Кукла

– Умер, – глухо сказал бесцветный мамин голос. – Ты бы съездил, сынок.

– Я подумаю, – ответил Андрей вслух, а про себя: нет, нет, нет, никуда я не
поеду, без меня похоронят.

– Ну, как знаешь, – вздохнула мама и повесила трубку.

Он оторвал кусочек бумаги и приклеил к порезу на подбородке. Вздрогнул – из
отражения в зеркале глянуло удивленное лицо отца. Надо же, как похож. И отец делал так же, уголком газеты.

Андрей быстро собрался. До офиса пятнадцать минут пешком, встреча через полчаса. Есть время обсудить проект с директором. Он сунул рабочий ноут в рюкзак и пешком спустился на улицу.

Голова раскалывалась, и он действительно видел сверкающие искры, как в мультике. Андрей покосился на Марго: три дня назад она подходила с просьбой сделать наклейку на новой стеклянной двери комнаты для переговоров, пророча, что кто-нибудь обязательно в нее войдет. Андрей отказал, обосновав тем, что люди включенные и внимательные стекло заметят, всем прочим будет урок на осознанность.

А сегодня вошел в эту дверь сам. Успел увидеть, как выпучил глаза директор и
зажмурилась Марго. Снова покосился на нее: она молча прижимала к набухающей
шишке на его лбу пакет со льдом. Директор сочувственно сморщил лоб, с трудом
сдерживая смех:
– Как же ты так?
– Мать звонила, отец умер, завтра похороны, – неожиданно для себя сказал Андрей.

Марго и директор замерли.

Андрей, ощущая, как набухает шишка, удивленно взирал на рыб в аквариуме во всю стену.
– А это давно здесь?
– Месяца два, – ответил директор. – Так, у тебя есть три дня и там еще выходные, хватит? Маргарита, помоги Андрею с билетами.

Марго, взмахнув ресницами, уточнила куда и выпорхнула из кабинета. Рыбы плавали, переливаясь и сияя.

На похороны Андрей уже точно опоздал. Густой туман накрыл Домодедово белым облаком и вылет задержали на несколько часов. Он тупо глядел в муть за окном, вяло думал, как все не так. Злился на маму, на директора, на себя, на то, что
решил лететь, и как решил лететь, и зачем все это вообще.

Между рядами пробежал пацан лет четырех, расстреливая всех подряд из игрушечного автомата. Ярко-салатовое пластиковое оружие издавало мерзкий треск. Андрей поймал взгляд мальчишки и выстрелил в него из пальца, тот ответил пулеметной очередью, Андрей «умер». Счастливый пацан издал победный клич, киношно размахивая руками. Надо же, как легко играть с чужим ребенком.

Вспомнил про Машку, как завез им в выходные деньги и продукты. Можно было бы перевести на карту, и с доставкой жена, конечно, справилась бы. Но этот ритуал выходного дня, как и кольцо на правой руке, словно оставлял их браку шанс.
Маша позвала сына:
– Смотри, папа, приехал!

Тот выбежал, буркнул «привет» и убежал. Взаимно. Машка, кстати, похорошела, завелся, что ли, кто? Было бы проще.

Телефон пиликнул: сообщение от жены. «Соболезную». Как всегда – только
вспомнишь. Как чувствует.

Наконец объявили посадку. За пару минут выстроилась длинная очередь.

Андрей, не задумываясь, направился к ее началу и, пропустив бугая в спортивной
куртке, влез перед унылой теткой.

В аэропорту взял такси. Было уже около четырех, наверное, и поминки
закончились.
У подъезда отца стояла зеленая иномарка, вокруг нее толпились люди. Он подошел ближе; какая-то женщина, увидев его, вскрикнула, все обернулись. Другая женщина в черном платке, узнав, помахала ему. Это была Фатима – вторая жена отца.
Она пошла навстречу.

– Как же похож, ну надо же, как похож, – громко зашептала первая.
– Андрюшенька, сынок, как хорошо, что приехал, молодец! – Фатима обняла его.
Он смущенно молчал. Совсем забыл, что она называла его сыном.
 
Встреча отца с Фатимой случилась на его глазах. Он, семилетний, тогда заметил, как отец помрачнел, но толком ничего не понял. Когда они в конце августа вернулись в Воронеж, прямо перед первым классом, отец не находил себе места.

Андрей запомнил ночь накануне его отъезда, свет сквозь мутное стекло кухонной
двери и громкий шепот родителей. Утром отец сказал, что уезжает жить к бабушке.

Он звонил раз в неделю, присылал деньги. Когда приехал перед Новым Годом, Андрей не мог понять, как ему себя вести: он и скучал по отцу, и ненавидел его.

А родители сидели на кухне, пили чай, словно ничего не случилось. У мамы сияли
глаза, она была так рада отцу, глупо смеялась над его шутками. И несколько раз очень громко, словно специально для Андрея, сказала: «Мы же в первую очередь, друзья, да, Саш? И всегда друзьями были!».
Отец молча разглядывал свои руки.

Они действительно смогли остаться друзьями. Мать даже навещала отца, когда он приезжал обследоваться в Москву и врачи в онкоцентре на Каширке развели руками: помочь уже было нельзя. Отец уходил медленно и мучительно, целый год вместо обещанных пары месяцев.

Незадолго до маминого звонка Андрей получил сообщение с незнакомого номера: «Сын, спасибо за поддержку!». Сначала подумал, что это какое-то телефонное мошенничество, потом решил позвонить маме, и, уже набирая ее, догадался, что это она от его имени отправила денег Фатиме на лекарства отцу. Мама взяла трубку. Новый сюрприз: выяснилось, что она уже три дня живет у Машки, приехала повозиться с внуком. Он процедил сквозь зубы «вот и славно», ничего не спросил и больше сам не звонил. Встречались, когда заезжал в выходные.
Через месяц она уехала.

