечностей» деда Тимофея и ускоренными шагами очутилась у двери бани.

        Прогрелась, помылась, оделась, вышла из бани – деда Тимофея нет. «Опять его нелёгкая прихватила: затерялся в мыслях», – без злобы проворчала Мария и замедленными шагами побрела против ветра в сторону дома.

        Вечером у Марии начался сильный жар. Через некоторое время дед Тимофей, почуяв что-то очень и очень неладное, со всей скоростью, насколько позволяла его хромая нога, помчался по неосвещённой улице к старой травнице Матвеевне. Дед даже не замечал мимо пробегающих домов и среди них ещё пока добротного, но с заколоченными окнами и дверью, бывшего фельдшерского пункта, осиротевшего после увольнения всеми уважаемого фельдшера Петровны, павшей жертвой тупой оптимизации расходов, проведенной конторой Главздрава. Чины из этой конторы говорят, что медпункт не положен, людей мало осталось, деревня лет через пять умрёт. Но они не спросили: хочет ли помирать деревня?

        И это по вине конторы сорвалось выполнение национального проекта по демографии в отдельно взятой российской деревне: молодые парни, наряду с этой и другими причинами, стали покидать её, а некоторая девичья часть решила пока не рожать, так как рожать приходилось ехать за триста километров, через два района, по причине закрытия родильного отделения в своем – просто никому не хочется трястись по бездорожью (да не дай Бог, ещё со слабым здоровьем, того и гляди по дороге помрёшь!) или от тряски по дороге родить.
 
        Может, есть надобность под вывеской этой конторы повесить табличку с надписью, как в рекламах лекарств по телевидению: «Имеются противопоказания к применению…Не является лекарственным средством»?

        Конечно, чиновникам легче возводить крупные больницы, в том числе и родильные центры, оснащённые современной медицинской техникой, чем строить нормальные дороги, открывать обычные родильные отделения в местных больницах, чтобы не возить рожениц за триста километров. Да и возить опасно: некоторые автомашины с красными крестами через два-три года сломались, а некоторые кое-как дошли только до гаража и там нашли место покоя. Модернизация!

        Поэтому иногда можно было увидеть девчат, идущих по протоптанной дорожке к калитке задней стороны двора Матвеевны. Если понаблюдать за двором Матвеевны ночью. Через калитку передней стороны двора Матвеевна ходила к роженицам и к другим больным, если такие были и звали её.

        А старики потихоньку уходят, может, даже и счастливыми, что не знают, чем болели и от чего умирают. Медика-то никакого нет, да и лекарств тоже.  Скорая помощь из районного центра, который находится за сто километров от деревни, из-за распутицы может не успеть доехать до больного. Поэтому старики спокойно, по-философски, относятся к вопросу жизни и смерти: кто выздоровеет, тот и выздоровеет, а кто помрёт, ну так – чему быть, того не миновать. Всё равно все мы там будем: кто раньше, кто позже.

        …Очутившись у дома Матвеевны и зная, что калитка никогда у неё не закрывается, толкнул её и, пыхтя от усталости, дошёл до двери дома. Через неё вошёл в неосвещённые пристроенные к дому сени, кое-как нащупал дверь, ведущую внутрь дома, рванул её на себя, вошёл в слабо освещённую комнату, увидел Матвеевну, которая деревянной палочкой что-то в чашке мешала и, собрав последние силы, задыхаясь, из глубины души стал выкрикивать:

        – Матвеевна…Маша…плохо ей… умирает…помоги!
        – О Господи! – простонала Матвеевна, повернулась к образам, перекрестилась и с волнением спросила: – Что с ней?
        – Сильный жар…Бредит…Матвеевна, ну, давай быстрее… – промолвил дед Тимофей.
        – Быстрее, быстрее… – раздражённо бормотала про себя Матвеевна. Успокоившись, оторвала от газеты клочок, завернула в него какой-то порошок и подала деду. – На, возьми этот порошок, кинь в воду, помешай и дай Маше выпить. Я скоро буду. Беги скорей!
        – Ты только…побыстрее! – дрожащим голосом попросил дед и, повернувшись, выскочил в сени.
        Матвеевна, хоть была и старше деда Тимофея, но не по годам быстро собралась – дело-то привычное – и через минуты две вышла из дома.

        Вскоре она стояла рядом с дедом Тимофеем у кровати, на которой почти неподвижно лежала Мария. Редкое её дыхание встревожило Матвеевну. Она наклонилась над Марией, приложила к её губам маленький стаканчик с несколькими каплями какого-то настоя из трав и долго внимательно смотрела, как Мария через силу пыталась глотнуть эти несколько капель, что ей с трудом удавалось. Потом Матвеевна выпрямилась, посмотрела на деда Тимофея, тихо отошла вглубь комнаты и что-то начала искать в своей виды видавшей сумке.

        Дед Тимофей всё понял и без слов. Он невольно стал приседать, пока колени медленно не опустились на пол рядом с кроватью, наклонился над Марией, машинально подправил сползающее с её тела одеяло и тихо, скупо по-мужски шептал: «Прости…прости…Машенька…виноват…не уберег…».
        – Да не кори себя…Тимоша… – вдруг заговорила Мария, – нам хорошо было… вдвоем…Как ты… теперь…один-то…дочь…

        Не договорила. Медленно стали закрываться глаза. Дед Тимофей смотрел на неё, пытаясь сдержать слёзы. Потом поцеловал её в губы, пытался подняться, но не смог. Он сидел рядом с телом Марии, вновь глядя в её лицо, и беззвучно, еле заметно шевелил губами. Так и сидел бы…
        Но вдруг он почувствовал на своем плече чью-то руку. Медленно поднял голову и увидел стоящую за спиной Матвеевну. Он уже забыл про её существование, и теперь смотрел на неё каким-то отрешённым взглядом.

        – Вставай, Тимофей. Теперь ты ей уж ничем не поможешь, – тихо сказала Матвеевна, помогла ему подняться и подала стакан, наполненный наполовину какой-то жидкостью. – Теперь о другом думать надо. И жить. Как сказано в Святом Писании, что всему своё время: время рождаться и время умирать. Теперь, оставшись один, ты будешь долго думать о прожитой жизни, много будешь каяться, этим очистишь свою душу и как будто по-новому родишься. Потом спокойно в своё время умрёшь. Все мы там будем, – и, немного помолчав, добавила, – в своё время.

        Дед Тимофей дрожащими руками приложил стакан к губам и выпил. Жидкость слегка обожгла внутренности, взбудоражила кровь и начала стучать по вискам, как будто силясь вырваться наружу. Самогонка! Местное успокоительное, дезинфицирующее, обезболивающее, в общем – не только импортозамещающее, но в глубинке и русскозамещающее медицинское средство. Вскоре голова затуманилась, он стал плохо соображать, и его потянуло в сон.

        – Иди поспи. Я соберу женщин, приготовимся, – сказала Матвеевна, отвела деда Тимофея в соседнюю маленькую комнатушку за печью и уложила на кровать.
        Дед хотел что-то сказать, но сил у него не осталось, только как будто на экране на краткий миг перед глазами высветилась мысль: «СтОят ли все вселенные жизни одного человека?» – и он уснул. 
       
        Похоронили Марию. Хоронили всей деревней, как и принято. Поминки справляли тоже всей деревней. В клубе. Потом деревня вошла в обычную жизнь, смирившись с потерей одного своего члена.

        На похороны приезжали дочь деда Тимофея Елена, внучка Светлана с шестилетним сыном Дмитрием. Их мужья на вахтах, приехать не смогли. После похорон женщины помогли деду Тимофею управиться по хозяйству.
        Прошло девять дней, провели поминки, и родственники поспешили попрощаться. Автобусы до деревни не ходили, поэтому заранее договорились с водителем лесовоза, что подкинет до районного центра. А оттуда четыреста километров до областного центра доедут на автобусе.

        За день до отъезда Елена с дочерью и внуком прошлись по деревне, бродили по лесным дорожкам, благо лес рос прямо за забором двора деда Тимофея, потом спустились к реке Лене и шли по мелкокаменистому берегу. Дочь с внуком убежали далеко вперёд, присели у воды и начали бросать камешки.
        Елена шла и восторгалась: «Какая красота кругом! Какой воздух! Как здесь легко и вольно дышится!».

        И вдруг она стала как вкопанная. Перед ней, почти у самой воды, лежал большой, сверху волнами отглаженный до блеска камень. «Боже мой! Тот самый камень…живой…сколько же лет прошло…а он всё лежит, как будто ждал меня». Она почувствовала, как застучало громче и чаще её сердце. Присела на камень и уже не видела ни дочери, ни внука. Елена была уже не здесь: взор её устремился куда-то вдаль, и стали отрывками всплывать воспоминания из глубины прожитых лет.

        Она любила подолгу сидеть на этом камне лет тридцать пять, тридцать тому назад и мечтать, размышлять обо всём, ведь не зря дочь деда Тимофея, «фельдшера философии». Вот и теперь, как и тогда, спокойная река как будто охватила её голову, мелкими волнами выкатывала из неё все мысли о повседневном быте, о чем-то мелочном, незначительном и тихо подводила к главному: «Вернись сюда, в родную деревню, где когда-то твоя ещё незапятнанная душа впитывала всё доброе». Ей хотелось кричать: «Да, да, да!», но где-то из дальнего угла сознания ритмично стучало по вискам: «Поздно, поздно, поздно!».

        «Город, как вампир, – размышляла она, – притягивает к себе, окутывает тебя какой-то наркотической пеленой и не спеша высасывает из тебя соки жизни. Долго прожив в городе, самому оторваться от него трудно. Он ещё и жесток. Матери знают и тихо плачут, отправляя детей на учебу в город: больше они в поселки и деревни не вернутся. На каникулы приедут, за продуктами, за деньгами, но, когда закончат учебу, – многие обратно ни ногой. Тоже самое и с теми, кто уезжает в поисках работы. Хорошо, если на похороны приедут.

        А уже в городе начинается охота за деньгами: кто-то охотится на кусок хлеба, а кто-то на дом, машину, дачу, турецкий берег, а в итоге – пустота в душе. По большому счету, город – это тело, ненасытная утроба; и только деревня – это душа. Ей много не надо, и чем меньше потребностей – тем она чище. На том свете не нужна душа, набитая мыслями о деньгах. Нужна душа с добрыми делами и добрыми словами людей об этой душе». 
         
        Лет тридцать тому назад уехала в город, училась, работала, вышла замуж, родила дочь, выучили, помогли встать на ноги, накопили сами с мужем денег на кооперативную квартиру, «Жигули», потом приобрели небольшую дачку с землей для огородничества. «Пахали – но ради чего? В деревню к родителям приезжали раз в три года. Правда, хоть и редко, но общались по стационарному телефону или по старинке открытку с праздником отправляла. Заморских, да и своих пляжей не видели. А что мы вообще видели? В областном городе жили и не разу не были ни в театрах, ни в музеях – а как хотелось! – в этих отдушинах среди шумного и скоростного ритма жизни города, с его запахами дыма от выхлопных труб автомашин и издающих гнилой аромат мусорными контейнерами. Или…» – вдруг, как будто сквозь туман, она увидела приближающихся дочь с внуком и прервала свои размышления. «Может, они по-другому проживут…– глядя на них с грустью, подумала она и, вздохнув, повторила: –Какая красота кругом…». 
 
        – О, мама, видать, ударилась в воспоминания, – с легкой иронией сказала дочь и погладила её волосы. – Забудь, что было – не вернёшь.
        – Да, – ответила Елена и, выдержав паузу, со вздохом добавила, –уже не вернёшь…Ладно, пойдем к деду.
        Она поймала себя на мысли, что сказала «пойдем к деду», а не «домой». С грустью усмехнулась.

        Вскоре они все уже сидели за столом и обедали. Общий разговор как-то не получался: с каждым часом чувствовалось приближение расставания. Хотя до утра было ещё немало времени. 

        – Деда, а деда, – с хитринкой в глазах обратился к деду Тимофею правнук, – а мы тебе подарок подарим…
        – Какой подарок, Димочка? – с удивлением спросил дед Тимофей.
        – Мо-биль-ник,–растягивая слово, произнёс правнук.
        – Ох, Димуля, – с укором произнесла Светлана, –у тебе горячая водичка в попе никогда не держится. Мы же хотели вечером подарить. А ты поторопился сказать.

        – Мо-биль-ник?– теперь, растягивая слово и с ещё большим удивлением, спросил дед Тимофей. Взглянул то на Елену, то на Светлану. Елена хотела что-то сказать отцу, но Светлана заговорила быстрее:
        – Да, дед. У нас есть старый мобильный телефон, он нам не нужен, поэтому решили подарить его тебе, – и пошла к своей сумке. Достала из неё старый «Самсунг» типа «раскладушки» и вручила деду Тимофею.
        – Так…кому же я звонить буду? И как? – спросил дед Тимофей. – Да вообще, он мне как бы и не нужен.

        – Нам звонить будешь, раз в неделю. Договоримся, в какой день и в какое время. Или будешь звонить по надобности, – сказала Елена. – Также сможешь звонить в скорую помощь, если что. Если сам не сможешь, то дашь кому-нибудь позвонить с той горки. Как звонить – сейчас научим. Мы в телефон занесли только три номера: мой, Светланы и скорой. Не заблудишься.
       Тут надо вернуться к словам Елены о горке. История – хоть лопни со смеху, хоть матерись со злости. А дело было так.

        …Как-то Григорий, водитель водовозки, гостил  у своего брата в городе. Брат посоветовал ему купить мобильный телефон. Купил. Занёс в него номера мобильного телефона брата да его соседки. Приятная женщина. Телефон пробовали, вызовы откликались. Всё как должно быть. Когда приехал в деревню, хотя так не хотелось уезжать из города, Григорий гордо шёл по улице с полусогнутой рукой, на ладони которой лежал первый в деревне мобильный телефон. Это он видел, так в городе ходят. К нему присоединились некоторые любопытствующие жители деревни, видать, увлекающиеся последними достижениями науки и техники. Но сколько Григорий ни давил пальцами на кнопки телефона, ставил его вертикально, клал его кнопками вниз и проверял зарядку – телефон молчал. Первой мыслью Григория было: «Надули, гады!». Потом вспомнил: при покупке телефон работал, и у брата в доме работал. Кто-то посоветовал постучать по нему камушком – вдруг заело. А некоторые просто плюнули, посоветовали положить его между двумя камнями: один снизу, другим сверху стукнуть – мол, бестолковая вещь в деревне, и пошли по своим делам. Из-за таких людей останавливается научный прогресс.

        Поиск истины продолжался. Второй водитель водовозки Михаил предложил всунуть в одну из имеющихся в телефоне дырочек один конец проволоки, а второй конец закинуть на дерево. Тогда сигнал по высоте придёт к телефону, и он заговорит. Осмотрели телефон, среди несколько дырочек дырочки для вставления проволоки не нашли, и предложили Михаилу всунуть один её конец себе в одно место, другой на дерево – для высоты полета технической мысли.

        Но идея была высказана правильно. Стали искать горку, чтобы на более высоком месте телефон мог поймать сигнал. Через некоторое время недалеко от деревни такая горка нашлась. Сигнал пошёл. Сеанс телефонной связи начался. Все обрадовались, как челюскинцы на льдине. Воткнули в это место палку, пообещав, что в будущем пристроят здесь флажок. На этом цифровизация, телефонизация, госуслугизация и другие электронизации в отдельно взятой российской деревне закончились. Так же, как раньше закончилась здравоохранизация и не началась газификация. Хотя чужестранные деревни, маленькие посёлки, городки газифицируются газом «Сила Сибири» и из других газопроводов. Утекает сила Сибири мимо российских домов, утекает… 
         
        …Светлана не присоединилась к обучению деда Тимофея, оставив это дело матери, а сама вышла из дома во двор. Долго стояла, смотрела на дом, прикидывала, потом подвела итог своим размышлениям: «Да, много не возьмёшь». Вечером, перед сном она тихо, чтобы дед Тимофей, лёжа с правнуком за печью, не услышал, поделилась своими соображениями с матерью:

        – Мам, а что если нам забрать деда с собой, поселить на нашей дачке, его дом продать, продать наши машины, а на эти деньги можно будет купить машины поновее: и вам, и нам. А?

        – Ты что говоришь?! Думаешь, нет? – разозлилась на дочь Елена. – Как у тебя язык поворачивается такое сказать? Этот дом поставил ещё мой дед, а твой прадед. А живёт в нём теперь мой отец, а твой дед. Ему решать: как ему жить и где ему жить. И вообще: как ты себе представляешь его жизнь на нашей дачке?
        – Ой, подумаешь, что тут такого я сказала, – удивилась Светлана. – Что ему здесь одному жить, что там. Захочет в городе несколько дней пожить – привезём в город. А так – пусть летом потихоньку ковыряется в огороде.

        – Ну да! Бесплатную рабочую силу заимела. А ещё – летом вокруг нашей дачки мало народу, а зимой там вообще нет людей! С кем ему общаться? Без людей он же может с ума сойти. Нет, этого не будет. И вообще, ты видела, сколько здесь брошенных домов с заколоченными окнами и дверями? Их никто не купил. И бесплатно не взял. Так с чего бы купят дом моего отца? – резко закончила разговор Елена. – Пошли спать.
        – Нет так нет, – нехотя согласилась Светлана, но, видать, жалко было, что пропал такой бизнес-план.

        Рано утром, наскоро позавтракав, попрощались у калитки с дедом Тимофеем, при этом Светлана пригласила его приехать к ним в гости. Закинули они свои сумки в лесовоз, с трудом залезли в высокую кабину сами и поехали. Дед Тимофей, опершись на свой посох, долго глядел им в след. Ещё подождав, пока лесовоз скрылся за стеной пыли, по одной стороне которой остались они, по другой – он, развернулся, закрыл за собой калитку и медленно пошёл к дому. У него в душе не появилось печали или жалости к самому себе из-за начавшегося одиночества. Он уже был вдалеке от реальности, в своих бескрайних бесконечностях.

        «Идёт человек по дороге жизни своей и не знает, для чего он родился, если умирает»,– родил очередную «сентенцию» дед Тимофей и вошёл в дом.
         
        Прошли почти два месяца после похорон Марии. Деревня справила поминки – 40 дней – да провела посадочную кампанию. Посевные кампании закончились вместе с Союзом.
        Дед Тимофей в одиночку высадил на небольшом участке земли картофель, а при помощи соседки, толстушки Гавриловны, сторожа лесопилки, посеял семена моркови, свеклы да всякой зелени.

