Чифир

«Эфедриновые качели»

Заварил я вечером иван-чая, приправил его крупнолистовым чёрным — для градуса. Выпил с удовольствием пару  стаканов, и теперь сижу, ерзая, будто не чай глотнул, а эфедрину по ошибке отведал. Сердце выбивает дробь, пальцы тянутся к столу, а мысль всё сверлит: «И зачем я днём это кофейное пойло пил?» Так организм мстит мне за жадность — за то, что смешал в одной кружке два полюса.

Но сижу я и думаю не о биохимии. А о том, что в лагерях и тюрьмах долгие годы чай был под запретом. Не от жестокости — от выживания. Истощённое сердце, щипок хлеба и баланда не держали стимулятора. Кружка крепкой заварки превращалась не в утешение, а в приговор — калий вымывался, судороги скручивали, и человек гас как спичка на ветру.

И только после хрущёвской оттепели — когда морозный режим чуть отпустил — мужик впервые вдоволь напился этого «энергетика» свободы.

На лесных командировках висели те старые плакаты — для начальства, для молодых офицеров. На серой бумаге был нарисован зек: глаза безумны, ноги согнуты, тело взмывает вверх, вскачь, словно подброшенное невидимой пружиной. Подпись гласила сухо: «Обчифиренный — прыгает на два метра». И срочники, зеленые мальчишки, караулившие зону, свято верили в эту картинку. Они думали, что чай — это допинг для побега. А это был допинг для жизни — пусть и судорожной, пусть и с горьким привкусом.

Когда чай наконец разрешили легально — не контрабандой, не втихую, а с раздачи, — зеки восприняли это не как подачку. Как победу. Маленькую, но над самой сутью режима: им позволили то, что ускоряет кровь, — значит, признали их живыми.

А следом, как по цепочке, потянулись и другие «победы»: длительные свидания, передачки с воли, тёплые вещи, разрешённые письма, книги. Каждая такая уступка ложилась в общую копилку человечности. И чем больше зек получал прав, тем спокойнее бился пульс — уже без эфедрина.

Вот и сейчас я, свободный человек, сижу с чашкой и подпрыгиваю от собственной глупости. Иван-чай расширяет сосуды, чёрный сужает, кофе добивает остатки покоя. Но мне кажется, что я чувствую ту самую лагерную дрожь — не от чая, а от памяти. От благодарности, что я не там. И от горечи, что мой сегодняшний «прыжок» — всего лишь химический шум, тогда как их прыжок был на два метра над бездной.

Допиваю остатки. Сердце успокаивается.