Почему-то вспомнилось, как однажды отец в очередной раз заглянул к ним перед Новым Годом – это было через пару лет после того, как Андрей отказался ездить к нему летом. Он вернулся с бокса, мама вышла навстречу:
– Отец приехал.
Поздоровались на кухне. Отец удивленно рассматривал его, словно не
узнавая:
– Ты изменился.

Андрей буркнул что-то про усталость и соревнования завтра и хотел уйти. Отец задержал его, достал из огромного шуршащего пакета красную коробку с надписью на немецком и изображением железной дороги.

Еще несколько лет назад Андрюха бы умер от счастья: он лет с пяти собирал все, что связано с «железкой». У него были разные модели паровозов, он сам вырезал
и клеил станции, лепил пластилиновых машинистов. К десяти годам коллекция
занимала целый стеллаж.

Но в одиннадцать лет он собрал все в большую коробку от нового пылесоса и отнес на мусорку. Мама, узнав, ахнула, но ничего не сказала.

Отец об этом, конечно, даже не догадывался.
Андрей принял подарок, усмехнулся. Мама нахмурилась.
– Даже не знаю, что сказать.
– Можно сказать спасибо, можно ничего не говорить, – отец как-то резко
осунулся.
– Ну, ладно. Я пойду. Завтра рано вставать.
– Хорошего матча, сын! Мне тоже пора.

Родители попрощались, щелкнул замок входной двери. Андрей подошел к балкону, открыл настежь дверь. Свежий морозный воздух обжег лицо. Снег мягкими
хлопьями ложился на руки и сразу таял. «Красиво», – подумал Андрей и с размаху
бросил коробку вниз. Через пару секунд вышел отец, не поворачиваясь, поднял
помявшуюся от удара коробку, отряхнул от снега, взял под мышку и ушел.

***

И вот, впервые за двадцать лет, Андрей снова в городке. Вокруг темно-зеленого «опеля» суета. Какие-то восточные женщины уже отвлекли Фатиму. Он вздрогнул от прикосновения к плечу, обернулся и увидел высокого нескладного мужчину. В его лице было что-то неуловимо знакомое, имя вертелось на языке, но вспомнить не получалось. Мужчина растянул губы в улыбке, но глаза остались печальными.

Диоген! Вспомнил, Диоген – прозвище, а как же его зовут?

В этот момент коренастый мужик закрыл капот, и, вытирая тряпкой руки, приблизился к ним. Андрей перевел взгляд: невысокий, крепкого телосложения, жесткий ершик ранней седины, твердый взгляд.

– Здоров, – он протянул Андрею руку.
– Здравствуйте. – Андрей неуверенно протянул руку в ответ. – Гена?
– На «вы»? – прищурился коренастый и, обращаясь к длинному, добавил:
– Слышь, Арсений, он теперь с нами на «вы»! Ну-ну, братишка!

Андрей растерянно смотрел на них. Шишка на лбу ныла. Он снова с тоской поглядел по сторонам.
Арсений – он же Диоген – и Генка появились в его жизни через год после ухода
отца. Вернувшись в городок, тот устроился работать в интернат учителем. Генка как-то упомянул, что в интернате Арсения травили, и если бы не отец, который забрал его под опеку, то было бы странному долговязому мальчику очень-очень несладко.
Как и зачем отец привел самого Генку в семью, Андрей не знал. В детстве он воспринял это как данность, а потом стало неинтересно.

Он посмотрел на жесткое лицо Геныча; встретил бы на улице – не узнал бы.
Подумал бы, что ему лет сорок пять, не меньше: глубокие морщины на лбу и в
межбровье, взгляд насквозь. Вспомнил, какой авторитет имел Генка еще подростком у всех пацанов и даже взрослых. И, кажется, Геныч оказался в интернате при вполне здравствующих и даже не пьющих родителях: они работали на флоте, постоянно уходили в длительные командировки, а бабка с ним справиться не могла и вообще никто не мог, в интернате тоже.

Они молча смотрели друг на друга, пока не подошла Фатима.
– Ты на сколько здесь?
– Обратный вылет в пятницу днем.
– Поехали с нами к бабуле? Она на похороны не стала приезжать – была в воскресенье, успела попрощаться с Сашей. Вот, мы сейчас к ней, – Фатима
отвлеклась, помахала рукой выезжавшей с другой стороны двора машине. – Дочки мои
приезжали, помнишь их?

Андрей смутно вспомнил двух молчаливых черноволосых девушек, которые как-то гостили у бабули летом. Тоже не узнал бы. Никого из них он не узнал бы. Ну,
может, только Фатиму.

Он порадовался, что никто не тащит его на кладбище. Кивнул: помню дочек, да, поеду. Еще две ночи здесь. Билета в Москву в августе точно не купить, то, что
Марго смогла эти достать – сродни чуду. Можно поискать попутчиков и добраться до
Москвы на машине, но вынужденная компания незнакомых людей – сомнительное
удовольствие. Вряд ли в поселке будет хуже.

Геныч хлопнул его по спине, кивнув на сиденье за водительским: давай туда.
Сам сел за руль, Диоген расположился на пассажирском спереди, а Андрей с Фатимой
и кучей пакетов и корзинкой сзади. Медленно выехали со двора.

Генка вел спокойно и уверенно, пропуская вперед лихачей с ласковым «лети,голубь, тебе ж быстрее всех надо». «Как отец», – подумал Андрей. Все молчали.

– Сейчас ко мне заскочим на секунду, – пояснил Генка, свернув в частный сектор на окраине.