        – Слышь, Тимофей, может, мне переехать к тебе жить? – громким голосом спросила Гавриловна. – Вдвоём-то веселее.
        – Нет уж, ты мне своей фигурой всю избу разворотишь, а голосом разобьёшь всю посуду. Поищу кого-нибудь постройнее да потише, – смеясь, ответил дед Тимофей.
        – Ну-ну, двое тощих в одной избе – долго искать друг друга будете. А я вот всегда была бы перед твоими глазами, – не уступала Гавриловна.
        – Вот-вот, будешь с утра до вечера мельтешить перед глазами, ослепну. Нет, лучше я один, – закончил разговор дед Тимофей. И уже с грустью подумал: «Была бы живой сейчас Маша…».
    
        Но чем дальше, тем реже налетала на душу грусть со словами «была бы…». В деревне всегда работ невпроворот, успевай только крутиться, всё забудешь. Слава богу, что из-за своих лет да здоровья дед Тимофей с Марией уже не держали никакой живности: кошка и та после смерти Марии куда-то пропала. В деревне всегда прикупишь мяса или молока, а рыбы в реке, много или мало, но всегда наловишь, если в скором будущем из-за вырубки леса не обмелеет река и не высохнут речки.
 
        Что касается рыбы, то дед Тимофей вместе со своим другом одногодком Егором Кузьмичем, хоть и нечасто, но любили на деревянной лодке сплавлять сеть вниз по реке до зимовья, а потом на моторе возвращаться в деревню. Но больше всего любили посидеть ночью у костра, с бутылочкой хорошей самогонки. Душевными были беседы.
 
        Однажды решили поплавить ночью, а днём отдохнуть. Чтобы не замёрзнуть, приняли у костра «согрев», а остатки взяли в лодку. А ночь уж больно тёмная была. Кузьмич, работая вёслами, крикнул Тимофею: «Выкидывай!» Тимофей выкинул сеть. Через некоторое время Кузьмич скомандовал: «Тяни!» Тимофей, заплетающимся языком, в недоумении, спросил: «Что тя-нуть?» Теперь в недоумении, но пока ещё не с заплетающимся языком, удивлённо спросил Кузьмич: «Как что? Сеть!» Тимофей ещё в большем недоумении спросил: «Ка-ку-ю сеть? Ты же ска-зал вы-кинуть, я её и вы-кинул!..Ду-мал рыб-ох-рана дого-няет. И сеть те-перь, навер-ное, по-плы-ла в море Лап-тев-ых…» «О-о, старая калоша!» – застонал Кузьмич, и в горячке в голове появилась крамольная мысль: пустить деда Тимофея вниз по течению до моря Лаптевых. Но, немного успокоившись, проговорил: «И сетевой шнур к лодке не привязал…» Только теперь до Тимофея дошло, какую совершил он
оплошность, и тихим, но тем же заплетающимся языком промолвил: «За-был, Егор. Шнур то-же по-плыл… в море Лап-те-вых…». Рыбалка закончилась, но самогонка осталась, как раз до утра. А там – на моторе домой. Больше ночью никогда не сплавляли: поставят на ночь сети – и к костру. Нельзя одновременно делать два хороших дела.

        Дед Тимофей, ведя одинокий образ жизни, так потихоньку и грустил бы, если бы во время очередного сеанса связи дочь Елена не попросила срочно к ней приехать. Беда! Сломала ногу. А мужья – её и Светланы – на вахтах. Некому дома Елене помочь, так как Светлана перешла на другую работу, где иногда приходиться трудиться до самого позднего вечера. Разволнованный дед Тимофей на горке, где проходил сеанс связи, сразу согласился и только дома задумался: а кто же будет у него грядки поливать? Но тут ему на помощь пришла Гавриловна:
 
        – Езжай, езжай. Дочери надо помочь. Да и сам немного пробздишься. Совсем зачах, – не подбирая слов, с присущей ей прямотой, Гавриловна убеждала деда Тимофея поехать в город, хотя, если честно сказать, ему не очень хотелось. – Не волнуйся, я полью твою морковку.
        – Мою морковку поливать не надо, грядки поливай, – шутливо ответил дед Тимофей. И зря. С Гавриловной шутить опасно, но можно, если заранее, хотя бы на пять ходов вперёд, иметь подготовленные ответы.
        – Ой, подумать можно. Твою морковку поливай не поливай, толку, наверное, никакого. Поможет, как мёртвому припарки, – издевательски съязвила Гавриловна.
        – Ладно, ладно, – быстро свернул дискуссию о пользе полива дед Тимофей, видать, не имея в запасе пяти ходов, – гостинцев тебе из города привезу.
        На этом и сошлись.
 
        Только в городе от дочери он в подробностях узнал, как была сломана нога. История – хоть лопни со смеху, хоть матерись со злости. А дело было так.
        Елена, для прекращения прогрессивного движения массы тела вверх, по вечерам посещала платные курсы йоги, которые вёл тренер – молодой парень, с фигурой, как на рекламных щитах, чем и заманивал к себе в группу женщин, желающих избавиться от лишнего веса, но совсем не от лишних денег, хотя приходилось. На второе избавление давалась железная гарантия, с первым избавлением частенько получались проколы. Но женщины с надеждой смело шли на риск, что поделаешь: красота требует жертв! Как оказалось – и в прямом смысле слова.

        На последнее занятие тренер пришёл как будто под воздействием индийских йоговых ароматных трав, только что надышавшись, или вчерашнего воздействия российского благородного напитка, что имеет одинаковый эффект.               
        – Встаньте лицом к стене, глубокий вдох, – начал он мудреное йоговское упражнение и продолжил дальше медленно,– встаньте на руки, разведите ноги, сведите ноги, разведите руки…

       Чем должно было закончиться упражнение, уже никто не услышал из-за падения на пол тел, ещё не ставших лёгкими. Повезло тем, кто не смог даже начать это упражнение из-за своего более тяжёлого веса. У остальных – переломы рук, ног, сотрясение мозга. Когда во время следствия у тренера спросили, какое у него специальное образование, он показал диплом ветеринара.

        – А что тут такого? – с удивлением спросил тренер у следователя, задавшего вопрос о том, как можно с такой специальностью вести спортивное занятие: ведь человек-то не лошадь, не корова? И стал разъяснять: те же два уха, два глаза, четыре конечности, только хвоста нет…А между прочим, у женщины примерно такой же период беременности, как у коровы…

        Следователь остановил дальнейшие физиологические размышления тренера, когда тот дошёл от разъяснения похожести до разъяснения разницы между копытными и людьми: у тех копыта измазаны навозом, а у людей женского пола – ногти на ногах покрыты цветным лаком.
 
       Дождавшись, когда с вахты приехал муж Елены, да и она уже стала более-менее нормально ходить, дед Тимофей начал собираться к отъезду. Ему не жалко было оставлять город, даже наоборот, легче вздохнул: «Домой…в деревню…в Дедово».

        … – Граждане, вошедшие через задний проход, обилечиваемся! На линии контроль. – От громкого голоса кондуктора дед Тимофей поднял голову до исходного положения, медленно возвращаясь из небытия, где во времени всё едино – прошлое перемешивается с настоящим,– и стал сливаться с окружающей его реальностью.
 
        Мимо проплывали богатые красками храмы, конторы, спортивные площадки, между ними –дома, покосившиеся и почерневшие от старости лет, с присевшими чуть ли не до тротуаров подоконниками, а также так и не ставшие для деда Тимофея своими однообразные наборы улиц города: бегущие в разные стороны люди, автомашины; предлагающие себя мега-, супер- и просто маркеты, правда, последние уж очень напоминают набор товаров как в деревенской лавке, но – маркет!; кричащие рекламы – вначале им удивляешься, потом начинаешь ненавидеть, а потом… привыкаешь не замечать, потому что они не для тебя, а для деньги имеющих. И кругом асфальт, плитка и воткнутые между ними деревья. Богатство красок, серость в душе!

        Он возненавидел город из-за его шумной суеты, но полюбил – за возможность одиночества: ни на улицах, ни в многоэтажных домах, ни в разных конторах ты никому не нужен, никто тобой не интересуется. У всех свои проблемы. За то время, что прожил в городе, никто к дочери в гости не зашёл. И что совсем дико – даже соседки. Разве это мыслимо в деревне! А в городе хорошо: никто и ничто не мешает плавному течению мысли о человеческом бытии или о потусторонних таинственных явлениях, главное – чтобы в реальной жизни было что поесть и, когда идёшь, задумавшись, по улице, не попасть под трамвай.
 
        «О, а это уже интересно!» – оживился дед Тимофей, увидев пищу для размышления. На очередной остановке трамвая на растяжках между двумя сторонами улицы красовался огромный, как сейчас модно называть, баннер какой-то партии: «Партия народа, партия для народа!».
 
        «Гм… если это партия народа, то там должен быть весь народ. Но я не в партии, да и наша деревня, кроме четверых, не в партии, значит, там не весь народ. А если там не весь народ, значит, это не партия народа. Если это партия для народа, значит, в ней народа нет. Не может же быть стул из стульев для стульев. Стул из дерева для задниц – может быть. И не иначе. Значит, эта партия не из народа для народа. А кто же там тогда? Вот это сентенция получается…».  Глубоководные размышления деда Тимофея на тему партийного строительства прервал механический голос трамвая: «Следующая остановка – автовокзал!».

        Он схватил свою трость, сумку, подаренную внучкой, такой в деревне ни у кого нет, правда, в городе их уже давно нет, но не важно. «Хрен с ним, с этой партией, главное – успеть сойти!» – что имел в виду дед Тимофей в своих мыслях, непонятно, но, как сознательный пассажир, поспешил к дверям.   
        Трамвай остановился, дед Тимофей не спеша спустился по ступенькам и поставил сумку на тротуар. Вздохнул полной грудью и удовлетворённо прошептал: «Слава богу, доехал…».
 
        Перед ним простиралась небольшая привокзальная площадь, сразу за ней виднелось здание автовокзала. Будучи в городе, он любил иногда сюда приезжать: походить по автовокзалу, прислушиваясь к разговорам людей, да и в надежде встретить кого-то из земляков, хотя это был один шанс из десяти тысяч, который так и не выпал; зайти в книжный магазин «Букинист», чтобы с удовольствием «порыться» в старых, видавших виды книгах в поисках той, одной единственной, для душевного чтения; после посидеть в пивном баре за кружкой холодного пива и представлять себе, с каким наслаждением он будет об этом рассказывать деревенским.

        Дед Тимофей вспомнил о дочери, позвонил ей, доложил о прибытии на автовокзал. «Ну вот, теперь скоро и домой», – подумал он, не зная, что город не всегда так быстро и просто отпускает из своих объятий.
       
        «Ещё два часа до отхода автобуса, куда пойти, куда податься. Как в сказке: пойдёшь прямо – автовокзал, налево – пивбар, направо – здание городской мэрии, рядом магазин «Букинист»…Стоп! А где же «Букинист»? Вот те на…Почему на этом здании вывеска «Ювелирный магазин»?» – удивлённо спрашивал самого себя дед Тимофей, стоя у края тротуара. Наконец-то до его сознания дошло, что «Букинист» для казны – одни убытки, ювелирный же магазин несёт в казну «золотые яйца». Рынок, чтоб ему неладно было, любит деньги, а книга-то – она ведь для души. А кому сейчас нужна душа?

        Вдруг перед его глазами появилась бабушка, полусогнутая от тяжести навалившихся лет:
        – Дед, а дед, купи грибочков. Сама собирала, солила…недорого… сколько дашь, – обратилась она к деду Тимофею.
        – Да не нужно мне. Мне ещё далёко ехать. А приеду – сам соберу. У нас грибов полно, – ответил он.

        А она, немного помолчав, печально продолжила:
        – Вот, осталась одна баночка, не продала. Не было людей, чтоб продать… – и, медленно повернувшись, стала отходить.
        Дед Тимофей смотрел ей вслед, и вдруг его как будто кто-то стукнул по голове. Он потряс её и крикнул:
        – Эй, бабка, подожди! Ладно, беру твои грибочки. Сотни хватит? – И, не дожидаясь, пока бабка вновь повернётся к нему да подойдёт, пошёл в её сторону. Бабка достала из пакета пол-литровую баночку с грибами, подала деду Тимофею, взяла трясущимися руками от него сотню рублей и запричитала:

        – Ой, спасибо тебе, дед. Дай бог тебе здоровья. Чтоб ты хорошо доехал…
        – Ладно, ладно. И тебе, бабка, не хворать, – ответил он и, повертев в руках баночку, подумав немножко, протянул её бабке обратно:
        – Возьми, может, ещё кому продашь, – и, повернувшись от растерявшейся бабки, пошёл к своим вещам.

        Он медленно поднял с тротуара сумку и, опираясь на трость, решительно зашагал в сторону пивного бара. Но только успел поравняться со зданием, как вдруг заметил, что от стены неожиданно отделилась женская фигура и медленно, покачивая бёдрами, вышла ему навстречу. Дед Тимофей растерялся, замедлил ход, невольно замедляя встречу с вожделенным объектом – нет, не с женщиной, а с пивным баром – и, наконец, совсем остановился. Женщина тоже остановилась, профессиональным взглядом оценила околомодное одеяние деда Тимофея и заинтересованно обратилась к нему:

        – Мужчина, вы не хотели бы приятно провести время?
        Дед Тимофей, поживший в городе, понял, что перед ним отнюдь не работник местного Дома культуры, а социальная жертва капитализма. Отходить куда-нибудь подальше было поздно, тем более, что теперь рядом с ним красовался пивной бар, который он собирался посетить перед отъездом, и он с волнением спросил:

        – А…это…как?
        – Заняться сексом, – с удивлением, как будто может быть какое-то другое времяпровождение, ответила она.
        – А-а-а…вы… из какой фирмы будете? – уж не зная, как выйти из создавшегося положения, спросил дед Тимофей.
        – Из комбината бытового обслуживания…КБО…– поняв, кто перед ней стоит, с лёгкой издевкой ответила жертва, хотя теперь она уже казалась акулой, собирающейся проглотить хоть и мелкую, но рыбёшку. На безрыбье и дед Тимофей рыба. – А директор комбината… вон там, за углом, за столиком пиво сосёт…Ну так как?

       Дед Тимофей вспомнил, что, проходя мимо летней площадки пивного бара, он видел широкую кепку с черными усиками. Портрет, знакомый всем жителям еще со времён Советского Союза.
        – А сколько это будет стоить?– спросил он, явно затягивая время.
        – Тыща за час, – ответила она и уже более жестко переспросила, – ну так как?
        – А… если я за час не успею? – как за спасительную соломинку ухватился дед Тимофей.
        – А это уж твои проблемы! – акула начала раздражаться.
 
        Дед Тимофей оглянулся вокруг в надежде увидеть какого-нибудь полицейского, но тщетно, и уж был рад без всякого секса отдать этой кепке с усами тысячу рублей, лишь бы выйти сухим из этого положения, хотя по спине уже текли ручейки пота.

        В это время на привокзальную площадь вступили с десяток пожилых женщин и мужчин с плакатами в руках и повернули в сторону мэрии. Дед Тимофей смекнул – это его спасение!

        – Мне туда, к народу! – крикнул в сторону мнимой работницы КБО, схватил сумку и, даже не опираясь на трость, рванул в сторону выстроившегося перед мэрией чем-то недовольного народа. В России довольные с плакатами к мэриям не ходят. Пристроившись к толпе, он стал изучать содержания плакатов: «Долой повышение цен на ЖКХ!», «Долой повышение цен на продукты!», «Инфляция сожрала накопленные гробовые!», «Индексация пенсий работающим пенсионерам!», «Долой губернатора Трусова, даёшь Майкова!». По последнему плакату дед Тимофей понял, что скоро начнутся выборы.

        Выступления его не интересовали. Мысль его работала только в одном направлении: как через толпу исчезнуть с этой площади незамеченным. Добраться до автовокзала и ждать там отправления автобуса.
 
        – Ну и что от этого, если поменять трусы на майку…Всё равно из одного гардероба! – услышал дед Тимофей сзади себя до боли знакомый голос. Да, это была она – его роковая женщина из мнимого КБО. В политической логике ей не откажешь. Но и в бытовой настырности тоже. Он тяжело вздохнул, повернулся в её сторону и полез в карман за тысячей. Но тут для деда Тимофея случилось непонятное: она вдруг оттолкнула его, выдвинулась вперёд и уставилась в очередного выступающего, видать, хорошо знакомого. Это был человек в костюме синего цвета, жёлтым галстуком и депутатским значком. Людей с красными галстуками и депутатскими значками не было. Видать, их не устраивала небольшая массовость недовольных людей, да и день был не первое мая или седьмое ноября, когда их показывают по телевидению.

        Депутат заметил впереди стоящую и пожирающую его глазами женщину, подмигнул ей, но быстро принял серьёзный вид и начал свою речь:
        – Дамы и господа! – обратился он к митингующим. –Я ваш депутат, я вам изложу мнение нашей партийной фракции о ваших проблемах.
 
        Депутату было неважно, какие проблемы стоят перед вновь испеченными дамами и господами, главное, как в народе говорят,– «найти уши», то есть чтобы кто-нибудь да слушал его речь. Час выборов близится.

        И народ, в один миг ставший дамами и господами, правильно понял: то, что написано на плакатах,– это не проблемы депутата, что у него таких проблем нет. Поэтому народу уже было неважно, что там хочет изложить депутат, тем более что он не собирался решать проблемы митингующих, а только изложить мнение своей партийной фракции об этих проблемах.

        Женщину из мнимого КБО, впервые в жизни ставшую дамой, не волновало, что там излагает депутат, она была на перепутье: выбери деда Тимофея – можно было получить тысячу рублей здесь и сейчас и не работая, так как клиент созрел; выбери депутата – придётся работать, но никакой тысячи рублей можешь и не получить, так как некоторые из этих господ привыкли иногда всё получать даром, но в дальнейшем очень и очень могут пригодиться. Как в воду глядела…

        Деду Тимофею, неожиданно ставшему господином, было неважно, что там излагает депутат, который чем дальше, тем больше распылялся, махал руками и, наконец, закончил свою речь священными для власти словами: «Мы вас услышали!», что в переводе на народный язык означало «Ни хрена не изменится». 

        Он потихоньку повернулся спиной к митингующим и уже было направился в сторону автовокзала, как вдруг завизжали тормоза и перед недовольными людьми остановился полицейский уазик, а следом и автобус, из которого выскочили несколько полицейских и окружили митингующих. Из уазика не спеша вылез ещё один бравого вида полицейский, по званию ефрейтор, положил одну руку на дубинку, второй откозырял, представился и, не дав потенциальным нарушителям общественного порядка опомниться, сразу приступил к делу:

        – Ага, ядрёна вошь, значит, митинг?! Незаконный?! – как можно мягче, как того требует инструкция по митингам, составленная сержантом, обратился к митингующим ефрейтор и, повернувшись к своему напарнику, рядовому, громко приказал: – Принеси из машины инструкцию, я чего-то запамятовал, за что можно задерживать.