Машина мягко притормозила перед зеленым забором из профнастила, Генка
юркнул в калитку и почти сразу вернулся с округлым баулом.

– Надо, – ответил Генка на удивленные взгляды.

***

Андрей очнулся, смущенно поднял голову с плеча Фатимы – сколько он так проспал?

Арсений с Генкой, переговариваясь вполголоса, носили вещи из машины в дом.

Темнота медленно выползала с гор, погружая поселок в ночь.

Фатима мягким движением пригладила ему волосы и улыбнулась:
– Пойдем?

Бабуля оказалась ему ниже плеча, глаза были те же – ярко-голубые, а волосы
красить она перестала, стала совсем беленькой. Охала, хлопала по его плечам и
груди, внимательно вглядывалась в лицо:

– Андрюшенька, Андрюшенька, как же славно, что приехал!
 
Андрей обнимал бабулю, прижимал к себе, усмехаясь ее шуткам. И неожиданно почувствовал обиду на себя: а правда, что не приезжал-то? Помню, я же их всех так любил, отца и бабулю обожал, Фатиму принял, этих двоих считал за братьев. Чего не приезжал-то?

Женщины быстро накрыли стол, разлили по чашкам ароматный бабулин чай с чабрецом, Фатима долго шуршала, копаясь в поиске пакета с пирожками и беляшами.

Помянули отца, тихо и спокойно. Фатима попыталась выйти из-за стола по какому-то
неважному поводу, бабуля притянула ее голову к груди и стала целовать в волосы,
повторяя: «Все, моя милая, отмучился, и слава Богу!»

Мужчины вышли на крыльцо, Генка затянулся сигаретой. Небо было густо усеяно звездами, Андрей нашел Большую Медведицу и Малую. Ветер принес с берега запах моря и заливистый женский смех.

Вода в уличном душе была почти горячая. «Днем наверняка адская жара», – с
тоской подумал Андрей, поморщился от запаха плесени и чуть не поскользнулся. Он
осторожно снял вещи с погнутого ржавого гвоздя, прикрыл дощатую дверь с выпавшей
петлей и под стрекотание сверчка пошел в дом.

Фатима расстелила в большой комнате на полу ковер и устроила лежанки – как в детстве. Достали постельное белье, Генка быстро заправил подушки в наволочки,
выдал каждому по простыне, чтобы укрыться, и по-армейски скомандовал «отбой».
Андрей уснул сразу.

Утром проснулись одновременно, заворочались. Андрей во сне закутался, как в кокон, простыней.

– Прально, – заметил Геныч, – а то мало ли кто из нас в кого вырос, честь надо блюсти!

На стуле под окном лежала чистая мужская одежда: клетчатая красная рубашка с короткими рукавами и клетчатые же серые шорты. Отец любил клетку.

Андрей вопросительно взглянул на Геныча, тот подтвердил его догадку.
– Конечно, тебе, не в твоем же прикиде в огороде копаться.

Они быстро перекусили. Бабуля раздала всем задания: Генке было поручено перекопать часть огорода, Андрею – починить дверь душа и поправить покосившийся
забор. Диоген был на подхвате.

Часам к двенадцати жара стала невыносимой. Все пошли в дом, потея, пили чай, переговаривались. Бабуля попросила Андрея показать Машу и сына. Он вспомнил, что на смартфоне фоток точно нет, но должны быть в рабочем ноутбуке – он собирал папку для мамы пару лет назад, уже не помнил зачем.

Первая же фотография вызвала всеобщее умиление: Андрей с Машкой рядом на диване, а годовалый сын с улыбкой тянется руками, делая шаг навстречу камере. У Машки сияет лицо, она хохочет во весь рот. Андрей какой-то серый, с привычной легкой усмешкой. Какой-то лишний.

Бабуля слегка пихнула Фатиму локтем в бок:
– Смотри, какая хорошая. Кого ж она мне напоминает?
– Ой, ладно, – цокнув, с улыбкой ответила Фатима, поправляя выбившуюся
из-под черной повязки прядь.
– Ну, я тебе сейчас свою покажу, – одобрительно заметил Геныч.

И Андрей увидел: Машка, хоть в девичестве и Андреева, и ничего про восточные корни он от нее никогда не слышал, была удивительно похожа на вторую жену отца.

Генка показал фотографию на своем телефоне – молодая женщина тоже напоминала Фатиму.
– Аж из Тывы привез. – Глаза Генки неожиданно увлажнились.

Он, явно любуясь, перелистнул еще несколько снимков с той же восточной
красавицей и детьми.

– Генка ж у нас в Тыве большую карьеру сделал, – растягивая слова важно произнесла бабуля.
– Ульяна Владимировна! – взмолился Генка.
– А что, мы тобой все гордимся! От старшего лейтенанта до шамана! Служителя культа, так сказать. Такой карьерой мало кто похвастаться может! У нас был дьячок один, так он из уголовников в служители, а вот чтобы из милиционеров…

«Ай да, бабуля, вот это троллинг!» – с легкой ревностью подумал Андрей. Он
вопросительно взглянул на Генку, тот молча пожал плечами.

Бабуля достала тяжеленный фотоальбом в фиолетовой бархатной обложке.

Выпали черно-белые карточки с зубчатым краем. Андрей был похож на многих мужчин
на этих фото: вихор надо лбом, резкие скулы, глубоко посаженные глаза. Люди,
которых давно уже нет. Вот и отец тоже там. В горле ком.

Выпала фотография: совсем юные отец и Фатима. На вид им лет по семнадцать, смешливые, тонкие и звонкие.

– А это когда?
– В восьмидесятом, наверное, – ответила Фатима. – Как раз после окончания школы.

«Надо же, – с удивлением подумал Андрей, – а я ведь правда совсем забыл, что Фатима была первой любовью отца, еще со школы».