       Рядовой принёс и подаёт один лист инструкции, ефрейтор читает: «Пункт двадцатый…Сделать предупредительный выстрел в воздух».
        – Ты чего мне принёс? Эта же последняя страница! А где впередиидущие? – недовольно, но как-то странно грамотно спросил он.
        – А чего возиться-то? Начать с последней страницы, и всё – разбегутся! – ответил рядовой.
        – Нам не надо, чтоб разбежались, нам надо задержать! Тащи остальные! – рявкнул ефрейтор. Тот мигом сбегал и подал остальные листы. Ефрейтор начал пальцем водить по тексту в поисках необходимых пунктов.

        Но, пока шли разборки между полицейскими, пришли в себя фигуранты этого дела.
        – Как вы смеете нас обвинять? Где постановление? – подал голос депутат. – Я депутат! Я неприкосновенен!
        – Чего-о-о? Какой ещё депутат? Удостоверение есть? – удивлённо спросил ефрейтор. Депутат нервно поискал по карманам и…не нашёл. Видать, забыл на работе. – Ага, удостоверения нет! – облегченно вздохнул ефрейтор и продолжил, уже забыв про мягкость, как этого требует инструкция. – Я сейчас обвиню… постановлю и прикосновлю… нет … прикосновеню... гм…вообще, если будете возникать, врежу кое-чем! 

        Наконец он нашел в инструкции необходимые пункты и стал задавать вопросы. Сперва повернулся к депутату:
        – Уведомление есть о проведении митинга с указанием количества митингующих? – не отрывая пальца от листа инструкции, спросил у него и, не услышав ответа, плавно продолжил: – Уведомления не-е-т. Значит, создается угроза общественному порядку. Взять его!

        Палец ефрейтора спустился на один пункт ниже.
        – Ты чего намазалась всякими мазями, пудрами, помадами и тушью? – обратился к женщине мнимого КБО. – Скрываешь свое лицо предметами, специально предназначенными для затруднения установления личности на митинге? А? – И вытер рукавом пот со лба, выступившего от чтения мудреной формулировки. – Взять её!
         
        Ещё пальцем ниже.
        – А ты чего поставил свою сумку так, что создал помехи движению пешеходов к объекту социальной ин-фра-структуры? – зачитал с ещё более запотевшим лбом деду Тимофею. – Видишь, недалеко пивная. А между прочим, её хозяин  исправно платит нам сбор по охране общественного порядка! Взять его!

        Дед Тимофей  хотел объяснить, что он тут вообще не причём, он просто шёл мимо. Но его уже никто не слушал.

        Остальные, увидев, что палец ефрейтора опустился ниже листа, подумали, что пункты нарушений окончились, тут же зашевелились, стали подавать возмущённые голоса в поддержку задержанных – мол, не имеете права. Но ефрейтор перевернул лист, и его палец медленно поднялся на самый верх нового листа.

        – Тихо! Вы все обвиняетесь в нарушении функ-ци-о-ни-ро-вания…фу-у-у, ну и гадость какая,– простонал он и уже с облегчением закончил,– объекта жизнеобеспечения, то есть мэрии. Из-за вас нарушилась её работа. Вон, гляньте, все торчат в окнах, перестали писать бумаги, читают, что написано на плакатах. Взять оставшихся!

        – Пускай читают! – напоследок крикнул из оставшейся кучки недовольных мужчина, держащий плакат о смене губернатора. Он был одет в немного мешковатый костюм с заплаткой на рукаве не раз чищенного в химчистке пиджака, без золотого перстня, – всё это позволяет определить хозяина пиджака как «бомжеватого вида» по табелю о рангах, составленному сенатором Русевой. И добавил: – Хотя бы так узнают наши проблемы, а то через стёкла «Рено» да «Пежо» не очень-то и видна жизнь простого народа!

        – Т-а-а-а-к, – протянул ефрейтор, – ещё раз взять его! За призыв свалить местную власть! В отделение всех!
        Автобус принял всех, поместились даже с плакатами о проблемах народа.

        В отделении было многолюдно. Здесь толпились бывшие митингующие «дамы и господа», которые прочитали квитанции о повышении платы за коммунальные услуги, ценники в магазинах и пришли к местной администрации выяснить отношения, хотя не изучили закон о митингах. А также другие личности неясной принадлежности и которым все законы к одному месту.

        Депутат, увидев расширенную аудиторию, с радостью запрыгнул на стул и решил выступить перед народом. 
        – Дамы и господа! – начал он, но это были единственные слова, которые он успел сказать. На обращение очень мягко, к его счастью, откликнулась черная резиновая дубинка, и депутат, будучи слугой народа, плавно опустился к его ногам. К чести полицейских, его подняли, посадили на стул и вежливо объяснили, что в полиции митинговать запрещено. Можешь требовать водки, женщин, но о политике – ни слова.

        Женщина мнимого КБО сохраняла олимпийское спокойствие – не первый раз взяли, не последний раз отпустят. Алик, ее хозяин, ведь тоже исправно платит сбор по охране общественного порядка.

        Дед Тимофей покорно ожидал, когда наступит час правосудия. С одной стороны, его распирала гордость, – а как же, ведь какой-то знаменитый человек сказал, что никто не может считать себя гражданином страны, не побывав в ее тюрьмах, – а он теперь побывал!; с другой стороны, его одолевало беспокойство: скоро должен уйти автобус в сторону его родной деревни Дедово, которая, собственно говоря, и была его маленькой страной, где не было ни депутатов, ни привокзальных дам, ни полицейских с их тюрьмами. И, как ни странно, – все в мире и покое. Ну, бывают маленькие недоразумения, так с ними сами и справлялись.

        Размышления деда Тимофея прервала внезапно открывшаяся дверь. В полицейское отделение властно вошёл, видать, сам его начальник, так как все, кто были в погонах, вскочили со своих мест, напрягли лица, глазами впились в лицо вошедшего, пытаясь угадать его настроение. Дежурный, в звании сержанта, что-то ему доложил. Ясно, начальник.

        Начальник подошел к задержанным.
        – Кто они? За что их? – спросил дежурного, показывая пальцем на бывших митингующих.
        – Борцы за коммунальную справедливость! – с иронией отчеканил тот.
        – Если они за справедливость, так зачем их взяли? – спросил начальник.
        – Они устроили несанкционированный митинг прямо под окнами мэрии. Мешали её работникам принимать справедливые решения, – глядя в лицо начальнику, но уже не так уверенно ответил дежурный.

        – Сержант, еще одно «справедливое» решение верхних властей по коммунальному повышению – и даже мне зарплаты на туалетную бумагу не хватит. А тебе придется продать унитаз. За ненадобностью. Есть не на что будет. Отпустить! – и, видя его удивление и нерешительность, повторил: – Я сказал, отпустить!
        Бывшие митингующие, приветливо помахав начальнику полиции руками да плакатами, радостно выскочили из отделения.

        – Этот кто? И зачем? – ткнув пальцем в выпяченную грудь депутата, спросил начальник дежурного.
        – Говорит, что депутат. Правда, удостоверения нет, митинговал, а разрешения нет, – отрапортовал тот.
        – Это был не митинг, а беседа с народом! Вот номер телефона председателя. Можете позвонить, он подтвердит мою личность, – обратился к начальнику депутат.
        – Срочно позвони, узнай, – дал команду дежурному. Через пару минут начальник извинился перед депутатом за своих слишком ретивых сотрудников и сообщил, что он свободен и может покинуть отделение.

        Но депутат, надув щеки, сделал громкое заявление:
        – Я отсюда уйду только со своим электоратом*!
        Начальник где-то раньше слышал это слово, но особого значения ему не придавал, поэтому забыл, что оно значит. И дипломатично приказал дежурному:
        – Верните этому господину всё, что у него изъяли, и вежливо проводите из отделения.

        Сам стал смотреть, что именно дежурный будет возвращать. Но он доложил, что ни у кого ничего не успели изъять и составить протоколы, хотя, по правде сказать, он этого слова вообще не слышал никогда. Поэтому дежурный с озабоченным лицом повернулся к ефрейтору, задержавшему депутата, подозревая, что его экипаж изъял вещь с таким словом на месте задержания или по дороге. Но тот, поняв подозрение своего непосредственного начальника, отрицательно покачал головой.

        – Вещи все? – неуверенно, мокрый от пота спросил дежурный депутата.
        – Да, вещи все, – ответил тот, – остался только электорат. И он показал пальцем на женщину из мнимого КБО. Почему-то палец депутата не повернулся в сторону деда Тимофея. Видать, он не был его электоратом.

        На лице начальника появилось удивление, у дежурного – удивление с открытым ртом, у ефрейтора– удивление с открытым ртом и выпученными глазами. Дело в том, что все в отделении знали её под прозвищем «Магнолия». А тут, оказывается, она теперь «Электорат». Во как!

        Первым пришел в себя начальник: по должности положено, показал дежурному рукой, чтобы тот отпустил их обоих. И те быстро исчезли за дверью отделения.
        Взгляд начальника остановился на деде Тимофее.

        – Этот откуда? И куда его? – спросил он.
        Дед Тимофей, не ожидая, когда о нем доложит дежурный, стал сам сбивчиво от волнения рассказывать свою одиссею от автовокзала до полицейского отделения, добавив, что теперь может опоздать на автобус.
        – Понятно. Отпустить! Увезти на автовокзал, чтоб успел на автобус и умотал в свою деревню, – приказал начальник и скрылся в кабинете, не удостоив своим вниманием личностей неясной принадлежности.
 
        Полицейские были в глубоком недоумении: начальника не узнать. Раньше выгоняли всяких бичей, но оставляли порядочных,  и они попадали сюда – чего в жизни не бывает. Теперь наоборот. Не заболел ли? Все смотрели на сержанта. Тот пожал плечами, развел руками и мелкими шагами пошел к кабинету начальника. Зашел. Через две минуты вылетел и заорал на застывших в ожидании полицейских:
 
        – Чего заморозились! Быстро шевелитесь! Увозите деда, чтоб духу его здесь не было и быстро обратно. Наводить порядок. К нам приезжает сам ом…ом-блуд-с-мент**…, тьфу, чтоб он провалился со своим заграничным названием, короче, какой-то обалдуй. Через час у нас проверка. Бичей тоже выгнать…вместе с запахом.
    
        Оказывается, ларчик просто открывался…
        Как бы там ни было, дед Тимофей вновь оказался на автовокзале – как раз перед отбытием автобуса из областного в районный центр. «Господи, быстрей из города – этого исчадия ада!», – подумал дед Тимофей. Но тоскливо посмотрел на стоящий совсем рядом пивной бар…
________________________________________      
*Электорат – круг избирателей, голосующих за какую-либо политическую партию на выборах
**Омбудсмен – уполномоченный по защите прав человека

                I I
         Дед Тимофей торопливо, насколько ему позволяла нога, вошёл в здание автовокзала, снял и положил в сумку ветровку, достал из внутреннего кармана пиджака немножко потёртое портмоне – подарок Светланы, нашёл в нём ещё заранее купленный ею билет на автобус, и, собрав свои вещи, пошагал через выход на площадки рейсовых автобусов и маршруток. «Площадка номер восемь, место один», – проговорил он самому себе номера, указанные в билете, и стал смотреть по сторонам в поисках номера восемь.

        Нашёл. К удивлению деда Тимофея на стоянке стоял не автобус типа пазика, на котором он приехал в город, а небольшой микроавтобус иностранного производства, в народе называемый маршруткой. Ему ещё ни разу не приходилось на такой ездить. У маршрутки, прогреваясь, тихо урчал двигатель – вот-вот должна была уйти. Водитель проверил у деда Тимофея билет, сделал пометку в своем маршрутном листе, принял в небольшое багажное отделение сумку и пропустил его в салон. 
    
        Место номер один долго искать не пришлось: оно было напротив входа, по левой стороне, если смотреть по ходу маршрутки, у окна. Уселся, расположил сбоку трость, и стал с интересом рассматривать интерьер салона, расположение сидений и самих пассажиров, которых было немного. Его сиденье было перед шторой, за которой находился водитель. Сидеть приходилось лицом к остальным пассажирам, то есть «ехать задом наперёд». Рядом такое же самое сиденье пока пустовало. Перед ним два сиденья, но уже повёрнутые в сторону водителя, были заняты двумя мужчинами, сидящими лицом к деду Тимофею, и одетыми в костюмы серого и синего цветов. «Однако, городские», – подумал дед Тимофей. Они иногда тихо о чём-то перешепты –вались. Дед Тимофей не напрягал ухо на их разговоры, но понял, что они
одноклассники, раз в пять лет едут на встречу с другими одноклассниками,причем каждый должен приехать не на личном автомобиле, а на общественном транспорте, как когда-то уезжали из посёлка на учёбу или в поисках работы.

        За ними следующие два сиденья были заняты пожилым мужчиной, по виду, скорее всего, одногодок деда Тимофея, и рядом сидящим юношей лет шестнадцати-двадцати, скорее всего, его правнуком. На коленях мужчина держал что-то похожее на картину. За их спинами сиденья были не заняты, а на задних сиденьях, с уткнувшимися в смартфоны носами, иногда похихикивая, резвилась молодая пара, должно быть, студенты. По правой стороне, где располагались одиночные сиденья, было занято только одно: через проход от мужчины с картиной сидела пожилая женщина.

        – Пристёгиваем ремни! Больше никого нет, поехали! – крикнул в салон  водитель и захлопнул дверь. Через минуту маршрутка вырулила с площадки, выехала под поднятым шлагбаумом на улицу и направилась в сторону выезда из города.
 
        «Слава Богу! Вырвался! Не дай Бог ещё раз сюда приехать», – с облегчением на душе про себя промолвил дед Тимофей и как-то отрешённо стал вглядываться через окно маршрутки на пробегающие мимо городские улицы, так знакомые ему по своему почти одинаковому виду: кирпич, бетон, металлический забор, рекламные щиты.

        Наконец, город закончился, и маршрутка, лихо набирая скорость по асфальтовой дороге, мчалась вперёд, сокращая время до встречи деда Тимофея с родной деревней.   
        Дед Тимофей с грустью смотрел на мимо пробегающие опустевшие или полуопустевшие деревни с серыми от дорожной пыли домами, правда, изредка были видны вновь построенные дома; пробегали пустующие разломанные фермы и бывшие колхозные поля с выросшими на них уже двухметровыми соснами.

        «А когда-то в этих местах жизнь била ключом: с перебоями, не всегда ровно, но била ключом, – с грустью стал размышлять дед Тимофей. – Потом нога власти так ударила по ключу, что полетели в разные стороны чистые брызги, вода исчезла, вылезла черная грязь и пошли губительные превращения: обработанные земли – в леса, дома – в чудища с пустыми глазами, свободные таежные люди – в городских охотников  за деньгами. Всё бы ничего, но еще чернее грязь приползла из-за границы. И мы с радостью стали ею мазаться, – и душу свою! Причем, кто быстрее и больше, тот и в большем почете. Да ещё и телевидение, как насос, перекачивает заграничное дерьмо в Россию. Главные темы: политика, еда, секс и мордобой. Сплошная программа «В мире животных».
 
        Вдруг грустные размышления деда Тимофея прервала беседа пожилого мужчины и юноши, разглядывающего картину:
        – Дед, ты же историю преподавал в школе, много знаешь, объясни, что здесь нарисовано? – обратился юноша к пожилому мужчине.
        – А что, Витя? Разве в вашей современной школе не обучали истории и культуре России? – спросил дед. 
        – Да сам знаешь, как сейчас обучают. Понапихали уроков – где же   изучишь, – со вздохом ответил Витя.

        – А-а-а…– протянул дед, – а когда я обучал, было всё по-другому: умнО всё было, а теперь дурнО. Пихают всякую хрень в голову, а душа-то пуста. Хотят сделать из вас каких-то вундеркиндов, а получаются придатки к компьютерам и к этим…как его…гадам!
        – Не к гадам, дед, а к гаджетам, – поправил деда Витя.

        – Какая разница, Витя. Всё это до добра не доведёт. Многие из вас в будущем станут послушными роботами, без души и родины, так как эти гады приползают из-за рубежа и делают из вас безмозглых и бездушных болванок. Они опустошают ваши мозги и души. Вы перестали сочувствовать и сострадать. В наших школах уже избивают и убивают…А почему? Потому что загружают вас – чем дальше, тем больше – всякой кибурнетикой, математическими и химическими формулами вместо того, чтобы расширять историю и литературу…Можно ли кибурнетикой, математикой и химией воспитать любовь к Отечеству и любовь к человеку? Нет. Эти предметы для разума, но не для души. Значит, их человек может приобрести в любое время своего жизненного пути, если есть необходимость. А вот насыщение душу добром, если с малых лет упустишь, потом можешь и не  наверстать…

        – Дед, хорош морали читать. Ты ничего не изменишь. Наверное, им, там, наверху, виднее, какими мы должны быть.  Я же тебе вопрос задал. Мне интересно знать о картине, – остановил Витя размышления деда.
 
        – Ну да ладно, нищий духом, слушай, – успокоился дед и начал рассказывать. – Эта картина великого русского художника Васнецова «Три богатыря». Написана в конце девятнадцатого века. В ранние времена на Руси жили– были три богатыря: вот этот в центре – Илья Муромец, справа от него – Добрыня Никитич, а слева – Алёша Попович. Все они были историческими личностями, – и немного подумав, добавил – В то время.
        – А сейчас уже нет? – спросил Витя.
 
        – И сейчас они исторические, – ответил дед. – Но они перевоплотились в другие личности. – И, хитро улыбнувшись, продолжил: – Слушай дальше. В центре на чёрном коне – князь Борис Разрушитель. В правой  руке у него булава – символ власти, а в левой – то ли копье, то ли  лом. Во времена своего царствования  всё почём зря  разрушил,  хотя  кое-что и надо было. Сила несказанная! А потом сидел на этих развалинах и не знал, что дальше делать. Тогда пригласил заморских советников, чтобы  указали  путь. Вот видишь, вдалеке, с правой стороны  от Алёши Поповича, на камне сидит советник в теле чёрного ворона. А на камне том написано: налево пойдёшь – откуда пришёл, туда и придёшь; на право пойдёшь – в лапы Америки попадёшь, – не приведи Господь!; прямо пойдёшь – в нормальную жизнь попадёшь. Чёрные вороны  указали путь направо – в глухую степь. Когда понял, куда ему указывают, наклонился  князь Борис Разрушитель и увидел внизу на камне маленькую стрелку, а под ней надпись: «Никуда не иди, сиди здесь, теперь всё равно никуда не дойдёшь. А если пойдёшь – опять нагадишь».

        – Дед, ты опять сказочку сочиняешь? – с улыбкой спросил Витя, зная привычку деда ударяться в сочинительство, особенно, когда он слегка выпивший, как сейчас – родня их провожала хорошо.
        Пассажиры маршрутки сидели тихо, напрягши свой слух, и с удовольствием слушали «сказочку» пожилого мужчины.
        – Ничего я не сочиняю, – как бы с лёгкой обидой ответил дед, – просто не каждый видит то, что я вижу. Так мне продолжать?
        – Продолжай, – как будто выражая мнение всех пассажиров, ответил Витя.

        – Ну, так вот, – продолжил дед. – По правую руку от Бориса Разрушителя на белом коне сидит князь Владимир Строитель. Это ему князь Борис Разрушитель уступил трон российский, когда уже сам не смог вылезти из обломков и вывести народ. Он умный, этот князь Владимир Строитель, вдумчивый и предусмотрительный, а также с чувством собственного достоинства – никакому чёрному воронью не кланяется. И ему дано идти прямо, чтобы вывести народ из голода и нищеты в нормальную жизнь. Увидев вытащенный наполовину меч из ножен, чёрные вороны стали отлетать за моря далёкие, вон на картине нарисован отлёт одного ворона. Правда, при этом они успели почистить казну российскую...

        – С левой стороны от князя Бориса Разрушителя на пегом коне – молодой князь Дмитрий  Перекати Солнышко, – продолжил свою «сказочку» дед. – Ох, смелый и решительный – как дал своим мечом по папахам грузин, так те обратно перескочили через горы из Южной Осетии в Грузию. И больше не высовываются. Видать, папах жалко. Но вино и коньяк у них – хорошие. А выдумки у него не отнять: то солнце перекатит в другую сторону на час или два; то выкачает у российских водителей алкоголь из крови – когда ж это было на Руси! – то обратно немного закачает.      
        Пассажиры засмеялись.

        – Я ещё не закончил, – довольный, что стал объектом всеобщего внимания, продолжил дед. – И вот, среди тёмных туч, над головами богатырей-князей висят белые облака. Это дух свободы над ними, данный Михаилом…

        – Чего-о-о! Это Горбачёва дух, что ли? – прервала деда через проход от него сидящая женщина, видать очень внимательно слушавшая его «сказочку». – У-ух, я задушила бы его.

        Остальные пассажиры напряглись. Только дед с невозмутимым выражением лица медленно повернулся назад, поставил на свободные сиденья картину, повернулся в сторону  пожилой женщины и спросил:
        – Это почему?
        – Жили хорошо, и нечего было эту гадость – перестройку – затевать, – ответила та. 

        – Да-а, ты жила хорошо. Конечно, по сравнению с нами. Но жили и получше тебя, – вступил в бой дед, собрав все аргументы в пользу перемен. – Ты думаешь, я не знаю, где ты работала? Сидела в конторе райпотребсоюза. И не одна, много вас таких было. Тряпки между собой делили. А на полках магазина для народа – ржавые банки кильки, телогрейки и мятые костюмы, похожие на спецовку. Чтоб сына приодеть на свадьбу, пришлось обратиться даже к первому секретарю райкома партии. Тот позвонил – продали со склада. Там было. А куда наши паи подевались?

        – Ну, всякое было. Начальству виднее…Зато мы ракеты строили, в космос запускали, трактора делали, а теперь всё из-за границы тащим. Стабильность при Брежневе была, – не сдавалась пожилая женщина.

        – Ракеты делали – да, а нормальные, как сейчас, красивые и удобные кастрюли для женщин, не могли. А может быть, они и действительно не нужны были, потому что в них, чем дальше шли к развитому социализму, тем меньше продуктов можно было положить, так как производство их быстро сокращалось, – не уступал дед. – В 1982 году, ещё при Брежневе, на БАМе печатали талоны, на которые предлагалось строителям покупать килограмм мяса или килограмм варёной колбасы в месяц. Сын работал там, подарил мне на память один такой талон. А вот что ещё он рассказывал. Полутуши говядины привозили, на которых стояло клеймо, что сделаны в Румынии. Я уж не говорю про наших советских куриц, которых, наверное, гнали пешком с Урала и до Сибири, так как продавали их посиневшими и худыми. Унты – в Сибири! – разыгрывали в лотерею на производственных участках, так как там работало тридцать мужиков, а унтов привозили десять пар. А в магазине не купишь. Это стабильность? Да. Стабильно всего не хватало. И чем дальше, тем больше скатывались вниз. Стабильно.
 
        Дед Тимофей и двое городских, как болельщики, с интересом наблюдали за дуэлью, не принимая ни одну, ни другую сторону. Молодая парочка «не вылазила» из своих смартфонов.

        – А что, при Горбачёве было лучше? Вон говорят, что он за деньги продался Западу, развалил Союз! – уже раздражённо крикнула пожилая женщина.

        – Глупая ты женщина, – продолжил дед, – на кой ему эти деньги Запада, если он стал Генеральным секретарём, то есть царём и богом в Союзе. Наоборот, ему всеми силами надо было сохранить Союз, да ещё в таком виде, в каком он его нашёл. И жил бы – не тужил бы. На его век Союза хватило бы. Но он увидел, что страна катится в пропасть, и решил остановить её гибель.  Вот и начал проводить перестройку. Конечно, не без потерь. Да и дома, когда ты начинаешь делать ремонт, передвигая шкаф с одного места на другое, чтобы на стену свободно наклеить новые обои, ты или пальцы прижмёшь, или руку обдерёшь, или пол поцарапаешь. А он хотел всю страну передвинуть от края пропасти. Но не совладал с реформами. Видел, что менять что-то надо, но, как и что и куда идти – никто не знал. Это во-первых. Во-вторых, не шибко было ему с кем проводить перестройку. Верхушка власти вставляла палки в колёса. Уж ей-то точно нужны были не свободные граждане, а рабы, чтобы управлять государством по своему хотению. Поэтому партийная верхушка, отошедшая от власти, стала через некоторых историков пускать всякие гадости о перестройке и Горбачёве. Это я тебе как учитель истории, дошедший своим умом до всего, говорю, а не как историк, которому подсовывают всякие односторонние неполные фактики, а те и довольны – раздувают толи по недоразумению, толи ради славы, а толи за деньги. В-третьих, жажда власти Ельциным. Если при перестройке создались условия для развала Союза, то Ельцин его и добил, чтобы перехватить власть. И стал царём.

        Теперь до тебя дошло?.. Ни хрена, вижу, до тебя не дошло. Иначе не сидела и не дулась бы. Теперь ты имеешь свой магазин и хоть поддержанную, но иномарку. А раньше – на «Запорожец» стояли в очередь по пять лет. И то не всем доставались. Вот ты состоишь в партии коммунистов, я знаю. Но при Сталине, которого так обожает ваш вождь Зюганов, тебя посадили бы или сослали бы в лагеря как мелкобуржуазного элемента. И вообще, интересная ваша современная партия: как ты можешь быть коммунистом, если ты лавочник? А сколько миллионеров среди депутатов-коммунистов? Они что, там пекутся о благе нищего народа? Ладно, можешь не отвечать. Да и я устал, больше тебе я ничего объяснять не буду. Витя, дай попить водички, а то от этой политики рот высох.
      
        – А ты ведь тоже был коммунистом! – решила хоть немного отыграться пожилая женщина.
        Дед спокойно сделал пару глотков воды из пластиковой бутылочки, вытер носовым платком губы и, вновь повернувшись к пожилой женщине, ответил:
        – Да, был. И есть. Только теперь в вашей партии лавочников не состою, так как ваша верхушка – оппортунисты. Да и рабочих в вашей партии всего где-то десять процентов. Значит, им не нужна ваша партия. Так чьи интересы защищаете?

        Вопрос остался без ответа. Пожилая женщина демонстративно повернулась к окну, а дед принял позу поудобнее и начал дремать. Наступила тишина. Слышно было только урчание двигателя маршрутки да изредка весёлый смех молодой парочки с «галёрки». Вдруг дед приоткрыл глаза и неожиданно подвёл итог беседы:

        – А вообще-то…вообще, история – это служанка властей.
        – Извините, но интересно почему? – спросил, резко повернувшись к деду, пассажир в сером костюме.
        – Потому, что с приходом новой власти меняется и подача истории: сегодня ты герой, а завтра палач, предатель, и наоборот. Сама история, конечно, объективна: события ты никуда не денешь, а вот трактовка зависит от того, какие документы скроет под грифом «Секретно» или припрячет до лучших времён власть, и когда будет открыт доступ к ним. Поэтому историки и блуждают, как ёжики в тумане.
 
        Дед опять впал в дрёму, видать, чтобы в каком-то неведомом пространстве ещё больше почерпнуть глубоких мыслей. 
        – Интересно, интересно, – в разволнованном состоянии заёрзал на месте пассажир в сером костюме. – Ты не находишь? – обратился он к пассажиру в синем костюме.
        – Вполне возможно, – ответил пассажир в синем костюме и, немного помолчав, иронично улыбнувшись, тихо продолжил: – Кстати, Константин, ты ведь тоже историк, коллега тому мужчине, да ещё и кандидат наук…Ну да ладно. Ответь мне на один вопрос: почему, когда начал рушиться Союз, не вышли на улицу защищать его ни рабочие, ни крестьяне, ни почти 20 миллионов коммунистов?

        Дед Тимофей уже собирался подремать от усталости после уж очень содержательного утра да лёгкого покачивания маршрутки, но, услышав вопрос, который заинтересовал его как бывшего учителя истории, правда, сельского масштаба, взбодрился и напряг ухо, так как оба мужчины разговаривали между собой тихо.
 
        – Лекцию я тебе читать не буду, – ответил Константин. – Просто скажу: главная причина – потому, что простой народ видел, что их жизнь ухудшается, чем дальше, тем больше стали перебои с продуктами, промтоварами. И это при так называемом развитом социализме! Поэтому терялись стимулы для производительной работы, я уже не говорю про наш отсталый технический парк. Люди видели, что надежды на улучшение ситуации уже нет. Если все декларируемые компартией положения до перестройки, а именно: подъем материального благосостояния советского народа, равенство граждан в Советском Союзе были не на бумаге, а в реальности – гуд бай, Америка! И прихвати с собой Европу! Что мы сейчас, примерно, и видим. А тогда было нечего защищать. Все вначале смотрели на перестройку с надеждой – вдруг она принесёт улучшение жизни? А все эти разговоры, что Горбачёв продался Америке, и она нас развалила – это чушь. Нельзя развалить то, что крепко держится изнутри. Отобьёшь кулаки, а стену не пробьёшь. Но легче всё свалить на Горбачёва. Так удобнее: не я, не мы все, а он виноватый. Народ во все времена считал и считает, что хоть царь, хоть Генеральный секретарь, хоть Президент – все они несут персональную ответственность за все неурядицы в стране. А одной из причин развала, пожалуй, была именно брежневская стабильность. Особенно в конце его правления. Уснули. Кстати, мало кто сейчас помнит, да, может быть, и не знают, но, когда Горбачёв получил Нобелевскую премию, он её перевёл в четыре детские больницы, а сам позже зарабатывал деньги для своего фонда, участвуя в рекламе пиццы. А вот Брежнев, который получал солидные гонорары за свои многотиражные издания за рубежом, на эти деньги делал себе вклады и переводил деньги своей родне. Как говорится, почувствуйте разницу.

        – Ты прав, – согласился мужчина в синем костюме, и немного подумав, добавил: – Не зря скульптор Эрнст Неизвестный создал памятник на могилу Никиты Хрущёва, бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС, в двух цветах: чёрном и белом. В силу своих обязанностей они не могут быть личностями одного цвета. В отличие от нас, простых смертных, им чаще приходится действовать по принципу «цель оправдывает средства». Иногда и любые средства, лишь бы была достигнута цель по обеспечению безопасности страны и её развития. Хороши эти средства или плохи – нам трудно судить без знания подлинных фактов. Чем ниже ты на иерархической лестнице, тем меньше ты знаешь, поэтому можешь только судачить, но не судить. И тогда наши суждения легко превращаются в осуждения, а в Святом Писании сказано: «Не судите да не судимы будете». Но время  всё расставит на свои места.
 
        – Да Сергей, время всё расставит на свои места, – согласился Константин. – Только когда? Однажды журналисты в конце семидесятых годов спросили у первого главы правительства Китая, который занимал это кресло двадцать семь лет…как же его…Эньлай, что ли…, что он думает по поводу Великой французской революции, которая произошла в конце восемнадцатого века? Мудрый китаец ответил: «Об этом слишком рано судить». А ведь прошло почти двести лет! Но ты, Сергей, уже ударился в философию. Хотя и не удивительно, депутаты любят смотреть на грешную землю с высоты суждений. Ты, хотя и бывший депутат Думы, но эта привычка тебя ещё не отпускает. Кстати, если не секрет, почему ты отказался идти в депутаты на второй срок, тем более, тебе предлагали идти по партийному списку? По нему легче пройти. И зарплата там хорошая, да и пенсия в будущем немаленькая.

        Сергей посмотрел на впереди сидящего деда Тимофея, задумался и ответил:
        – Не секрет. Все данные есть в Интернете. Да, материальное вознаграждение там хорошее. Зарплата со всеми премиями, надбавками составляла где-то около трехсот тысяч рублей в месяц, сейчас, может быть, и больше, не знаю, я ведь закончил своё депутатство в 2016 году. За один рабочий день в то время депутат получал примерно двадцать тысяч рублей. А средняя месячная зарплата по стране была где-то тридцать две тысячи рублей. Так это средняя зарплата, но ведь многие получали всего лишь по двадцать тысяч. А средняя месячная пенсия составляла тринадцать тысяч рублей. Почувствуйте разницу, как ты говоришь. Добавьте сюда ещё появление на разных уровнях нужных для себя связей. Все кандидаты в депутаты – как от партий, так и одиночки – на выборах декларируют интересы народа выше своих, обещают для всех рост благосостояния, но как только приходят к власти – всё разворачивается на сто восемьдесят градусов: своя рубашка становится ближе к телу. Некоторые начинают борьбу за своё благосостояние сразу – для этого и пришли; некоторые, глядя на первых, «портятся» уже к середине депутатского срока. Выполнение обещаний народу? Да помилуйте: какая там сельская дорога? какой там деревянный мост? какой там ремонт фельдшерского пункта? Тут решаются дела государственной важности! Пусть этими мелочами занимаются сельские администрации...Но они даже не задумываются, что у сельских администраций нет денег. И так всегда до следующих выборов.  Почему не стал идти в депутаты вновь? Если кратко – мне не понравилась существующая там атмосфера. Хочу остаться таким, какой я есть.
   
        – Да, на кого-то денег не хватает, а на кого-то находятся, – повторил слова Сергея Константин. – В этом отношении интересный две тысячи шестнадцатый год.
        – И чем он интересный? – спросил Сергей.
        – А вот смотри, – продолжил свою мысль Константин. – В последние дни декабря две тысячи пятнадцатого года федеральным законом, который приняли депутаты Думы, прекратили выплату проиндексированной пенсии работающим пенсионерам с первого января две тысячи шестнадцатого года. Более половины голосов в Думе имели депутаты от «Единой России»…

        – Да, я помню, было такое, – подтвердил Сергей. – Тогда правительство вынесло законопроект на рассмотрение Думы, мотивируя тем, что не хватает денежных средств на выплату. Там ведь многомиллиардные суммы. Говорили, что приостановка временная.
 
        – Ну-у, на Руси что временно – то на постоянно, – съязвил Константин и дальше продолжил. – После выборов в сентябре две тысячи шестнадцатого года, правда, ты уже не участвовал в них, у «Единой России» стало ещё больше мандатов. И в декабре, на заседании Думы, депутат от этой партии предлагает повысить государственное финансирование политических партий, принимавших участие в выборах и получивших по результатам выборов не менее 3 процентов голосов избирателей, со ста десяти рублей за голос до ста пятидесяти двух рублей.  А ведь в 2001 году было всего пять рублей за голос. Предложение прошло. Получается, что политические партии будут содержаться из государственного бюджета, по крайней мере – на восемьдесят процентов.  Как видишь, нас избирателей начали больше ценить – аж в тридцать раз дороже стал наш голос.
      
        – Какая честь! – с иронией воскликнул Сергей. – А в кошельки работающих пенсионеров добавились капли, и то – виртуально. Пенсия – не подачка, а благодарность со стороны общества за вклад человека в развитие страны.

        – Ну да, – согласился Константин. – Партия «Справедливая Россия», а её поддержали КПРФ и ЛДПР, выходили с инициативой вернуть выплату индексаций пенсий работающих пенсионеров, но правительство возражает, мотивируя вначале, что не определён источник финансирования, а потом ещё интереснее: это делать не нужно, поскольку они получают заработную плату, а если им выплачивать ещё и индексацию, то это будет несправедливо по отношению к тем пенсионерам, которые не работают. Во как! Работающие виноваты, что они работают. Так где же тут справедливость? И где же профсоюзы? И где партия «Единая Россия», имеющая большинство в Думе?

        – Ой, не будь наивным, – ответил Сергей. – Всеобщая справедливость, тем более от власти, никогда не существовала и не будет существовать. Она дама избирательная: справедливость по отношению к кому, а не ко всем. Партии своё получили? Получили: «Единая Россия» – будет получать ежегодно господдержку примерно четыре миллиарда в год, КПРФ и ЛДПР – примерно по одному миллиарду, «Справедливая Россия» – почти полмиллиарда в год. Да бог с ними, пусть партии получают, но только их депутаты пусть работают по совести, честно. Там есть, конечно, светлые головы, которые серьезно работают над законопроектами, но есть и равнодушные, есть и туповатые, но послушные машинки для голосования. Как тебе такие законопроекты, которые засветились в прессе: обязать клиента проститутки либо отсидеть 15 суток, либо жениться на той, с кем его застукали, – интересно, почему они не включили этот вопрос в повестку дня заседания Думы?; ввести налог на малодетность; запретить мультфильм «Ну, погоди!» за пропаганду курения и антисоциального поведения, – и другая ерундистика. Но зарплата идёт. А работающие пенсионеры своё получили? Не получили.

        – Да, не всё ладно в нашем царстве-государстве, – согласился Константин. – На словах – за справедливость, честность, борьбу с коррупцией, а на деле – наплевать на других, успеть бы себе отхватить лакомый кусочек. Вот Зюганов, лидер коммунистов, всё время был идейным борцом против преступной приватизации, как разграбление общественной и государственной собственности, а сам то ли приватизировал, то ли выкупил за остаточную стоимость дачу в элитном подмосковном посёлке «Снегири», принадлежащую Управлению делами президента России. Интересно, за какие заслуги «буржуазная» власть предоставила эту дачу руководителю коммунистов,  по должности обязанному быть идейному борцу против буржуазии: вначале в аренду, потом разрешила прихватить в собственность в элитном районе? А ещё наградила его орденом А. Невского… 

        – Его наградили, скорее всего – за осторожную политику по отношению к властям, – дипломатично пояснил Сергей. – Интересно, а Ленин, создатель компартии, принял бы орден от царского правительства? Да ладно, мне кажется, что все партии, ставшие парламентскими, ведут такую политику. В партиях, в основном, чиновники, богатые люди и те, кто используют партии как лестницу для карьеры, а также для массовки те, кто попроще. Так будут ли они сильно шуметь? Все партии как будто на одно лицо. Ты вообще, давно выбирался из своей Москвы в Иркутск, и приходилось ли быть на улице Российской?