Точно, так все и было. Потом отец ушел в армию, она его вроде сначала ждала, но внезапно вышла замуж за татарина – шахтера с Донбасса и уехала с ним.

Когда отец вернулся и все узнал, оказалось, что Фатима уже беременна. Он тогда
уехал в Воронеж – армейский дружок звал поступать вместе в местный университет.
Младшая сестра дружка, дяди Бори, и была будущей мамой Андрея. Как он понял, она
влюбилась в отца сразу, но долго ничего не было. Через восемь лет мама от него
забеременела и они поженились.

Интересно, что он еще не помнил или не хотел помнить?

Пошли перекрестные разговоры о делах, женах, детях. Удивлялись,улыбались. Пару раз у Генки прозвучал укор Андрею: мог бы и навестить отца, тот ждал. Но Фатима переводила разговор на другие темы и конфликт не случился.

После обеда всех сморило, и мужчины пошли на полчасика вздремнуть.

В какой-то момент Андрей проснулся и увидел, как Диоген читает книгу, беззвучно шевеля губами и так же беззвучно смеясь над чем-то.

– Мгм? – Диоген взглянул на него.
– Чет пить хочется, – сказал Андрей.
– Сейчас, – Диоген поднялся и, стараясь ступать как можно тише, чтобы не
разбудить Генку, вышел на кухню.

Андрей раскрыл книгу на закладке, прочел: «А дитя, увидев солнце,
закричало: “”Цаца!” И тот вечный по песку хруст ног! Мне грустно. О, этот туч в сеть мигов лов! И крик невидимых орлов»...

Над чем здесь можно смеяться?

Диоген уже протягивал ему алюминиевую кружку с водой.

Генка проснулся, потянулся с хрустом.
– Айда на море!

Диоген вопросительно взглянул на него. «Чего-то они мне не договаривают», –
мелькнуло в голове у Андрея.

Выходя из комнаты, он задержался у выцветшей шторы, отделяющей маленький закуток от коридора. Здесь была каморка – комнатка-убежище, где помещался старый  шифоньер, а за ним кресло-диван и книжный стеллаж.

Андрей отодвинул штору и увидел наверху красную коробку с помятым углом.
 
– Твоя железная дорога, помнишь? – сказал Диоген. – Мне разрешали с ней играть, ты же не против?

Он смущенно взглянул на растерявшегося Андрея.

– А ты купил сыну железную дорогу?

– Нет.

– Ты что?! Обязательно купи. Слышишь? Купи сыну железную дорогу!

Андрей молча вышел, прошел наискосок через двор до деревянного сортира.

Когда вернулся, увидел Диогена с Генкой на пороге с большим баулом. Тот кивнул в
сторону моря, и они вышли.

Через двор Генка стукнул несколько раз в ворота, там гуляли, доносился хриплый голос: «Младший лейтенант, мальчик молодой»… Генка стукнул еще раз, крикнул громче. Соседка Галка вынесла им бутыль домашнего вина.

«Ничего не меняется», – без удивления подумал Андрей и поморщился, вспомнив вкус
напитка.

Он думал, что они остановятся сразу, как выйдут на берег.

– Идем на наше место, – скомандовал Генка.

Андрей поплелся следом. Смутно вспомнилось, что до этого «их» места еще
топать и топать. Отцовские шлепки слегка натирали, он разулся. Идти по гальке
босиком было чувствительно, он то и дело охал. В одном месте из-за прилива море
впритык подошло к скалам и пришлось идти вброд. Андрей хотел остановиться, но,
взглянув на насупившегося Генку, не решился.

– Че за хрень? – спросил он, когда они уже почти дошли до их ложбинки.
– Не узнаешь?

В руках Генки была кукла.

И Андрей вспомнил.

***

В то последнее лето он приехал в поселок уже в середине июня. В мае он заболел: обычное, со слов участкового педиатра, ОРВИ перешло сначала в бронхит, а потом и в воспаление легких.

Мама вместе с врачом удивлялись: Андрей почти никогда не болел, его карта в детской поликлинике содержала только метки о сделанных прививках. А тут так по-серьезному.

Андрей сначала радовался, что не нужно ходить в школу. Учеба в последней четверти стала мучением. Их добрая и милая Елена Николаевна на весенних
каникулах ушла в декрет, а на замену ей поставили старую грымзу, которая истошно
орала на детей, называла их позором родителей и школы и бандой негодяев. Наконец
кто-то пожаловался завучу, она обещала найти замену. Но в конце апреля это не
имело особого смысла, и руководство школы надеялось дотянуть до конца учебного
года.

Самое страшное произошло перед майскими праздниками: им сообщили, что в следующем году их класс расформируют и в пятом классе останутся три класса, а не
четыре, как было в начальной школе. Это потрясло Андрея. Их класс был дружный, но как-то так завелось, что между классами отношения были довольно жесткими:
мальчишки после уроков устраивали войнушки, задирали друг друга в коридоре.

Особенно отличались пацаны из «Б» – «бэхи».

Однажды Андрей во время урока отпросился в туалет и там столкнулся с двумя «бэхами». Долговязый второгодник Соколов хохотнул при виде неожиданной добычи и сразу пообещал ему дать попробовать туалетной воды на вкус.

Перспектива оказаться головой в унитазе Андрея не прельстила, он с силой толкнул Соколова, и, перед тем как хлопнуть дверью, успел увидеть, как тот поскользнулся на желтоватой лужице.
Потом оказалось, что Соколов, падая, задел раковину и рассек себе бровь.

Благодаря второму «бэхе» об инциденте стало известно всей школе, статус Андрея
сильно вырос, а еще больше его страх.

Узнав о распределении его класса, он сразу решил, что точно попадет в «Б».