        – В Иркутске был давно, лет пять тому назад, прилетал также, как и сейчас, на встречу с нашими однокашниками. А эту улицу и вообще не помню, надобности не было на ней быть, – ответил Константин. – А что?

        – Посети эту улицу на обратной дороге. Как историк получишь удовольствие, – продолжил Сергей. – На этой улице стоит здание, если не ошибаюсь, трёхэтажное, номер двадцать. Уникальное здание! Улица и здание имеют большой символический смысл. На фасаде здания три входных двери, две из которых были, во время моего прохождения мимо этого здания, временно закрыты. Над ними во всю ширину входа прикреплён баннер, на котором большими буквами надпись: «Общественная приемная председателя партии «Единая Россия» Д.А.Медведева». Казалось бы: и что тут такого? Но вот дальше – интереснее. Под этим баннером на стене прикреплены шесть стандартных вывесок. Среди них вывески Иркутского обкома партии, Иркутского горкома партии, Регионального отделения партии «Единая Россия», Регионального отделения партии «Справедливая Россия». Как они там уживаются? Там нет только региональной штаб-квартиры ЛДПР. А вот дальше – ещё интереснее – по углам фасада здания висят два красных флага! Молодцы коммунисты. Позже в Интернете я нашёл фотографию этого здания, – сам не додумался сфотографировать, – сделанную двадцать второго августа 2021 года. Тоже с красными флагами. А ведь эта дата – День Государственного флага России! Дважды молодцы! 
 
        – Действительно молодцы, ничего не скажешь, – согласился Константин. – Символика здесь сильная: Россия, парламентские партии, в одном здании, – не на одно ли лицо они все?  В этом ты, скорее всего, прав. Да им, по-видимому, и не важно: какие флаги реют у них над головами? А ещё эти функционеры горячо обсуждают вопросы патриотизма, составляют программы, лозунги…Но на самом деле – они какие-то вялые: жонглируют законопроектами, на улицы выходят только по праздникам помахать флажками. О профсоюзах и вообще не слышно. Но всё ли гладко у нас в государстве? В 2018 году по данным социсследования политпартиям доверяли лишь 15% населения; Думе – где-то 20%; Президенту доверяли 55%. Отсюда и вывод, что единственной  политической силой в России является Путин. Неслучайно люди со своими проблемами чаще всего обращаются именно в Кремль. Даже по этому поводу есть такой анекдот: губернатор, перед очередной телевстречей Путина с населением примчался к одинокой бабушке, проживающей в развалюхе, и умолял её только не обращаться с просьбой к Путину о выделении ей однокомнатной квартиры, – он привёз ордер на двухкомнатную. А вообще-то интересно: когда разнопартийцы сталкиваются в этих одних дверях здания по Российской, они здороваются между собой или плюют друг на друга, или показывают кукиш? А праздники – День России, День Государственного флага России  и День Октябрьской Революции 1917 года – отмечают вместе? Или песни раздаются с разных этажей?

        Оба дружно засмеялись. К ним присоединился и дед Тимофей, до этого момента тихо, очень внимательно и заинтересовано слушавший беседу двух незнакомцев. Даже старался изо всех сил преодолеть нахлынувший сон. Где ещё такое услышишь! Ведь одно дело, что тебе показывают по телевизору, другое – то, что не показывают, но есть. А если дед чаще ездил бы на маршрутках, то он ещё и не такое услышал бы от простого народа, как его сейчас ещё называют – глубинного народа. Видать, для того, чтобы его как-то отделить от поверхностного, который считает себя элитой, будучи всего лишь пеной: эти все штерны, узовы, данаевы и другие чаки.
 
        Незнакомцы перешли на воспоминания о школьных годах, и дед Тимофей, потеряв интерес, со спокойной душой погрузился в сон. Неизвестно  сколько он спал, но проснулся в холодном поту от странного сна: ходил по мелкокаменистому берегу и никак не мог найти своих вещей. Встретил своего друга Егора, но почему-то умершего. Пожаловался ему о своих поисках. Он наклонился, подтянул от стены за конец цепочку и подаёт деду Тимофею часы, прикреплённые к цепочке. Часы в корпусе как бы из апельсина оранжевого цвета. Подавая, сказал: «Ты остановил топор на половине пути…».

        Дед Тимофей  никак не мог понять этот сон и, наверное, мучился бы всю дорогу в поисках разъяснения, но в это время микроавтобус начал сбавлять скорость и остановился. Тимофей взглянул в окно: кругом поля, немного дальше – лес, у опушки леса стоят пара домов, на обочине дороги – одиноко стоящий пожилой священник. С его плеча свисала небольшая дорожная сумка.
 
        Священник перекрестился, поднялся в салон маршрутки, поздоровался, сел на свободное место, рядом с дедом Тимофеем, и тихим голосом, как бы про себя, сказал:
        – Никто не хотел остановиться…
        Пассажиры с любопытством разглядывали священника. Даже дед, «сказочник», и тот проснулся. 
        – Так как вы, батюшка, оказались один в глуши на дороге? – спросил Константин.

        – Да вот, ехал из города к отцу Павлу. По дороге моя старенькая «Волга» сломалась. Слава Богу, что здесь живёт фермер, да милостив будь ему Господь. Притащили «Волгу» к нему во двор, там её и оставил. Обещал её отремонтировать. Вот и оказался на дороге, – рассказал про свою беду священник и, немного подумав, добавил: – Машин мало проходит…А в иномарках по одному и даже по два креста перед передним стеклом висят… Многие дошли до крестов, до церкви, но не до Бога.

        – Зато Патриарх Московский и всея Руси ездит на Кадилаке и Мерседесе…– съязвил Сергей.
        – Ему по сану положено, – спокойно ответил священник.

        На его лице замерла усталость, он закрыл глаза и задремал. Дед Тимофей иногда с любопытством поглядывал в его сторону. А он спокойно дремал, как будто его не волновали никакие проблемы, кроме одной – покой.
        Через некоторое время священник, видать, почуял частые взгляды деда Тимофея, медленно открыл глаза, повернул голову в его сторону и тихо спросил:
        – Вы что-то хотели спросить?

        Дед Тимофей от неожиданности  как-то растерялся, поёрзал на сидении и нерешительно промямлил:
        – Я вот…хотел узнать...когда будет конец света?– и вытер пот со лба.
        Все сначала удивлённо посмотрели в сторону деда Тимофея, потом с любопытством – в сторону священника. Он задумался, помолчал, наклонился к своей дорожной сумке, достал оттуда Библию.
        – Везу отцу Павлу Библию в подарок, именную, – пояснил священник. И, перелистывая её, начал читать:

        – «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю…горе тем, которые зло называют добром и добро – злом, тьму почитают светом и свет – тьмою. Горе тем, что устраняют бедных от правосудия и похищают права у малосильных, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот…Не царит среди них мир, ибо жаждут они того, что в результате приносит лишь нужду и боль, – богатства и славы… Рыдайте, ибо день Закона близок...

        Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся…

        Вот летит свиток… Он (ангел) сказал мне: это проклятие, исходящее на лицо всей земли; ибо всякий, кто крадет, будет истреблен, как написано на одной стороне, и всякий, клянущийся ложно, истреблен будет, как написано на другой стороне…

        Иисус сказал: «Нет лучшего между людьми, но есть больные, о которых должны заботиться люди избранные, облеченные властью, употребляя средства, данные им святым законом их небесного Отца…

       Слушайте слово Господне…Клятва и обман, убийство и воровство, и прелюбодеяние крайне распространились, и кровопролитие следует за кровопролитием. За то восплачет земля сия…
 
        Время близко…Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его…».
       
        Священник замолк, что-то про себя прошептал, перекрестился, положил Библию обратно в дорожную сумку и, подумав, добавил:
        – Земля устала быть радушной и смиренной. И неужто вы думаете, что всё то, что творится у нас на глазах, останется без отмщения?.. Когда чаша беззакония  преисполнится…

        Не сказав более ни одного снова, вновь задремал. Дед Тимофей после всего услышанного глубоко задумался и на всякий случай перекрестился.
 
        До поездки в город он в Бога не верил, хотя и никогда не выступал против веры. Просто некому было к Богу привести: дед с бабушкой сгинули где-то в лагере, родители были неверующими. Гуляя по городу, он как-то незаметно для самого себя подошёл к церкви, остановился и решил ради любо  пытства зайти внутрь, хотя почувствовал, как в нём появился какой-то страх. Хотел было повернуть назад, но ноги как бы сами занесли его в церковь. Он был так поражён внутренним великолепием, что даже не заметил, как к нему подошёл и остановился рядом священнослужитель. Они стояли и молчали. Когда дед Тимофей пришёл в себя, они разговорились. Беседовали долго. Уходя, он приобрёл Библию и образ девы Марии…

       Оставшуюся часть дороги до посёлка все ехали молча – каждый в своих раздумьях.
                I I I
       Наконец маршрутка допрыгала до районного центра, въехала на главную улицу, которая упиралась в небольшую центральную площадь, и лихо покатила по асфальту до съезда с улицы на гравийную площадку перед зданием автовокзала, собранным из двух новых производственных вагончиков. Маршрутка не успела притормозить и так же лихо, как ехала, проскочила метров десять по гравию и нырнула в яму, расположившуюся перед небольшим квадратом асфальта у самого здания. Все подскочили с сидений, но туда же и опустились, каждый вспоминая по такому случаю соответствующие слова по мере своего воспитания. И только водитель маршрутки открыто громко выразил словами скрытое общее мнение по поводу данного случая:
       
        – Прибыли! Чёрт бы их побрал, этих недоделанных чиновников! – и повернувшись к пассажирам: – Пятачок заасфальтировали, а рядом метров десять гравийки и яму никак не смогли!

       Не смогли, потому как в соответствии с законодательством, вся собственность разделена на федеральную, региональную и муниципальную, а та в свою очередь – на районную, поселковую и сельских образований. Ещё год тому назад у ямы стояли районный архитектор и глава посёлка, доказывая друг другу, что это яма их органам власти не принадлежит. Рядом стоявший седой армянин, «заслуженный» шабашник*** Сибири, построивший не один десяток коровников и других сельскохозяйственных объектов, а теперь заасфальтировавший у автовокзала площадку и ждавший указаний на продолжение работы, слушал-слушал и, наконец, не выдержав, спросил:      
        – Слюшай, чья эта яма?

       Удивлённые такой дерзостью задавшего вопрос, представители разных властей посоветовали ему не вмешиваться при решении конституционного вопроса о собственности, а постоять и помолчать. Старый армянин помолчал полминуты, но потом, не выдержав, опять спросил:
        – Слюшай, так чья эта яма?.. Мнэ жэ работать надо!

       Увидев опять удивлённые глаза, но не дождавшись ответа, махнул рукой, повернулся и ушёл, что-то бормоча себе под нос на иностранном языке вперемешку с русским: «И чья эта проклятая яма?».

        Конечно, районная власть, которой принадлежит автовокзал, могла бы заасфальтировать эти десять метров гравийки и яму, но у неё, после приобретения здания автовокзала, денег больше не осталось. Конечно, поселковая власть могла бы заасфальтировать эти десять метров гравийки и яму, но у неё на доасфальтирование площадки изначально денег не было. Итак, у местной власти в маленьком посёлке в Сибири на десять метров и яму денег нет. В Москве деньги есть. На строительство ЦКАД, новых развязок МКАД с городскими магистралями. На всех не хватает, но им, конечно, надо…

       Дверь маршрутки открылась, и из него не спеша, разминая слегка затекшие ноги, стали выходить пассажиры, чтобы получить свой багаж да разойтись: кто по своим домам, квартирам, кто в гости, а кто продолжить путь в родную деревню.
    
       Дед Тимофей вышел из маршрутки и только сейчас почувствовал усталость во всех костях и мышцах. Пока ожидал выдачи водителем своей сумки, внимательно глядел в противоположную сторону площади, где выстроились в ряд магазины. В его голове кружилась только одна мысль: как попасть в деревню?

       Пассажирские автобусы туда не ходили из-за несоответствия дороги требуемым нормативам безопасности перевозки людей. Поэтому жители деревни Дедово без крайней надобности старались в посёлок не ездить. А если уж кому-то приспичило – тот заранее договаривался с каким-нибудь водителем грузовой автомашины, лесовоза или старался собрать ещё нуждающихся в поездке в посёлок туда и обратно, «сколачивал» компанию, которая и нанимала водителя водовозки Михаила, имевшего собственный, не совсем ещё обветшалый пассажирский уазик. Вот этот попутный транспорт в сторону деревни Дедово, до которой была сотня километров, дед Тимофей с надеждой и выглядывал на площади около магазинов, где частенько отоваривались отъезжающие из посёлка сельчане.  Но пока, как говорится, «горизонт был чист».

       Получив свою сумку, он отошёл несколько шагов от маршрутки и задумался.  И вновь перед ним, как в городе, стал вопрос: куда податься? Идти на площадь и ждать до вечера попутки? Если не будет, идти в магазин, купить чекушку и попроситься на ночлег к бывшему односельчанину Петру Афанасьевичу, давно переехавшему жить и работать в посёлок. Или идти сразу в магазин и к Афанасьевичу? Но уйдёшь сразу – можешь пропустить попутку. Немного поразмыслив, дед Тимофей принял другое решение, лежащее посередине: сходить на площадь, зайти в магазин, пока он не закрылся, купить на всякий случай чекушку да банку тушенки и хлеба себе на ужин, если удастся уехать – дома его уже некому было ждать – и ловить здесь же, на площади, попутку. Набрав всё, он стал внимательно рассматривать банку тушенки: улан-удэнская ли? А то один раз купил московскую, в банке непонятно что за месиво, попробовал – невкусная, пришлось собаке отдать. Микоян, отец русской сосиски и других мясных продуктов, должно быть, в гробу перевернулся бы от такой тушенки. Собака, наверное, была несказанно рада.

       Походив некоторое время по площади в надежде поймать попутку, благо что солнце начало переваливаться за середину дня и не так уж жарило, он поймал себя на мысли, что неплохо было бы сходить поесть. «Интересно, столовая на старом месте или нет? – подумал дед Тимофей. – Может, её уже и нет…». Если в городе он бывал примерно где-то пятьдесят пять лет тому назад, то посёлок навещал один раз в год на день рождения брата Александра, кроме последних  пять лет, когда тот умер. На всякий случай спросил у прохожего – да, столовая всё там же: с автовокзала на горочку, дальше по главной улице до здания поликлиники, а там и вывеска столовой видна.
 
       Подняв с гравийки свою сумку, опёршись на трость, он не спеша пошагал в сторону поликлиники, которая находилась примерно через сто метров от автовокзала. Когда оставалось пройти каких-нибудь десять метров, он от удивления чуть не выронил на тротуар сумку: перед поликлиникой стояла группа…односельчан! «Есть всё-таки бог на свете!» – радостно, уже не сомневаясь, подумал дед Тимофей и ускоренно пошагал в их сторону, как будто боясь, что они куда-нибудь да исчезнут. Но те стояли полукругом, в основном спинами к нему, что-то весело обсуждали и как будто вовсе никуда не собирались.
 
        – Здорово, земляки! – громко от радости крикнул дед Тимофей. Но больше он уже ничего не смог сказать: от волнения горло перехватило, слова куда-то провалились, и он почувствовал, что вот-вот потекут слёзы. Но сдержался. Кинул сумку на тротуар, положил на неё один конец трости и протянул к ним освободившиеся руки.

        Все повернулись лицами к нему и молча глядели. Первым пришёл в себя дед Тимофей:
        – Так это же я! Тимофей! – уже не так громко, с удивлением, что пока его никак не узнали, крикнул дед Тимофей. А как его было узнать, если он, хоть и не как «денди лондонский одет», но как средней руки городской щеголь  – это точно.
 
        Наконец односельчане тоже пришли в себя, все кинулись к деду Тимофею, обступили, загалдели наперебой:
        – Здорово, Тимофей!
        – Здорово, дед!
        – Здорово, Тимоха! Ну ты и прибарахлился. Нарядился как франт, хрен тебя узнаешь. Поносить дашь?
        – Смотри-ка, какой он барин, с тростью.
        – И ходит, даже не хромает. Тебе что дед, ногу удлинили?

        И так далее, и в том же духе. Дед Тимофей своими разъяснениями отбивался как мог, прекрасно понимая, что односельчане не со злобы над ним подшучивают: за три месяца они друг другу уже надоели, неинтересно, а тут, нате – почти свеженький, да и порядком преобразился.
   
        – А ну отошли от человека. Не видите, что он с дороги, уставший. Чего облепили, как пчёлы матку! – крикнула на односельчан Гавриловна, медленно приближаясь к деду Тимофею. – А мы, дед, думали, что ты уже помер, раз так долго не появлялся.
 
        – Да что ты, Гавриловна, меня ни одно кладбище – ни в деревне, ни в городе – не хотят принять. Говорят, что ещё рано да рано…– шуткой ответил ей дед Тимофей и, уже полностью успокоившись, спросил, обращаясь ко всем:
        – А вы чего тут делаете? Чего дома-то не сидится?

        – Ой, тут целая история, – стал рассказывать Александр Степанович, бывший директор бывшей школы, от которой остались грустные воспоминания. – Как-то приезжал к нам сам глава района. Хороший мужик. Организовали встречу в клубе. Пришли в основном все, кому за шестьдесят. Спросил, где молодёжь. Ну, мы ему сказали, что все здесь. Перед ним. Кому двадцать, кому сорок лет, а деду Степану вообще десять лет…Только мне одному пятьдесят. Тогда он с удивлением переспросил, как это может быть: дед и десять лет. Мол, мы его дурим. Мы ему и ответили, что нисколько не дурим, просто нам каждому столько до ста не хватает. Вместе от души похохотали.       

        Потом чего-то там он начал нести про будущее района, безбудущее деревни, но обещал, что все скоро заживем. Под конец спросил про наше здоровье. И надо же такому случиться, что дед Степан Фёдорович в это время громко пёрнул в зале. В этой части тела у него, видать, недержание: опять наелся сала с чесноком да выдаёт газ, наверное, больше чем весь Газпром в эту деревню, так как он вообще ничего не выдаёт, хотя ещё пять лет тому назад обещал, что газ будет, не нужны будут дрова. Но как-то так получилось, что газ сделал зигзаг, обошёл деревню и ушёл в Китай. Видать, там у них совсем дров нет. У нас хоть они ещё не всю тайгу вырубили. Потерпим. Ну вот…В зале наступила тишина. Но тут, как всегда, как пробка из бутылки шампанского, выстрелила Гавриловна. Она ляпнула, что, мол, видите, дед Степан от бессилия последний дух испускает. Того и глядишь – помрёт. Похоронить есть кому, а лечить – нет. Дед Степан, сам знаешь, по старости своих лет немало глуховатый, не поняв, о чем идёт речь, но, видя, что все на него смотрят, на всякий случай как бы утвердительно кивал головой. Когда в зале грянул хохот, до главы дошло, в чем дело, захохотал и он. Но на прощание пообещал прислать какой-нибудь автобус, чтобы отвезти всех желающих на диспансеризацию. Слово своё он сдержал. Вот мы, часть желающих, и здесь. Остальные, наверное, поедут следующий раз, – закончил свой рассказ Александр Степанович.

        – Ну и как, прошли эту диспансеризацию? – спросил дед Тимофей. 
        – Ой, не спрашивай. Как ты всегда говоришь: хоть лопни со смеху, хоть матерись со злости, – ответил дед Савелий, бывший ветеринар. – Не очень-то мы здесь и нужны были…Но польза всё равно есть.

        – Да тут настоящий бардак! Столпотворение больных! Моей жены сестры мужик, Алексей, с которым я сегодня встречался, рассказывает, чтобы не повышать зарплату половину санитарок сократили, половину перевели в уборщицы, медсёстры сами ухаживают за больными. Да не успевают они за всеми присмотреть! И всё из-за этой долбаной оптимизации! А в Германии даже два раза в день больным подушки сбивают. Это он рассказывает. Ему брат, который уехал в Германию, рассказал по телефону, – поведал о положении дел в районной больнице и в больницах Германии бывший директор бывшей российской лесопилки, а теперь перешедшей к китайцам, Николай Васильевич. – Их там наверху море чиновников, надо изображать работу, вот и придумывают всякие оптимизации, реорганизации, модернизации, реформации и другие хренизации. И на это всё текут деньги. А толка нет. Тогда отзывают всё это – и опять деньги текут на новую оптимизацию, реформацию и остальное. Эх, сами не работают и нам, внизу, работать не дают.
   
        – Ладно плакаться! Всё равно ничего не изменишь…Вот смотри, дед, – с ироничной улыбкой показывает паспорт здоровья Миша, бывший водитель водовозки, пересевший на лесовоз из-за сокращения, как и Гриша, второй водитель водовозки, за ненадобностью китайцам. Правда, Гриша подался к газовикам на вахту. Распался экипаж машины «потевой». – Видишь? В паспорте здоровья, в разделе «Врач гинеколог» стоят: слово «Здоровый», подпись врача и печать.

        – Подожди, подожди…Как это так? – с недоумением спросил дед Тимофей. – Гинеколог и ты?.. Не понял…

        – А вот так! Захожу в кабинет к невропатологу, врача нет, только пожилая медсестра, – рассказывает Миша. – Говорю, что мне надо пройти диспансеризацию. Она рукой пошарила по столу, видать искала очки, но не нашла и начала что-то писать. Потом сказала, чтобы я пошёл из поликлиники в терапевтическое отделение больницы, там найду невропатолога. Пошёл и в отделении нашёл врача. Сидел он в небольшом кабинете, за столом, а на столе стоял стакан чая, на тарелке лежала сосиска и кусок хлеба. А сидел он с закрытыми глазами, спал! Видать, после ночного дежурства. Сразу видно, что работает за двух врачей. Хорошо хоть уснул не с сосиской во рту. Подавился бы. Ну, так вот, я ему объяснил, что мне надо провериться. Он долго на меня смотрел, потом спросил: «жалобы есть?». Я ответил, что нет. Тогда он нашёл то место, где что-то написала медсестра, расписался, поставил печать, пожелал не болеть и принялся за свою сосиску. И только тогда, когда вышел во двор больницы, я увидел, что не там сделана запись.
 
       Теперь хожу и всем показываю, что хотя бы в этом – гинекологическом –плане я совершенно здоров. Хоть одна радость, а то хирург, старая еврейка, нашла геморрой. 
 
        – А мне с ней вообще не повезло, – перехватил инициативу Андрей, молодой парень, работающий на валке леса. – Захожу в кабинет хирурга, она велела раздеться до половины, осмотрела и нашла на плече выскочившую лет десять тому назад шишку. Сказала, что надо вырезать. Ну, я врачихе и ответил, что чего её вырезать, если она меня не беспокоит. Так врачиха мне и говорит: «Вам сейчас, пока вы молоды, не обязательно, но моё мнение, что всё, что выросло после сорока лет, надо вырезать. Запомните.». А я возьми да ей ляпни: «Как хорошо, что кое-что выросло до сорока лет». Она вначале задумалась, потом покраснела, потом побледнела, а может быть, наоборот – не помню, в общем, изменилась в лице, написала «Здоров», поставила подпись, печать и так культурно, без криков, сказала: «Выйдете вон из кабинета». Я и вышел, шишка осталась при мне.

        – Ну вы даёте! – при общем смехе еле проговорил дед Тимофей. Вдруг лицо его стало серьезным, он оглядел всех взглядом и спросил:
        – А где мой друг, Егор Кузьмич? Не видать. Не поехал или ещё не всех врачей прошёл?
        Все замерли, замолчали. Дед Тимофей глядел на них, не понимая наступившей тишины. Что-то было не так…И он вспомнил сон в маршрутке. Неужели…
        Кольнуло в сердце, губы сжались. Он с силой их разжал для того, чтобы спросить, что случилось, но его опередил дед Савелий:
        – Поздно ему врачей проходить…Нет твоего друга… помер. Как только ты уехал в город…Царство ему небесное…

        Деду Тимофею стало не по себе, тем более что где-то рядом вначале захлюпала, а потом и зарыдала Марья, жена Кузьмича. В деревне, правда, её все звали Маней. Он подошёл к ней, посочувствовал. Та ещё больше разрыдалась.
        – Ну, ты чё, Манька, чего ты разошлась в слезах-то, – стала успокаивать Марью Гавриловна и притянула её голову себе на грудь. – Плачь не плачь, уже не вернёшь. Видать, его время было уйти…       
        «Верно, каждому своё время. Но для чего человек рождается, если он умирает?.. Ладно…кто бы ни ушёл и сколько ни ушло – жизнь продолжается», – подумал дед Тимофей. 
               
        Вдруг открылась дверь поликлиники, и из неё вышла, слегка согнувшись, Матвеевна, держа в руке синюю сумочку с красным крестом. Дверь на пружине с шумом закрылась, от чего Матвеевна в испуге чуть ли не подпрыгнула, что-то пробормотала в адрес двери и направилась к односельчанам. Издалека она увидела деда Тимофея и мелкими шажками подошла к нему:
        – Здорово, Тимофей. Вернулся? Насовсем? – спросила она. – Думали, уже не вернёшься.

        – Насовсем, насовсем, Матвеевна. Что мне там, в городе, делать? Прозябать с утра до вечера у подъезда дома? Да я лучше в тайге или в своем огороде помру, чем в чужом подъезде! – ответил дед Тимофей и спросил: – А ты чего скрючилась? Вроде бы, когда уезжал, ты ещё прямо ходила?
        – А-а, не спрашивай, Тимофей. Года давят. Чем дальше, тем тяжелее. Попробуй  не согнувшись выдержать: и года, и эту дорогу, – слегка  улыбаясь ответила Матвеевна и начала рассказывать:

        – Захожу я к терапевту, жалуюсь на спину, а он подошёл ко мне, даже не сказал раздеться, не молодая же, надавил слегка на плечи, я больше согнулась, а он и спрашивает: «Так лучше?». Я говорю: «Немного лучше». Он ещё надавил, я в пояс согнулась, а он опять спросил: «А так?». Я взяла да сказала: «Хорошо». Тогда он мне и сказал: «Ну тогда так и ходи… Шучу, конечно». Сам повернулся и пошёл к столу. Но доктор добрый человек: всё-таки выписал мне какую-то собачью мазь.
 
        – А почему собачью? – удивлённо спросил дед Тимофей.
        – Так зашла в аптеку купить, а там цена-то кусается, – ответила Матвеевна под общий смех односельчан. – Да я не стала её покупать, свою сделаю.
        – А так зачем тогда в посёлок на диспансеризацию припёрлась? – не отставал со своими вопросами от Матвеевны дед Тимофей.

        – Зачем, зачем…– повторила вопрос деда Тимофея Матвеевна, – В кои-то веки ещё удастся приехать. Я, как родилась, так восемьдесят лет и прожила в деревне, и ни разу не была в посёлке: раньше, когда в девках ходила, мать не пускала, потом муж, ох и ревнивый был, ты-то и сам помнишь, потом не очень-то и хотелось мотаться по бездорожью, да и надобности не было. Сейчас походила, посмотрела – чего тут только нет! И много чего не надо. Большая деревня! В церкви побывала, раньше только от родителей слышала о ней. Какая красота и какой благодатный Божий дом! Помолилась, свечки поставила. В деревне ведь только каждый в своем доме на иконы молится. Но батюшка сказал, что и это очень хорошо. С ним долго разговаривали. А ты говоришь: «Зачем, зачем…». Теперь и помирать можно.
 
        – Ну, ты туда не торопись. Живи, сколько живётся…– но начало глубоких философских размышлений деда Тимофея прервал шутливый голос Андрея:
        – Ой, Матвеевна, ты как мать Тереза! С красным крестом на сумке. Полечишь меня? Что-то живот заболел. И что-то медленно подкатывается к заду…
        Матвеевна, поняв, что Андрей  подшучивает, ответила в его же духе:
        – Сейчас, подлечу. Снимай штаны. Для ускорения вставлю в зад воронку, налью касторки, а пузо намажу зелёнкой. До деревни хватит и следа, и вони…

        Опять все дружно засмеялись. Когда смех стих, дед Савелий спросил у Матвеевны:
       – Матвеевна, ты где взяла эту сумочку? Нам почему-то таких не дали.
        – А вам зачем? Вам же пока я помогаю хворь травками снимать. А тут, видишь, провели эту оптим…оптом…как это…чёрт язык сломает с этим ихним московским языком…– начала объяснение Матвеевна, но вдруг её прервал Андрей:
       – Ага, оптом-через-задцию!

       Стоящие рядом односельчане засмеялись. Матвеевна, слегка раздражённо наглым вмешательством в её речь, продолжила своё объяснение:
       – Вот, уволили фельдшера, лечить-то таблетками некому. Да уколы ставить. Да если надо быстро всякие боли убирать. Я-то лечу только травками. А они не любят спешки. Это не химия. Ну, так вот, позвали меня в кабинет главного, он и говорит: «Ты, Матвеевна, у половины женщин в деревне принимала роды, а у второй половины сделала аборты, шучу-шучу, так вот теперь просим тебя побыть вместо фельдшера, пока не закончится вся эта чертовщина. Мы сейчас тебя обучим оказывать первую помощь, дадим методичку, где всё будет написано: что к чему и почему». Ну я и согласилась…

        Матвеевна хотела ещё что-то сказать, но к поликлинике подошёл девяностых годов рождения, но ещё пригодный ездить по сельским дорогам, автобус марки ПАЗ.Все загалдели: «Наш», и стали заходить, застревая в дверях пазика своими раздутыми от приобретенных в посёлке вещей сумками. Когда ещё выдастся такая возможность отовариться. Может быть, некоторые из-за этого и поехали.

        Расселись кто с кем, в основном, по общим интересам. Дед Тимофей сел рядом с Марьей. Перед ними сидела одна Гавриловна, вряд ли кто ещё поместился бы рядом. Хотели уже тронуться, но тут Гавриловна как закричит:

        – Постой! Деда Степана забыли!.. Его ждать – только время портить, – и давай выглядывать его в окно автобуса. – Вот он, от церкви ковыляет! Наверное, свои грехи, которые наделал за девяносто лет, отмаливал.
        Наконец подошёл дед Степан, кряхтя влез в автобус и уселся на оставленное ему переднее сиденье. 
        – Раньше в церковь ходили в соседний район…по тропе через сопку… Выходили рано, шли часа четыре…к вечеру возвращались домой, – ещё не до конца отдышавшись, рассказывал он. – И страшно было идти… но Бог миловал.
 
        Водитель оглядел салон, убедился, что все пассажиры теперь на месте, завёл двигатель и автобус тронулся. Вначале все ехали молча. Через некоторое время кое-кто уже начал дремать. Дед Степан начал даже похрапывать. Голова Марьи медленно склонилась на плечо деда Тимофея. Его самого на сон пока не тянуло. Перед глазами, как из густого тумана, проявилось лицо Егора Кузьмича. Сколько с ним пройдено по жизни дорог! И теперь как будто кто-то медленно прокручивает киноплёнку, где зафиксированы основные моменты их жизни в деревни Дедова – от первых собранных на себя луж родной улицы до поездки деда Тимофея в город.
 
        Ничего особенного в их биографиях не было. Вместе ходили в детский сад, дрались за игрушки. По школьным предметам по «верхушкам» проскакали, не утруждая свои мозги. Когда одного выгоняли с урока, он терпеливо ждал в школьном дворе, зная, что со второго урока выгонят и второго. Сразу обоим шкодить было нельзя – посчитают за сговор. После вместе бежали на берег реки рыбачить или футбол гонять. Бывало, что и хулиганили.

        После неблестящего окончания восьми классов – невмоготу было дальше учить буквари! – вместе пошли учиться в профтехучилище на трактористов. Престижной тогда в деревне была профессия! Часть деревенской общественности, особенно учителя и участковый, проводили их в соседний район с облегчением и надеждой – может, не вернутся? Но отучились, вернулись. Теперь все с надеждой смотрели на них – а вдруг исправились? Слегка так исправились, шибко не хулиганили, в футбол уже не играли, но стали заглядывать на девчат. И не только заглядывать. Егор приглядел, да и влюбился в красивую, маленького роста, шустренькую Марью. На душу Тимофею никто не лёг. Да и вообще, он начал как-то «странничать»: часто над чем-то задумывался, глядел куда-то вдаль, ввысь, как будто не по земле ходил.
 
        Оба устроились работать в колхоз «Путь Ильича». Надо сказать, что «Путь Ильича» был нелёгким: он не был среди нищенствующих, но и среди миллионеров тоже не числился. Поэтому председатель колхоза Михаил Иванович как-то побоялся выделить им не совсем старый, но после капитального ремонта гусеничный трактор. Да и хорошо знал он этих двух баламутов – кабы чего не натворили. Побоялся. За трактор. «Значит так, – рассудил он, – вон там, у забора, стоит разобранный трактор, соберёте – будете на нём рабо- тать. Если всё будет хорошо, со временем пересядете на трактора поновее. Усекли?». А куда деваться? Усекли. Собрали быстро, работать на нём нравилось. Так они на нём и доработали до самой глубокой осени.   

        Дальше, как и положено для настоящих мужчин, служба в армии: здесь их дорожки разбежались по разным воинским частям, где им приказали взрослеть, и поменяли взгляды на жизнь. Дед Тимофей с улыбкой на лице вспомнил, как их и ещё девятерых призывников посадили в тракторную тележку, и «Белорус» повёз в районный военкомат.

        Вернулись, хотя и по разным датам, но в родную деревню, продолжать работать. Видать, действительно армия поменяла их взгляды на жизнь, что в следующем году они вдвоём да Марья подались учиться»: Егор и Марья в сельскохозяйственный техникум на агрономов, а Тимофей – в педагогическое училище на учителя по истории. Причём вновь их дорожки разошлись: Егор и Марья учились в одном городе, а Тимофей – в другом. Но после учёбы судьба вновь повернула их дорожки в родную деревню. Окончательно.

        В этом же году Егор и Марья поженились. Тимофей почти на год задержался, пока из города не приехала Мария, с которой он вместе учился, только она на учителя по биологии. Трудно ей вначале было войти в сельскую жизнь, но со временем привыкла.

        …Вдруг дед Тимофей невольно громко засмеялся. Марья вздрогнула, проснулась, недоумённо посмотрела на деда Тимофея и спросила:
        – Ты чего это?
        – Вспомнил, как с Егором шалили, – продолжая улыбаться, ответил дед Тимофей. – А ты помнишь, Марья, как ты меня возле своего дома ногой пинала?
        – А-а…и по делу. Нечего было пьянствовать…– уже совсем отошедшая от сна, ответила Марья.

        – Да мы не пьянствовали, а только хотели похмелиться, – немного обиделся дед Тимофей. – А то могли и умереть, как тот аптекарь в посёлке: в доме был спирт, а жена не дала. Повела его в церковь, а он по дороге и помер.
        –  Ну, ну. Вы не померли бы, вы просто продолжили бы пьянку. И так уже пять дней прошли после свадьбы внука, а вы всё продолжали гулять. Что? Не помнишь? – без злобы спросила она.
        – Помню, помню…– с весёлыми искорками в глазах ответил дед Тимофей. – Приятно вспомнить.
        И вспомнил.

        …Это было несколько лет тому назад: то ли семь, то ли десять – трудно вспомнить, но не важно. Отшумела свадьба внука деда Егора Максима и Ольги, причём они сами жили в городе, а свадьбу решили сделать в деревне. Молодые отгуляли три дня и уехали, а деревня ещё целых пять, а некоторые и того больше гуляли, при этом утверждая, что всё от уважения к молодым. То ли на пятый, то ли на шестой день дед Тимофей, прихватил бутылку самогонки, закопанную под уличной лавочкой у калитки на «черный день», и стал через забор поглядывать на дом деда Егора. Дождавшись, пока Марья уйдёт на работу – она была уже на пенсии, но подрабатывала уборщицей в конторе лесопилки; оба деда не работали, так как тоже были уже на пенсии, а работу мужикам-пенсионерам в деревне не найти – подошёл к калитке, открыл, зашёл во двор и направился к двери дома, чтобы войти внутрь. Но на двери висел замок. Он долго смотрел на замок и не мог понять: чтобы это значило? Стал соображать: Егор не выходил, тогда он дома, а если дома, то зачем на двери замок? После долгих раздумий дошло: Марья приговорила Егора к домашнему аресту, чтобы он не сбился с пути истинного.
       