Маме ничего не рассказал, просто весь май украдкой выплевывал таблетки, которые
она ему давала.

Отец приехал за ним в июне – родители решили, что на море выздоровление пойдет быстрее.

Когда Андрея привезли к бабушке, Генка был уже коричневый от загара.

К удивлению мальчишек, оказалось, что все они стали почти одного роста: Генка в его тринадцать, Андрюха в десять и Диоген в девять лет.

Два месяца они просто болтались на берегу, плавали и загорали, ловили рыбу,
иногда помогали бабуле в огороде.

Как-то отбили щенка у Злого – соседского подростка-живодера, который вроде бы выглядел и общался нормально, в отличие от Диогена, но у которого точно не все было в порядке с головой, в отличие, опять же, от Диогена.

Уже через пару недель Андрей с ног до головы покрылся мелкими конопушками, и хотя волосы, выгорая на солнце, становились почти белыми, его – как и каждое лето до этого – все начали называть Рыжиком.

Он рассказал про «бэх» Генке, и тот начал его тренировать. Действительно научил неплохо драться, а главное – не бояться бить самому.

Бабуля не могла понять, почему эти двое все время в синяках.

В тот день они с утра полили огород, потом Генка предложил сходить на охоту за персиками. Они оставили Диогена с книжкой в каморке и отправились к старухе
гречанке, жившей в заросшем сорняками дворе, слева от въезда в поселок.

Мальчишки слышали краем уха, что она сбрендила после того, как пропал без вести ее муж. Выросшие дети разбежались кто куда. Старуха жила одна, путая сны и
реальность; соседи ей помогали, и она худо-бедно справлялась.

Детвора и боялась ее безумного взгляда и, возбуждаясь от страха, издевалась над ней как могла.

Бабуля за это пару раз жестко прошлась по их голым ногам крапивой, помогло мало.

Во дворе у старухи росло персиковое дерево – с самыми ароматными, сочными, сахарными персиками в мире! Соблазн забраться к ней во двор, подпитываясь страхом, становился только сильнее.

Генка уже вылезал наружу сквозь щель в заборе, с полной персиков авоськой из майки, завязанной снизу узлом, когда на покосившийся порог вышла старуха.

– Вот, Рыжий, запрет тебе Охушка сердце, вот узнаешь еще! – прохрипела она
в спину Андрею.

Андрюха вздрогнул, предчувствие мурашками пробежало по спине.

– Да пошли, че встал как вкопанный, – потянул его за руку Генка.

Они выбежали на улицу, у двора бабули свистнули Диогену и уже втроем отправились на свое место.

На выходе к морю Генка отдал майку с персиками Андрюхе, а сам забежал к соседке Галке – она продавала туристам самогонку и бормотуху собственного приготовления.

Через пару минут он догнал их, потряхивая бутылью с мутной жижей. Никто не обрадовался, но Генку это не смутило.

Уже у ложбинки ему пришла в голову идея дойти чуть дальше – там начинался дикий пляж,где жившие в палатках в леске между морем и горами туристы свободно гуляли в чем мать родила.

Мальчишки дошли до огромного валуна, чуть дальше за ним действительно были голые люди.

– Сиииськи, – ласково протянул Генка и оглянулся на мальчишек.

Андрей смущенно смотрел в сторону Диогена, который с живым интересом
разглядывал краба на гальке.

– Малявки, – сплюнул наискосок Генка и протянул открытую бутыль Андрею.

Запах сивухи ударил в нос. Они сделали по глотку.

– Пошли к дереву! – скомандовал Генка.

Здесь среди обычных лиственных встречались реликтовые можжевельники.

Порой мальчишки выходили к ним сразу, но, бывало, бродили и по полчаса, деревья
словно прятались.

Они свернули по тропинке в глубь леска и почти сразу увидели толстый витой ствол, словно приплюснутый сверху, скрученные ветви, усеянные причудливой хвоей. Густой древесный аромат бил в ноздри.

Опьяненные Галкиным вином, а еще больше свободой и счастьем, Андрюха с Генкой хохоча гонялись друг за другом. Андрей размахивал персиками, и в какой-то
момент майка треснула, плоды шмякнулись о сухую землю, обдав их мякотью и соком.

– Ну, берегись! – завопил Генка.

Андрюха, сам не зная как, вскарабкался на можжевельник и забрался вовнутрь – там оказалась площадка, обрамленная ветвями.

Сбоку он увидел странную куклу – как чебурашка, но без ушей: крупная приплюснутая серо-коричневая голова, светлое лицо с большими круглыми глазами и телом, непропорционально маленьким для такой башки.

– Фаршма! – крикнул Андрей и бросил куклу в Генку.

Тот отфутболил ее ногой, Андрюха спрыгнул вниз, и они пинали куклу, игнорируя ноющего Диогена.

Пока Андрей не прыгнул со всей силы на куклу и она не треснула.

Он не понял, что случилось: краем глаза увидел, как упал на землю и начал
трястись Диоген. Генка бросился к нему, пытаясь поддержать его голову.

Андрей тоже попытался, но его словно кто-то или что-то держало, воздух стал густым, все пространство наполнилось странным звоном.

Андрей дрожал, он не мог пошевелить ни руками, ни языком. Внутри все похолодело. Он ничего не видел – это было невидимым, – но ощущал нечто каким-то неведомым ранее органом чувств, и это
ощущение вызывало в нем ужас.

«Оно» словно смотрело на Андрея. Тошнило, вино с соком пеной выходило изо рта, спазмы выкручивали тело, он цеплялся за землю, пытался встать на ноги, уползти, но ничего не выходило. Сердце бешено колотилось, он почувствовал липкий холодный пот, мельком увидел отчаяние на лице у Генки, обнимавшего Диогена.

– Нет, пожалуйста! – взмолился Андрей. – Я больше не буду!

Почувствовал резкую боль в груди и сразу понял: что-то страшное, непоправимое, самое ужасное, что могло бы случиться, вот сейчас и произошло.

Способность управлять своим телом вернулась, он стирал ладонями слезы с лица,
размазывая грязь, продолжал бормотать: «Нет, пожалуйста, нет».

Начался ливень.

Бабуля устроила Генке допрос с пристрастием, но ничего путного не узнала.

Укладывая после мытья мальчиков спать, тронула лоб Андрея – он горел, градусник
показал тридцать восемь и два.

Она нашла в аптечке парацетамол, принесла ему стакан теплой воды и уложила спать отдельно в каморку. Ночью несколько раз подходила, трогала лоб – температура не снижалась.

В полузабытьи Андрей бредил, умоляя кого-то не трогать сердце.

Рано утром бабуля мягко разбудила внука, он как сквозь туман увидел здоровенного дядьку – соседа, который на руках отнес его в машину и отвез их с бабулей в городскую больницу, где мальчика поместили в инфекционное отделение.

Через две недели Андрея выписали. Было уже начало сентября, и отец сразу, не заезжая в поселок, отвез его в Воронеж.

В школе он попал к «бэхам», пару раз пришлось подраться, он начал ходить на бокс, и все оказалось не так страшно, как он ожидал. С Соколовым они даже приятельствовали.

***

Андрей держал в руках куклу. В груди ощущалось привычное давление.

Отчего-то вспомнилась сумасшедшая у церкви рядом с его студенческой общагой в
Москве, которая, увидев его, начала истошно креститься:
– Чур меня, чур! – вопила она. – И он еще посреди людей ходит!

А еще ту, свою первую – веселую третьекурсницу, которая как-то после сабантуя отвела его к себе в комнату, а наутро задумчиво проговорила:
– Вообще ты очень даже ничего, но как-то с тобой жутковато. – И, подмигнув,
добавила: – А за старание – пять.

И еще вспомнил, как Машка однажды после близости, сидя сверху, внимательно посмотрела на него и вроде шутя, постучав кулачком ему по груди, сказала:
– Дяденька, а можно позвать Андрюшу? Выпустите его, пожалуйста!

И ее слова много позже, перед его уходом:
– Да когда ж ты уже расколдуешься?

Он зажмурился, со вздохом открыл глаза и увидел Генку в балахоне, расшитом бусинами и маленькими колокольчиками. Тот уже достал из баула здоровый бубен.

Они встретились глазами.
– Надо попробовать, – спокойно произнес Генка.
Сделал глубокий глоток бормотухи, протянул бутылку Андрею и, не удержавшись, добавил:
– Расслабься и получай удовольствие!

Андрей сделал большой глоток теплой приторной жижи.

Генка перестал шептать, опустил жутковатую маску на лицо и ударил в бубен.

«Зачем это все?» – успел подумать Андрей. И тут же мягкая звуковая волна прошла
все тело насквозь, новые удары раскачивали пространство вокруг. Воздух, море, камни – все пульсировало. Этот ритм и пугал, и возносил куда-то очень высоко и глубоко одновременно.

Андрей ощутил, как в груди затрепетало. Он крепко вцепился в куклу.

Начало мелко трясти, тело перестало слушаться, руки и ноги стали огромными и
чужими.

Голоса одновременно отовсюду что-то громко шептали и кричали, он не мог разобрать смысла слов.

В какой-то момент воздуха не стало, он словно оказался в густой черной смоле. Он задыхался. Кукла падала. Он, трясясь, с трудом нащупывал ее где-то внизу, притягивал к груди.

Мокрый, ослепший, хватался за гул бубна, как за веревку, его мотало, кружило. Вдруг звуки исчезли. Время остановилось. Тишина.

«Теперь я точно пропал».

Бешеный ритм бубна снова прорвался в его сознание. Он метнулся, взлетел, увидел себя скрюченного внизу, рядом фигуру в шаманском трансе. И через секунду оказавшись снова в теле, глубоко вдохнув, ощутил, как, выворачивая его наизнанку, откуда-то из глубины поднимается зевок. Потом следующий, и еще, еще.

И вдруг все остановилось, мышцы лица и торса дико ныли, но давления в груди больше не было.

Что-то неуловимое, бесплотное висело между ним и куклой. Как будто выбирало.
Внутри все похолодело.

Шаман начал бить тише, пространство вокруг завибрировало легче, Андрей словно увидел нечто струящееся, сливающееся с прибрежным воздухом. Кукла в его руках вздрогнула и задрожала.

Диоген мягко тронул его за руку:
– Нужно найти дерево.

Генка убрал в баул одеяние и бубен. Они пошли по тропинке. Оглушительно звенели цикады. Через минуту они уже стояли у дерева – кукла словно сама вывела их к нему.

Диоген взял ее из дрожащих рук Андрея и поместил на гладкое ложе в глубине кроны.

Они вышли к берегу. Уже стемнело. На той стороне моря вспыхивали зарницы.

Налетевший ветер пригнал тучи, начал накрапывать дождь.

Не сговариваясь, Генка с Андреем разделись догола и вошли в море.
 
Генка мощными рывками брассом сразу уплыл вдаль, Андрей вошел медленно, ощущая, как вода смывает с души и тела страх и пот.

Он сделал несколько гребков и лег на спину, покачиваясь на мягких прохладных
волнах. Прислушался к ласковому теплу в груди.

На секунду в отверстие между туч выглянул серп луны и вся поверхность моря заблистала. Он поднял руку, любуясь мерцанием стекающей воды. Тучи сомкнулись, и море стало обычным, черным.