        «Вот те на, а как же быть?» – дед Тимофей стал искать выход из создавшегося   положения. Он обошёл дом и стал стучать в окно со стороны огорода. Вскоре в окне появилась слегка помятая после вчерашнего лечения от похмелья голова деда Егора. Надо сказать, что в деревне в основном дома были ещё старой застройки: небольшие, с навесом у входной двери, окна маленькие, без форточек. Поэтому друг с другом они «разговаривали» языком жестов: дед Тимофей вытащил из кармана бутылку и показал в окно деду Егору; тот с глубоким сожаленьем покачал головой и развёл руками, показывая беспомощность перед создавшейся ситуацией; дед Тимофей пальцем свободной от бутылки руки постучал себе по лбу; дед Егор как-то немного сосредоточился, напряг извилины на лбу и на короткое время застыл в такой позе. Наконец-то он выпрямился, насколько ему позволяло нынешнее его состояние, лицо его засияло от радости, он постучал пальцем по стеклу, чтобы привлечь внимание деда Тимофея, и несколько раз показал пальцем вниз. Дед Егор в окне исчез, как будто кто-то выключил телевизор. Дед Тимофей ничего не понял и в недоумении стал смотреть на землю.

        – Тимоха, ты меня слышишь? – громко, как будто из-под земли, раздался голос деда Егора. Дед Тимофей опешил, но вскоре догадался откуда шёл этот голос. Это дед Егор кричал через узкую отдушину деревянного фундамента дома. «Господи, ещё пару дней попить, и можно было свихнуться», – подумал дед Тимофей и, опустившись на колени перед отдушиной, громко ответил:
        – Слышу, Егор, слышу!
        Оказывается, дед Егор спустился в подполье, по картошке дополз до фундамента дома и крикнул в отдушину деду Тимофею голосом как будто из преисподней.

        Первое препятствие – отсутствие контакта – было преодолено. Осталось ещё одно: как пить? Дед Егор пытался просунуть самую маленькую рюмку через отдушину подполья, но она вертикально не пролезала. Пришлось искать другой способ удовлетворения своих насущных на сей день потребностей. Оба задумались.   
        – Слышь, Егор! Как это так получается, что мы с тобой на своей родной земле, – деда Тимофея понесло, – действуем, как подпольщики в тылу врага. Из-за наших жён выпить спокойно, культурно не можем. Должны прятаться. А тебя вообще арестовали! Хорошо хоть часового не выставили.

        – Зато нас никто победить не может! Мы как что – так в подполье! И из любых положений находим выход, – с гордостью, но уже слабеющим голосом  поддержал его размышления дед Егор. И вдруг радостное восклицание: – Нашёл! Сковородку! Сейчас из дома притащу.

        – А на кой хрен нам сковородка? – удивлённо спросил дед Тимофей. – Чего жарить будем?
        – Да не жарить! Пить! Сковородка плоская, невысокая, в отдушину пролезет. Я тебе её подал, ты налил самогонки, вернул мне обратно. Я выпил, тебе её вернул, ты налил себе, выпил и так далее, – проинструктировал его радостным голосом дед Егор, как будто открыл новую планету на небе над деревней Дедово.

        Дед Егор поднялся в дом, нарезал хлеба и сала, взял сковородку и вновь спустился в подполье. На всякий случай закрыл за собой крышку. Видать, от неприятеля. Как в воду глядел.
        Он просунул через отдушину деду Тимофею сковородку и часть хлеба с салом.
        – Ну что? Начнём? – крикнул в отдушину дед Егор.
        – Начнём! – ответил ему в отдушину дед Тимофей.

        И дело пошло: сковородка туда, сковородка сюда. Следом через отдушину начали гонять слова: сначала о жизни в деревне, дальше – в стране, и как раз самогонки хватило обсудить и мировые проблемы. Сковорода последний раз нырнула в отдушину и больше не вернулась, а пустая бутылка полетела в огород. Наступила тишина. Привал. Дед Тимофей растянулся лицом к отдушине, положил рядом свой посох и даже начал потихоньку похрапывать, но чем дальше, тем громче.
 
        В это время открылась калитка и во двор, как всегда быстрым шагом, вошла Марья и направилась к входной двери. Взглянула на замок, удовлетворённо кивнула головой, вытащила из сумочки ключ и…вдруг услышала чей-то храп. Обошла с торца дом и увидела лежащего на земле деда Тимофея.

        Вначале она остолбенела. Потом подошла поближе, слегка шевельнула ногой деда Тимофея, тот что-то буркнул во сне, так по-доброму улыбнулся, но не проснулся.
        – А-а, наклюкался…решил и моего споить. Не вышло! – довольная собой, проговорила Марья, на всякий случай ещё пнула деда Тимофея и, повернувшись, поспешила к замку.
        Открыла, вошла в дом и с порога крикнула:
        – Егор! А твой друг накачался! Лежит под окном. Слава богу, ты у меня был дома. Егор, ты где?

        Не увидев его и не услышав ответа, она обошла две комнаты и кухню и, не найдя Егора, так и осталась стоять посередине кухни в глубокой задумчивости. Наконец её внимание привлек небольшой половик, лежащий рядом с крышкой подполья, когда он должен был лежать на крышке. Недолго недоумевала, открыла крышку, спустилась с пола кухни на ступеньки подполья, и…увидела лежащего на картошке Егора в обнимку со сковородкой.
        – О-о-о!.. И этот нажрался!.. Как?! – издался крик из груди Марьи. Она медленно присела на ступеньку, некоторое время смотрела на спящего мужа, убедилась, что он живой, также медленно поднялась и вылезла из подполья на кухню. Крышку закрывать не стала. Ещё раз посмотрела в подполье, теперь уже сверху, и…засмеялась.

        …Проехали километров десять от посёлка, и более-менее нормальная дорога закончилась. Началась обыкновенная российская сельская дорога. Вдруг пазик резко затормозил перед ямой, отчего пассажиры повыскакивали со своих мест, кто обо что ударяясь и ругая водителя. Автобус остановился.
        – Не дрова везёшь, водила! – громче всех крикнула Гавриловна, передвигая своё тело на место.

        Дед Степан, который обычно молча переносил все тяготы и лишения в этой жизни, от недовольства громко, но как-то непонятно, видать его хорошо тряхануло, выразился:
        – Ты мне это…не того!.. а того…самого!
        – Да я уже, поди, лет десять не ездил по этой дороге, только сегодня, – оправдывался водитель и добавил: – Если она вообще тут есть…

        – Пока мы тут есть, до последнего человека – дорога есть! – философски ответил Александр Степанович. Жаль, чиновники не учили философию, тогда бы знали, что дорога есть жизнь, а не инструкция по дорогам.
        – Какая уж не есть…– вздохнул, добавляя Николай Васильевич.
        – Та-ак, командовать парадом буду я! – словами великого комбинатора Остапа Бендера распорядилась Гавриловна и дала указание водителю: – Петрович, проедешь пару километров – там ручей, свернёшь направо к берегу. Пора накрывать поляну. Кишка кишку ест.

        Так как возражений не последовало, Петрович молча кивнул и завёл двигатель.  Пазик медленно тронулся с места по указанному направлению.
        – Что-то я и Ивана, нашего золотого механика, не вижу. Он-то живой? – спросил дед Тимофей, обращаясь ко всем.

        –– А куда он денется? – откликнулась Гавриловна. – При портфеле и шляпе. Ещё при тебе старостой стал. А пока ты ездил – и депутатом района от «Единой России». Стал немного выёживаться: перед выборами обещал дорогу наладить, а теперь говорит, что он решает проблемы на уровне района, там дела поважнее, чем в нашей деревне.  Ну-у, а так ничего…Завёл свою лавку. Правда, там пока мало что есть, но разворачивается. Купил поношенную машину…

        – Не поношенную, а подержанную, – перебил её дед Савелий. – С рук купил «буханку»****. Ничего, пока ездит. Товар в свою лавку возит, нас один раз отвозил в посёлок. Сказал, если кто держит скота и захочет, то будет отвозить жителям посёлка на продажу мясо. Так что теперь можно держать скота. А больше кому мы нужны…Он и сейчас в городе. По делам.
 
        – Ну, молодец Иван, – одобрил дед Тимофей и подумал: «Нашёл себя. Механик не очень, а предпринимателем, хоть и мелким, но стал. Ну да ладно – и себе хорошо, и людям».
        И дед Тимофей вспомнил то деревенское собрание, с которого начались первые шаги Ивана по партийной линии. Далее – по ступенькам власти: вначале староста, теперь и депутат района. До президента он, конечно, не дойдёт, ума маловато, а денег – кот наплакал, да и без него там хватает, но в деревне – он начальник.

       Через пару километров автобус свернул в лес и метров через сто подъехал к ручью. Все с удовольствием вылезли из автобуса и начали располагаться на берегу рядом с черным пятном выгоревшей от костра травы. В кострище упирались два длинных ствола сваленных деревьев для сидения. Не первый и не последний раз здесь останавливались перекусить, иногда и выпить выезжающие из посёлка пассажиры, да и водители вместе с ними рюмку-две не отказывали себе – дальше встреча с работниками ГИБДД не намечалась. Но не наглели, потому что дорога, как говорят наши по-японски – то яма, то канава – и уже по-местному – то вверх, то вниз по сопкам, обрыв то слева, то справа – можно и улететь.
 
        – А давайте сварганим костёр, – предложил Андрей, – я сейчас, махом.
        – Думаю, что не стоит, – остудил Андрея Николай Васильевич. – Вдруг сильно возгорится, полетят искры, сделаем пожар. Не стоит.
        Все согласились. Да и времени мало. Пока односельчане раскладывали прямо на траве нехитрую еду, в основном: хлеб, сало, лук, колбасу, огурцы, – дед Тимофей спустился к ручью помыть руки.
 
        – Во, гляньте, городским заделался! – громко съязвила Гавриловна и добавила в сторону деда Тимофея: – Или в городе болезнь  подцепил? Да сейчас мы тебя махом вылечим!
        –  Отстань! Да ничего я не подцепил, –  смеясь ответил дед Тимофей. –  Просто теперь я стал человеком культурным, санитарно-гигиеническим. 
        – Дед, а дед, может сегодня  на ночь одолжишь свой  концертный пиджак к девкам сбегать? Да могу и тебя с собой прихватить…Ты теперь не хромаешь, шустро ходишь, культурный. Все деревенские девки, кто с одним зубом, кто с двумя – все твои! – под общий хохот шутя предложил Андрей, завидный для местных девок жених.
 
        – Ох вы, черти полосатые! Достанете вы меня, – без обиды, но уже не улыбаясь, ответил дед Тимофей. – Я теперь, хоть человек и культурный, но маты ещё не забыл, могу и послать подальше. – И стал доставать из сумки тушенку и хлеб, чекушку придержал. Но односельчане завозмутились, посоветовали деду Тимофею завернуть свою еду обратно в сумку – на первых порах дома пригодится.
 
        Дед Савелий робко вытащил бутылку самогонки, замер, обвёл взглядом остальных односельчан, как будто в поисках одобрения своему действию, и тихо пробормотал:
        – Так вот... прихватил из дома…на всякий случай…
        – Правильно, – поддержала его Гавриловна. – Этот случай настал.
        И на полянке друг за дружкой появились ещё две бутылки самогонки и пластиковые стаканчики. Односельчане выпили по стаканчику, чтобы дорога не пылилась, ожили, а после второго стаканчика появились и темы для разговора. Дед Тимофей отказался выпивать – устал с дороги. А ещё до дома надо добраться.

         – Слышь, Тимофей, расскажи нам, как там город живёт? – спросил дед Савелий. – Давно я уж не был… 
         – А что город? Живёт. Соблазнов полный, но везде деньги нужны. В долг, как у нас в деревне, никто ничего не даст. Многоэтажные разукрашенные дома, а рядом где-то и развалюхи, летают разные иностранные машины, вечером рестораны веселят народ, шум днём и ночью, толкотня. В общем, не нам эта жизнь. Ну и пухнет город от приехавших в поисках счастья деревенских. А там уж как кому повезёт…Не поверите, захожу в большую аптеку и вижу: стоит у стены вроде бы знакомый мужик, рядом – табуретка. Я на него гляжу, а он так внимательно на меня. Наконец-то он меня узнал, и я его – это был Дмитрий, младший Викулов. Помните, наверное, его молодого, да он и сейчас не старый, был лучшим комбайнёром района. Поздоровались, обнялись, я его и спрашиваю: «Ты чего здесь стоишь? За лекарством?». А он мне в ответ: «Да нет, я здесь работаю, охранником. Вот поэтому здесь и стою у стены, гляжу за порядком в зале, иногда, когда никого нет, на табуретке посижу или по залу похожу. Два дня дежурю, а два отдыхаю. Тоскливо, но где-то надо работать, чтобы жить. Да и привык уже… А куда пойти? Комбайнёры городу не нужны. А здесь платят хорошо… Да и не уехали бы мы с Таней из деревни, если была бы работа. Может, когда выйдем на пенсию, вернёмся в деревню. Конечно, если она сама ещё будет жива». Деревней, отцовским домом, теперь уж с заколоченными окнами и дверью, не интересовался. На этом разговор закончился, службу нести надо, от которой отупеть можно. В гости не пригласил, да я и не напрашивался, – рассказал дед Тимофей и начал философствовать: – Вот такая незавидная судьба человека… Стоит человек, охраняет чужое добро, а у самого душу уже опустошили…Нет, не приедет…

        – Ну и ладно, – прервал его Николай Васильевич и предложил. – Давайте лучше выпьем, чтобы наши души не остались пустыми, чтобы мы сохранили в них всё человеческое.   
        Грех за это не выпить, все подняли стаканчики, выпили и вновь молча ударились в еду. Петрович, водитель автобуса, взглянул на небо и, вздыхая, промолвил:
        – Может, поедем, а? Скоро солнце садиться будет. Дорога-то тяжёлая…
        – А и вправду. Давайте соберём всё и в автобусе по ходу закончим, – поддержал Петровича уставший дед Тимофей.
 
        Никто не возразил, собрали всё, что осталось от скромной трапезы, и вскоре все сидели на своих местах в автобусе. Пазик заурчал, завёлся и покатил вперёд.  На сон уже никого не тянуло, все стали бодрыми, да и дорога не очень-то позволяла. Некоторое время все молчали, стонал только один пазик, то набирая скорость, то через каких-то сто метров снижая её.
        Первым завязал разговор дед Тимофей: ему стало интересно, чем ещё жила деревня все три месяца во время его отсутствия.
        – Что ещё новенького в деревне? – обратился дед Тимофей к односельчанам.

        – О-о-о, – протянула, повернувшись в сторону деда Тимофея, Гавриловна и начала рассказывать: – Много чего, Тимофей, много. Появились ещё пара домов с заколоченными окнами и дверями: уехали молодые Петровы и Чувашовы. Дед Василий Копылов, ты его знал, помер прямо у станка в лесопилке. Так и не дождался своей…как это…про-ин-дек-си-ро-ванной пенсии. А жил он один, жена его Матрёна померла ещё в прошлом году, ты это знаешь. Теперь эта его повышенная пенсия досталась, наверное, государству. Может, разбогатеет, а?.. Пенсию добавит…

        – Ну, так вот, – продолжила она, – лесопилку нашу закрыли, сказали, что она не выгодна. Нас всех поувольняли. А не нашу открыли, там же. Теперь там китайская лесопилка с ихними рабочими, которые работают на привезённой из Китая пилораме. Налетели узкоглазые, как короеды, – конец лесу. Живут в конторе, поэтому сторожа не нужны, конторские тоже: у них один начальник – и всё. Из наших оставили только тех, кто лес валит и возит на пилораму. Работать нашим людям где-то надо. Вон Андрюха у них работает...

        – А что, пока платят хорошо, вовремя и без обмана, – прервав Гавриловну, отозвался Андрей. – Правда, не дай бог выпить в лесу! Вылетишь, и без всяких пособий.
        – Вот, вот. Теперь у вас никаких прав, – вступил в бой Николай Васильевич, бывший директор российской лесопилки. – Работаешь неофициально, зарплата по-черному, взносы на пенсию тебе не отчисляют. Вот в наше время…

         – А что в ваше время?! – прервал его Андрей, – работал официально, зарплата по-белому, да маленькая, и то иногда обманывали. Я только сейчас стал хорошо одеваться. А раньше платили мало и не всегда вовремя. А делали ту же самую работу и столько же, как и сейчас. Вначале лесопилка была колхозной, мой дед Афанасий там ещё работал. Мало получал, но жить как-то можно было. А пенсия у него теперь – мизер! Когда колхоз развалился, её подешёвке купил городской. Ну, видать большую прибыль она не стала давать, и решил её сдать в аренду китайцам – зачем самому работать, крутиться. Хоть какие-то деньги идут – и ладно. Наверное, у него не одна такая лесопилка. А на людей наплевать. Но я не могу никак понять одного: куда всё время до китайцев уходили из лесопилки деньги?.. Ты же знаешь, Николай Васильевич, что я работы не боюсь. И мне не важно, на кого работать, лишь бы платили хорошо. Сколько там проработаю, тоже не важно. Да и до пенсии с такой жизнью доживём ли… Хоть сейчас пожить… Вот, с этой зарплаты куплю телевизор новый, а потом буду копить на поддержанный уазик, чтоб в город ездить, да ещё ссуду возьму. Ну, так как, Николай Васильевич? А?

        Николай Васильевич молчал. Молчали и остальные, среди них и бывшие работники лесопилки. Но, как всегда, положение спасла Гавриловна, кстати, тоже уволенная со сторожей лесопилки, но теперь хоть будет получать проиндексированную пенсию.
        – Ты один раз уже съездил в город…на заработанные у китайцев деньги,– со смешком съязвила Гавриловна. – Что ты там купил? Два шнурка для туфлей?

       Все повеселели, вспоминая тот случай, рассказанный самим Андреем.
        – Ладно, ладно, Гавриловна, – улыбаясь, ответил Андрей, – ну, было дело… Чего по пьяни не натворишь…
        – Расскажи-ка, я тоже хочу знать, что было-то? – спросил дед Тимофей.

        – Ой, да чего рассказывать…В лесу сломался трелёвщик, хорошо что леса было навалено и стрелёвано с запасом. А что делать, пока найдут запчасть? Ну и решили дня на три выехать из леса. Выехали, начальник китаец, как мы меж собой называем его «Сяо Ляо», дал добро, выплатил сразу часть зарплаты. Я и поехал с попутным лесовозом в посёлок. Больше никто из наших не поехал. Думал, куплю себе новые туфли, старые уже поизносились.
 
        Приехали в посёлок, нашёл обувной магазин, туфлей моего размера не было, купил два новых шнурка для зимних ботинок – старые разлохматились. Другого обувного магазина в посёлке нет, ну, тогда, думаю, прошвырнусь по другим магазинам, может, что-нибудь да прикуплю.
 