***

Когда Андрей проснулся, в хате было пусто. На стенах играли солнечные зайчики.

Он выглянул в окно. Геныч правил забор, ни бабушки, ни Фатимы видно не было.

Андрей вышел из комнаты. На кухне в большой миске под полотенцем угадывались пирожки.

Он зачерпнул ковшом воды из ведра у печки.

И тут увидел свое отражение. Человек в зеркале был каким-то другим. Настоящим. Сердце билось, тепло разливалось в груди.

Он чувствовал себя живым, очень живым, страшно живым.

Вышел во двор, где вокруг Генки собрались уже все остальные.

– Ген, ты аккуратнее, у нас гвоздей-то больше нет, – услышал Андрей голос
бабули. – Проглотишь еще, что делать-то будем?

Красный от напряжения Генка сжал губы, держа во рту пару блестящих
гвоздей. Молоток вздрагивал в повисшей руке.

– Да не ржи ты, як конь, проглотишь, говорю! – бабуля хлопнула ладонями по
коленям. – Фатима, скажи ему!

– Перерыв! – объявила Фатима. – Арсений, заходи!

Голова Диогена появилась над забором. Фатима замахала ему: все-все, иди к
нам.

Они повернулись к дому, увидели Андрея и на секунду застыли. Бабуля двинулась первой:
– Мальчик мой, Рыжик! – она начала щекотать его, как ребенка, он смущенно
смеялся.

Фатима подошла ближе, внимательно вглядываясь в его лицо:
– И правда, так похож!

Он поднял голову, увидел ее влажный, сияющий нежностью взгляд.
Потом вместе завтракали. Андрея постоянно кто-то трогал, тискал, щекотал, они все по очереди заглядывали ему в глаза, называли Рыжиком, подшучивали над
фингалом под правым глазом, в который неожиданно стекла шишка, говорили, что в
этот раз быстро город из него вышел, с одного глотка Галкиной бормотухи, и что-то в том же роде.

Ему было так хорошо в этой всеобщей любви, как в детстве, он и чувствовал себя ребенком.

Пришло сообщение от Марго: с напоминанием, что обратный вылет из Краснодара, она посмотрела какие-то там чаты и предупредила, что по дороге из городка в аэропорт несколько мест с ремонтом дороги.

Андрей долго прощался с Фатимой и бабулей, искренне обещал привезти Машку с сыном.

Выехали втроем: Геныч за рулем, Андрей на пассажирском справа, Диоген сзади.

До городка добрались довольно быстро. Остановились заправиться и вырулили
на трассу до Краснодара.

– Так это все из-за этого? – спросил Андрей.

– Что «это»? Из-за чего «этого»? – Генка внезапно стал жестким. – Что ты как
уж на сковородке, называй уж как есть.

– Ну, это я как бы, вроде как заколдованный был, мгм? Старуха, сердце и все
такое, – Андрей, не выдержав прямого взгляда Генки, отвел глаза.

– Да кто ж знает? Может, если бы не «это», так ты был бы еще мудачнее, мгм?

– Существительные сравнительных степеней не образуют, – поправил Диоген.

«Да уж, мудак человечнее может стать, а человек мудачнее – нет», – обиженно
думал Андрей.

Атмосфера в машине накалялась. Напряжение от Геныча расходилось радиацией, поражая все живое вокруг. Андрей не мог понять, связано это с ним или нет.

Он молча, ссутулившись, смотрел в окно.

За ночь в его голове созрела довольно понятная и удобная формула: тогда в
детстве случилось какое-то мистическое воздействие, а вчера избавление от него.

«Смотри, Машка, я расколдовался».

Идея эта Андрею нравилась: в ней угадывалось оправдание старой и обещание новой счастливой жизни, но отнестись к ней серьезно было сложно. Переживания вчерашнего вечера совсем не были похожи на реальность и скорее напоминали сон.

Андрей отчаянно нуждался в подтверждении, он пытался подобрать слова, но все они казались ужасно пошлыми и глупыми.

– Так что это было? Порча?

– Чего? – сморщился как от боли Генка. – Какая порча? С чего ты взял?

– Ну, так старуха… Ну, или кукла, дух из куклы?

– Сам ты – кукла! – заорал Генка. – Что вы за люди такие? Все вы сами хорошие, белые и пушистые! А если какую дрянь творите – то это все порча, сглаз, духи! Всегда есть на что свалить, да?

– А бубен?

– Бубен был, транс был – полечили тебя! Только это не мистика. Ишь, захотел
прикрыться. Старуха, значит, на тебя порчу навела? А может, она предупредила?

– Чего ты орешь?

– А то что ты семью, сына бросил тоже старуха виновата?

– С чего ты взял? Что ты обо мне вообще…

– Да у тебя последние фотки сына двухлетней давности. Будешь мне еще
втирать…

«Ах ты ж мент, – мысленно огрызнулся Андрей и добавил сам себе: – Ага, вот
тебе братская любовь, Андрюша, – энджой!»

– А нет, – злобно продолжил Генка, – в семейных неурядицах у вас же принято
винить родителей, не так ли? Отец виноват?! Только он тебя не бросал, это ты его
бросил! – Генка обдал левую щеку Андрея фонтаном слюны.

«Давай, заплюй меня до смерти!» – смолчал Андрей и вздрогнул: Генка тыльной стороной ладони вытер ему щеку.

– Пардон.

Андрей отвернулся. Они остановились в очереди перед сужением из-за ремонта дороги.

Мелкий паренек, почти пацан, в огромной не по росту оранжевой жилетке поверх майки, махал встречным машинам: давайте уже быстрее!

Андрей покосился на замолчавшего Генку и тут же пожалел об этом.