        По дороге мне встретилось кафе, я и решил зайти да перекусить. И надо же, там на свою голову встретил двух парней, с кем вместе в армию уходили. Оба без работы, сидят, пиво попивают. Ну, поболтали, решили выпить за встречу. Так как я был при деньгах, стал угощать их, да, может, придётся и заночевать у кого-нибудь из них. Заказал водки, себе и им еду. Ели, пили и немало, вспоминали, анекдоты травили – всё было нормально. Потом чего-то нам надоело кафе, решили сходить в магазин, взять ещё водки да закуски и податься на берег реки. Возле магазина вдруг ни с того ни с сего, слово за слово, они оба сцепились. Я даже не помню, из-за чего. Хорошо, что на улице рядом с магазином никого не было. Стал я их разнимать. Пока таскались, вдруг, как помню, завизжали тормоза, и к нам подкатил полицейский уазик. Стали нас паковать. Я говорю, что я тут не причём, но меня скрутил здоровенный полицай, как оказалось, наш участковый, и, как я потом узнал, что он в посёлке живёт, так как на нём полрайона. Я ему и крикнул от боли: «Ты чего делаешь, педераст? Я не виноват! Я их разнимал!». Он мне в ответ: «Разберёмся. А за педераста ты ответишь!». Ну, так оно и получилось.
 
       Увезли нас в отделение, переспали до утра, потом повели к этому…как его…ага…дознавателю. Хорошая женщина, многому научила. Она заставила меня помириться с участковым, мы пожали друг другу руки, и…через пару часов повели меня в наручниках к судье. Тот прочитал протокол, лицом удивился и спросил, признаю ли я свою вину, раскаиваюсь ли я, принёс ли извинения участковому. На всё, как учили, я ответил «да», участковый подтвердил, судья недолго думал и зачитал приговор. Сейчас дед Тимофей я тебе примерно произведу: шестнадцать тысяч рублей штрафа за оскорбление представителя власти при исполнении своих должностных обязанностей, которое выразилось в том, что поставил под сомнение половую принадлежность должностного лица. Во как! Эти двое, на браге замешанные, подрались, участковый у судьи головой кивал, а мои деньги улетели, так как штраф я уплатил сразу после суда. Теперь мне не важно, за кого воевать, лишь бы участковый был на другой стороне. Вот и всё, – закончил свой рассказ Андрей.
 
       Деда Тимофея слегка передёрнуло, когда он вспомнил, как сегодня сам очутился в отделении полиции.      
        – Всё, да не всё! – не угомонилась Гавриловна. – Иду поздно вечером по улице, смотрю: Андрюха топает, как-то покачиваясь из стороны в сторону. Ну, думаю, дело привычное, наверное, выпивший. Точно! Спрашиваю: «Ты откуда такой хороший?». А он мне и говорит: «Из посёлка приехал. Ездил туфли покупать». «Ну и что, купил? Что-то не вижу…». А он так медленно засовывает руку в карман и также медленно вытаскивает её. А в руке – болтаются два шнурка для ботинок…
 
        Грянул громкий смех, так как живительный напиток, видать, добавил сил. Все, кроме деда Степана, который сонный мотал головой, оживились, стали молча вопросительным взглядом смотреть друг на друга. Первым не выдержал Александр Степанович:
        – А что, у нас выпить уже нечего?
        – Как нечего? Должна была одна остаться. Сейчас достану, – ответил Михаил и начал искать пакет с бутылкой и едой: то поворачивался влево, то вправо, то под сиденьем нырял – куда он, этот пакет, пропал!

        Гавриловна глядела-глядела на суету Михаила, не выдержала и крикнула на него:
        – Ты чего там крутишься, как кот перед сраньем?! Народ-то ждёт!
        – Нашёл, Гавриловна, нашёл. К твоим ногам уполз и лежит, – наконец-то достав пакет с содержимым, Михаил выпрямился и радостно воскликнул: – Не в мавзолее, не залежишься! 
   
        Тут и дед Тимофей порылся в своей сумке и со словами «эх, коль пошла такая пьянка – режь последний огурец» достал чекушку водки.
        – Ни хрена себе, цивильная водочка! – с явным одобрением поддержал деда Тимофея Андрей.

        Односельчане засуетились. Достали из-под заднего сиденья доску, которую Петрович всегда использовал для поддомкрачивания колеса, положили на двух противоположных сиденьях, накрыли её пакетами – походный стол готов. Все, кроме деда Тимофея, которого уговаривали, но не уговорили выпить, выпили за успешную диспансеризацию с пожеланием почаще её проводить, так как она сплачивает людей. Когда ещё вместе собрались бы, если часто нет рождений, свадеб, похорон, поминок, родительских дней, масленицы, Пасхи, Троицы, дней деревни, Дня Победы или других больших праздников, когда во дворе клуба выставлялись столы и собирались остатки деревни, которых становилось всё меньше и меньше.
 
        Все повеселели, начались разговоры. Захмелевшую Гавриловну было не остановить.
        – Ой, Тимоха, сейчас помрёшь со смеху, – вошла в раж Гавриловна. – Эта дурочка с переулочка, Манька, опять, как в прошлый раз со психом, заманила нас в ерунду…
        – Ну, что ты, Кать, так обзываешь меня? – обиженно спросила Марья.

        – Потому что ты такая и есть, – отрезала Гавриловна и продолжила. – Ты помнишь, дед, как она сбаламутила всех баб в деревне идти и провериться у приезжего врача? А он оказался психом, сбежавшим из психбольницы. Ну, так вот, теперь она опять отмочила номер. Как-то в деревню заехала легковушка, грязная до самих стёкол. Сам знаешь, какая до нас дорога, особенно после дождей. А впереди на носу машины приделан крест. Она подъехала к клубу, тот, кто за рулём – такой мужчина с бородой, в костюме – вылез из машины, подошёл к Полине, теперь уже к бывшей заведующей клуба, которая по старой привычке всё держит его в порядке, что-то они переговорили, и она зашла в клуб. И надож, что наша Маня в это время проходила мимо клуба. Увидела машину с крестом да мужика с бородой и услышала, что он просил написать объявление да сообщить деревенским о собрании на три часа, что-то ей замкнуло в голове – непонятно, но поскакала по всем деревенским бабам распускать слух, что приехал поп и будет всех в клубе исповедовать, причащать и, наверное, что-то ещё делать…

        Дед Тимофей заметил, что некоторые уже начинают давиться, еле сдерживая смех. А Гавриловна, ничего не замечая, продолжала:
        – Ну, мы, бабы, начали прихорашиваться, опять подолы гладить, кто-то вспоминал молитвы, да все начали ждать назначенного часа. К трём собрались у клуба. Там стояла помытая машина…с жёлтым крестом на носу*****. Мы у Мани и спрашиваем: «Мань, ты цвета различаешь или нет? Крест-то жёлтый! Это, наверное, китайский поп приехал к китайцам грехи отпускать! А у нас крест-то чёрный!»…

        – Так он сперва и был чёрный…видать, грязью заляпанный…– прервав Гавриловну, начала оправдываться Марья, – а потом машину помыли  – и он стал жёлтым.
        – Чёрный…жёлтый.., – передразнила Марью Гавриловна и продолжила:– Но самое смешное было, когда мы начали читать объявление на клубе, где чёрному по жёлтому…тьфу…запуталась…по белому было написано, что в три часа состоится собрание жителей деревни, желающих вступить в компартию. Во как!
 
        Смех внутри односельчан не удержался и громко вырвался в наружу. Дед Тимофей вытирал покатившиеся с глаз слёзы. Гавриловна громыхала, Марья тихо в кулачок смеялась.
        – Ну и…и как…вступили? – заикаясь от смеха, спросил дед Тимофей.
        – Не-а, мы сразу домой пошли, – немного успокоившись, ответила Гавриловна. – Вот Андрюха вступил, Николай Васильевич, бабка Дуся, Полина да ещё кто-то.   
        – Подожди, подожди, а бабка Дуся, чего эта она? Она ведь была в другой партии? – удивлённо спросил дед Тимофей.

        – Так ведь, когда Иван стал председателем ячейки, а заодно, как и положено, старостой, бабка Дуся потеряла все портфели, – педантично, хоть слегка опьянев, объяснял дед Савелий. – Поэтому она переметнулась в компартию и стала председателем ихней ячейки.
        – А ты кого там искал, тоже портфели? – спросил дед Тимофей у Андрея.
        – Нет, они мне не нужны, – ответил Андрей и стал объяснять. – Во-первых, у меня дед и отец были там…
        – Так из той партии осталось только название, – прервал его дед Тимофей, – а духа прежнего там уже нет. – Вспомнил он беседу в микроавтобусе двух незнакомцев-попутчиков, которые ехали в посёлок.
 
        – Да ладно с этим духом, – продолжил Андрей. – Надька моя, с которой осенью решили пожениться, пошла на собрание и меня потащила. Сказала: «Вот ты пострадал от этой власти на целых шестнадцать тысяч, надо идти в эту партию за справедливостью». Да мне-то до лампочки эти шестнадцать тысяч вместе со справедливостью, я пошёл только из-за Надьки. Думал, по – женимся, и уйду. Деньги я и так заработаю. А тут мне на собрании должность дали, хоть она мне и нужна, как зайцу стоп-сигнал.

        – А какую должность? – поинтересовался дед Тимофей.
        – Ой, не спрашивай, дед. Этот бородач полчаса травил нам мозги, что надо создавать ячейки на местах, а то рабочих и крестьян в партии мало, не идут и не хотят понять, что только партия – истинный защитник их интересов. Надо выдвигать и поддерживать своих депутатов, которые будут бороться в думах за изменение законов. Да ещё наболтал целую кучу. Я слушал-слушал да взял и выступил, что надо, мол, руководителям партии не в думах сидеть, а идти в гущу народа. Подымать народ бороться за свои права. Как говорил Ленин, в фильме видел, надо брать почту, телеграф, банки и…и полицию. Он глаза на меня вытаращил, замер, потом промямлил: «Вы всё правильно говорите, только банки брать не надо, так как там у наших товарищей вклады, счета, а некоторые совладельцы банков поддерживают нас. А вот почту брать можно». Я ему и говорю: «Чего её брать? В поселковой почте даже газет не видел. Там только одни макароны, консервы, простыни и кроссворды». В конце собрания председателем ячейки избрали бабку Дусю, а меня – хоть стой, хоть падай – заместителем по идеологии. Во как! Ну, я там недолго пробуду: женюсь да уйду, – закончил свой рассказ Андрей и, повернувшись к деду Савелию, спросил: – Слушай, дед Савелий, а что означает слово…как его…этот бородач говорил…лоби…
 
        – Лобио? – спросил дед Савелий, местный энциклопедист, и, недождавшись подтверждения, пояснил, – это грузинское блюдо из фасоли.
        – Да, не-ет…немного по-другому звучит, – протянул Андрей.
        – А-а, ну тогда, наверное, лоб-би-ро-вание. Это когда депутатам дают деньги и говорят, что ты должен протолкнуть то-то и то-то. А если не протолкнёшь – то деньги отберут и дадут в лоб, понял? – по-крестьянски, неторопливо объяснил дед Савелий.
        – А-а, ну теперь понятно, – удовлетворённо, с улыбкой ответил Андрей.
 
        – Вот-те на, в деревне три калеки, работы нет, а начальства – хоть пруд пруди, – с иронией сказал дед Тимофей, выслушав рассказ Андрея.
        – А что, у нас выпить уже нечего? – открывая от сна глаза, спросил Александр Степанович.
        – Вот, последние капли, – доложил Михаил, открыл и разлил дедову бутылочку. Желающие выпили за успешную поездку.
    
        Так весёлая компания с шутками, прибаутками, разными историями, то задремав, то просыпаясь, несмотря на все потряхивания дороги, незаметно доехала до родной деревни.       
        Петрович намеревался развезти всех по домам, но дед Тимофей попросил его тормознуть в начале деревни – решил до дома пройти пешком, благо жил не совсем далеко от въезда в деревню. Ему уже надоела эта весёлая и шумная компания, хотелось скорее остаться одному.

        Автобус остановился, и все стали с ним прощаться, при этом приглашая его зайти к ним поужинать, ведь дома у деда Тимофея, наверное, хоть шаром покати – ничего поесть не найдётся. Дед Тимофей стал отказываться, пообещав только Гавриловне и Марье зайти завтра в гости.
        – Да я ещё в посёлке прикупил тушенки и хлеба, так что на сегодня поесть мне хватит, – пояснил дед Тимофей.
        – Дед, возьми пакет. Здесь ещё остались сало, лук, колбаса. До завтра продержишься, – нетвёрдым голосом предложил Михаил. Односельчане горячо поддержали это предложение, раз дед Тимофей не хочет ни к кому в гости идти.
        Дед Тимофей согласился, с благодарностью принял пакет и вышел из автобуса.
        Автобус поехал дальше.
 
        Дед Тимофей некоторое время постоял на месте, глядя, как солнце закатывалось за вершину сопки, потом собрал свои вещи и не спеша пошагал вдоль улицы в сторону своего дома. Он глубоко вдыхал свежий, пахнущий тайгой и травами воздух, но иногда и с невесть откуда появляющимся запахом навоза. Но чем ближе он подходил к дому, тем больше им овладевало странное чувство: он шёл к дому как будто преодолевая непонятно какое сопротивление. Его ноги не желали нести тело. «Что это такое? Устал, наверное. Ничего, сейчас приду, растоплю по-быстрому баньку, сварганю ужин да завалюсь спать. Завтра буду как огурчик», – успокаивал он себя.

        Наконец-то он добрёл, как на ватных ногах, до калитки. Остановился. Поставил возле ног вещи и тихо проговорил сам себе: «Ну, здравствуй, дом». А идти дальше – как бы и желания не было: он знал, что там его уже никто не ждёт. «Холодно и сыро, наверное, в доме. Давно здесь никого не было…Раньше с работы, рыбалки, охоты Мария в доме встречала. Всегда в доме было тепло», – с грустью подумалось ему. И вдруг его взяла такая тоска, что он уже хотел бросить через калитку все вещи да пойти к кому-нибудь в гости – не на ужин напрашиваться, просто так, лишь бы не быть одному.

        Но потихоньку начал остывать. Толкнул калитку, дошёл до двери дома, под ступенькой нашёл оставленный им же ключ, открыл замок, висевший на двери небольшой веранды, пересёк её и вошёл внутрь дома. С минуты постоял у двери, не спеша оглядывая каждый уголок кухни, потом поставил сумку на пол, скинул пиджак и вошёл в комнату.
 
        Первое, что бросилось в глаза, – на столе фотография Марии. Он опустился на стул перед столом, взял в руки фотографию и прошептал: «Здравствуй, Мария…Вот я и прибыл…Снова вместе…А как иначе…Вот в городе прочитал  умную книжку, а там написано, что тридцать лет на том свете ждут прихода своих близких…Ну, так много ждать не надо будет…Пораньше наши души будут вместе…». Немного посидев, дед Тимофей поднялся, вернулся на кухню к сумке, открыл её, достал Библию и образ девы Марии, приобретённые в городском Храме Рождества Христова, вернулся в комнату и положил всё это рядом с фотографией Марии. Постоял ещё некоторое время, перекрестился и вышел из комнаты.

        «Ладно, пойду растапливать дом, баню». Он вышел во двор, набрал в дровянике охапку дров, занёс в дом и очень осторожно, чтобы в доме не надымить, растопил печку. Потом растопил баню. Из двух труб потянулся дым – хозяин прибыл домой.
 
        После обошёл и осмотрел всё своё хозяйство, разобрал на кухне свои вещи, разложил на стол остатки «дорожного пиршества», прибавил к ним банку тушенки да хлеб и начал переодеваться в привычную для себя домашнюю одежду: тёплую китайскую рубашку – «радость пенсионера» – да спортивное трико. Снял, как он сам говорит, «моднячие туфли», очистил от дорожной пыли, понёс в комнату и поставил в шкаф – до «лучших» времён. Вместо них надел на ноги тёплые чулки от сапог, наподобие мягких валенок, и хотел подойти к печке подкинуть дров, но сделал шаг и почувствовал, что…захромал и чуть не потерял равновесия. Выпрямившись, дед Тимофей негромко засмеялся и подумал: «Отвык…Но всё возвращается на круги своя». И только сейчас он вспомнил про свой посох: «А он-то где?». Правда, в доме с ним он не ходил, но всегда посох «ожидал» своего хозяина на веранде у самой двери.
 
        Схватив трость, которая при «модернизированной» туфле не очень-то и была нужна, да и дед Тимофей привык по дому ходить без подпорок, но теперь понадобилась, так как отвык хромать благодаря этой туфле, он вышел на веранду и, увидев посох у входной двери, легче вздохнул: «На месте». Свободной рукой взял посох, в другой руке держал трость и так стоял и смотрел на них, как будто решая, кому из них отдать предпочтение? Вздохнул и поставил посох на место. Зашёл в комнату и трость поставил в шкаф рядом с туфлями. «Пока без надобности, но может пригодиться», – решил дед Тимофей.

        Уже через час он с удовольствием в бане хлестал себя веником. Помылся, зашёл в протопленный дом, и его взяла такая слабость, что он еле попал на рядом стоящий стул. «Перепарился, сейчас отдохну да выйду на лавочку, – решил он. – О-о, а ведь под ней бутылочка самогонки закопана!».
 
        Через некоторое время попытался встать, получилось. Подошёл к столу, открыл, как всегда, охотничьим ножом банку тушенки, поставил на печку немного подогреть, потом накинул на себя телогрейку, взял кухонным полотенцем  подогретую банку, в карман стакан, кусок хлеба да ложку, по ходу прихватил свой посох и вышел во двор.

        Во дворе уже стояла ночь. Прохладно. Дед Тимофей стоял и любовался: «Какая ночь. Какая благодать! Это не в городе, где допоздна стучат по рельсам трамваи, орут машины, на балконе от соседей сигаретный дым. Здесь тишина, покой, запах тайги…Я дома. И всё, как раньше, кроме одного – нет Марии…Нет Егора…», – закончив размышления, дед Тимофей вышел через калитку на улицу, присел на лавочку. Наклонился, рукой поскрёб землю под лавочкой, достал бутылочку самогонки, объёмом аккурат как выпитая односельчанами чекушка водки, очистил от земли. Воткнул ложку в банку с тушенкой, отломил кусочек от хлеба, налил полстакана самогонки. «Ну, что, выпьем за встречу…» – грустно прошептал дед Тимофей. 

        Утром его нашли сидящим на своей любимой лавочке, спиной прикоснувшись к забору. На лавочке стояла чекушка,  не начатый стакан самогонки, банка тушенки с воткнутой в неё ложкой, лежали кусочек хлеба и полотенце.

        Рядом у его ног лежал посох…

__________________________________________
***Шабашник – в СССР вид сезонного промысла (так называемая «шабашка»). Колхозы и совхозы, имея больше возможностей расходования наличных средств, чем государственные предприятия, заключали хозяйственные договоры с временными бригадами на строительство некоторых объектов (коровников, зернохранилищ, школ и т. д.). Участники таких временных бригад получили название «шабашники».
****«Буханка» – грузопассажирский автомобиль УАЗ повышенной проходимости
*****Жёлтый крест на капоте автомобиля – эмблема автомобилей корпорации «Шевролет».

                2020 - 2021 годы