– А знаешь, я же думал, что ты из-за меня перестал приезжать, что я пережестил, когда дрались, и вообще…

«Так вот отчего эти танцы с бубном, чувство вины, значит», – заметил про себя
Андрей.

– А увидел тебя и понял: нет, зря я себя столько лет ел… Он когда приезжал от
вас, всегда как в воду опущенный… А ты…

– Гена, хватит! – раздался спокойный голос Диогена. – Ты не прав.

Генка бросил хмурый взгляд на зеркало заднего вида над лобовым и неожиданно сдулся.

– Да знаю я, – пробормотал он уныло. – Это ж я сам себе.

Андрей размышлял над произошедшим. Чего-то в отношениях этих двоих он не смекнул.

Сейчас идеальный момент для реванша. Бить по чувству вины или сыграть в
благородство? Выбрав последнее, Андрей вытянул печальное лицо, сделал брови
«домиком» и повернулся к заднему сидению, собираясь сказать что-то типа «нет,
Геннадий прав»…

И, словно споткнувшись о взгляд Диогена, молча развернулся обратно.

«Как же тошно. Да ну вас на хрен! Тоже мне, совесть на аутсорсе».

Он вспомнил, как однажды бабуля за очередные подвиги собиралась его и Генку отлупить крапивой. Неожиданно к ним вышел Диоген и встал рядом с мальчишками. Бабуля удивилась, но, игнорируя Генкины протесты, – раз Диоген сам просит, – всыпала и ему тоже.

У Диогена почти сразу набухли жуткие волдыри.

А через пару недель все повторилось: мальчишки чего-то натворили и Диоген снова встал рядом. Бабуля глянула на него, бросила в сердцах пучок крапивы и, чертыхаясь, ушла в дом.

Генка тогда расстроился: отсутствие наказания превратило озорство в подлость.

Андрей глубоко вздохнул, снова прислушался к себе: на душе мерзко, а в груди по-прежнему непривычно живо и тепло. И совершенно нечеловеческая усталость.

Поток встречных машин прекратился, и через минуту парень в жилетке махнул им: давайте, езжайте. Поехали.

Миновали указатель «Кладбище».

– Здесь? – только Андрей успел произнести, как Генка резко дал по тормозам.

– Я уж думал, тебе вообще пох, – зло сказал он, вырулил на обочину и поехал
задом к повороту.

Андрей подошел к деревянному кресту, присел рядом на корточки.

На фотографии у отца седые волосы, глубокие морщины, спокойный усталый взгляд.

Таким он его почти не знал. В памяти отец навсегда остался красивым и сильным. Еще до болезни.

Он обхватил голову руками, силясь остановить обжигающие слезы, но рыдания прорывались глухим лаем. И ничего поделать с этим было нельзя.

Геныч подошел сзади, поднял его, потряс, как ребенка, и обнял чуть не до треска костей.

Андрей вытер рукой глаза, увидел мокрое лицо Генки. Рядом стоял Диоген,
раскачиваясь из стороны в сторону. Они побыли еще минут десять.

Когда выехали на шоссе, на Андрея снова накатило: слезы полились ручьем, и он никак не мог их остановить.

– Да, ладно, пусть текут, – Генка положил ему руку на плечо.

– Очень много впечатлений, просто очень много впечатлений, – высунул
голову над Генкиной рукой Диоген.

Андрей кивал, слезы текли.

Генка спокойно вел автомобиль. Андрей смотрел в окно, на пустые, словно
выстриженные поля.

***

Геныч притормозил у входа в аэропорт.

Они вылезли из машины, размяли ноги. Андрей успел с сожалением подумать, что мог бы, конечно, остаться еще на два дня выходных, но менять планы, напрягаться с обменом билетов показалось слишком сложным. Он посмотрел на братьев.

Диоген стоял рядом с машиной, задрав лицо к солнцу. Геныч смущенно поскреб затылок и двинулся к Андрею.

– Ну, чего, ждем вас с малым. Хотите, прямо в сентябре приезжайте, в школу ж
еще не надо?
– В школу не надо, – улыбнулся Андрей, подошел ближе и обнял Генку.

И тут же почувствовал, как их обоих сгреб в объятия Арсений.

***

Зал ожидания был типичным для провинциальных аэропортов: ряды сидений для ожидающих вдоль окна во весь холл, с другой стороны – пара кафешек и несколько магазинчиков.

Андрей увидел ее сразу: большая коробка с нарисованным паровозом, четыре красные буквы логотипа. Он подошел к прилавку.

– Здравствуйте! А в Лего – только паровоз?

– Почему же? – ответила вопросом продавщица, тряхнув начесом обесцвеченной челки, губы в красной помаде скривились в легкой усмешке «ну, какие же идиоты вокруг», – нормальная железная дорога, детская, конечно. Вам на сколько лет?

– На пять.

– Вот, она как раз до пяти, – тык хищным красным ногтем в цифры на зеленой
коробке «2-5», – но если он у вас хорошо соображает, то лучше вот эту возьмите, – она показала на большую коробку внизу.

Это вариант выглядел интереснее: на станцию въезжал современный желто-серый поезд, на платформе стояли пластиковые человечки, цифры «6-12».

Не слишком рано? Хотя как раз хорошо: можно будет вместе собирать.

– Беру, спасибо за подсказку!

– Правда, она на три тысячи дороже, – продавщица усмехнулась. – Берете?

– Беру! – с улыбкой подтвердил Андрей, прямо глядя ей в глаза.

– О-кееей, – протянула она.

Неожиданно собралась очередь. Габаритная дама, вытянув шею, прижалась к
Андрею сзади.

– Еще на голову мне залезьте, – буркнул он через плечо.

– Мужчина, ну вы ж уже отоварились, вот и шли бы себе.

И он пошел.