Капитан и верблюды

                Капитан Зарук и верблюды. 

 Однажды в субботний вечерок, после трудовой недели и очередного скандала с женой, старший смены ГАИ капитан Зарук, дабы отмыть совесть и забыться, ушёл в гараж к любимой "Копейке" и.... ПРИНЯЛ ЛИШНЕГО.
  Пил он один, сидя на диване перед зеркалом, чокаясь и беседуя с таким же грустным партнёром в зазеркалье, контролируя каждую фразу и каждый жест, поднося рюмку к зеркалу.
  Он уже знал, когда рюмки не сойдутся и виртуальный друг выпадет из зеркала — это верный знак: привет "кирпич"! Пора сворачивать… 
   Сон срубил его как-то сразу и наповал. Тело обмякло, расползлось по драному дивану и прилипло. Но он ощущал другое: он летел. В трубу. К свету!
     И там, в конце трубы разворачивалась интересная, красочная картина, какая может явиться только настоящему художнику, каким и был в глубине своей бездонной души старший смены ГАИ капитан Зарук.
    МОСКВА - ЛЮБИМАЯ СТОЛИЦА, БЛАГОУХАЛА ЦВЕТАМИ.
ТЕЧЕНИЕ ТРАНСПОРТНОГО ПОТОКА НЕ ПРЕВЫШАЛО УСТАНОВЛЕННОЙ В ГОРОДЕ МАКСИМАЛЬНОЙ СКОРОСТИ,
А УРОВЕНЬ СО2 В АТМОСФЕРЕ НЕ ПРЕВЫШАЛ НОРМУ.
    Капитан Зарук в белом парадном милицейском костюме в золотых эполетах с аксельбантами и широкополой белой шляпе шёл по Тверской. А навстречу его судьбе шла Фея, она же «Нагая пастушка» из чешского кинофильма, виденного им в СССР, в детстве в 1966 году.
  Она была в чём–то прозрачном и манящем. И   не шла, она летела на противоположной стороне улицы, мимо Елисейского гастронома, медленно отводя взгляд от ярких затоваренных колбасами и салом витрин, ветерок развевал её золотые кудри.
  Фея - безответная, несбыточная мечта жизни Капитана, была так реальна и близка. Страх и вожделение одновременно сковали тело капитана. Он боялся, что это видение сейчас исчезнет и никогда уже более не повторится. Крик отчаяния непроизвольно вырвался из груди его...
- Здеся-я-а  Я-а,- кричал Зарук, не отрывая глаз от пастушки и молил Всевышнего только об одном, чтобы картина эта не исчезла, не растворилась. Но Фея его не слышала. Он ещё раз попытался докричаться до объекта вожделения, и не услышал своего собственного голоса….
   Тогда Капитан сунул свисток в рот, дунул, и поднял золотой полосатый жезл.
   Мгновенно, на всех перекрёстках до самого Кремля, зажегся красный свет. Покраснели стены Центрального телеграфа.  Движение на Тверской замерло и Зарук шагнул на «зебру»-пешеходного перехода. «Зебра» покраснела и замигала -  Зарук ускорил шаг.
   Его вовсе не удивило, почему покраснела «Зебра» и Центральный телеграф, он думал сейчас только о ней, о Фее, и мечтал лишь об одном: поскорее перейти улицу, догнать пастушку, посадить её к себе в «Копейку», застрять у Кремля в пробке, а там, - была не была, и будь, что будет,- излить ей душу, а потом умереть с ней  в объятьях. Прямо в пробке!!!....
   Он отдавал себе отчёт, что киднеппинг — это уголовное преступление, но вернуть взад он ничего уже не мог.
 Зебра перестала мигать, он перешёл улицу и обернулся...
   Ни пробок, ни «копейки» на улице не было. Все плановые, ... запланированные грёзы и мечты капитана начали лопаться, как мыльные пузыри.  Но, о, счастье! Пастушка не исчезла.
   Вместо автомобилей по Тверской степенно двигались различные и диковинные животные, мужчины в азиатских сальвар-камис, женщины в никабах. На их фоне Фея выглядела нелепо, почти голой.
   Народу как будто прибавилось, все на улице, как прежде, спешили, но с другой скоростью. Слышались восточные наречия. Дышать стало труднее. И, почему-то, исчезли москвичи и автотранспорт?
   Страх обуял капитана и, догнав пастушку, он грубо прижал её в свои спасительные объятия, и, взглянув на кремлёвские звезды, перекрестился.
   Окинув взором улицу, и оценив ситуацию, капитан понял, что бензин в Москве кончился!
   Открыв рот, как рыба, и разминая грудь нагой Пастушки, смотрел Зарук на проезжую часть. И не узнавал её. Москва была, как будто, прежней, но что-то стало с ней не то:
   На Тверском бульваре цугом, друг за другом, спешились и ждали зелёный свет какие-то ослики с наездниками верхом. Вид наездников был не важный, бомжовый, что ли. 
- Видно, эти на Жигулях раньше ездили, - смекнул капитан.
  Ишаков догоняли арабские скакуны, унося седоков на Каменный мост и по бульвару на Калининский проспект. Зарук догадался,
- А-а-а, видать эти на «БМВ» и на «Мерсах» раньше рассекали. Тем временем большая тень накрыла капитана и Пастушку:
    Мимо «Интуриста» степенно плыли индийские слоны, неся в корзинах, закреплённых на спинах, депутатов к зданию Государственной Думы.
   
   Среди слонов и лошадей крутился какой-то человек в милицейской форме и с длинной палкой в правой руке. Зарук узнал его, это был Вертянкин. Он ловко разводил движение, пользуясь свистком, звук которого был похож на хрюкающее «тпррр!!».
   Другой звук свистка Вертянкина был похож на «ЦОБ-ЦОБЕ» — это для ишаков, - смекнул Зарук. и «ГОП-ГОП» – это для быстроногих  страусов с молодыми мажорами на их спинах, видимо, пересевших с «Корветов» и «Порше».
 Вдруг, откуда-то из-за поворота выскочил молодой лихач на очень низком ишаке. Он, подгибая колени, чтобы не касаться занавоженной мостовой, отчаянно бил осла плетью по бёдрам. Вклиниваясь между ездоками на страусах и повозками, он в шахматном порядке начал методично грубо обгонять других ишаков. В воздухе разнеслась эхом нецензурная брань. Взъерошенный ишак под седоком с виду был как будто болен желудком. Его пучило. Он издавал жуткие ревущие звуки, привлекая внимание всей улицы. Ишак тарахтел, поднимая хвост, и обдавал всех прохожих дерьмом, летящим из-под его копыт.
Зарук обернулся чтобы разглядеть нарушителя и узнал в седоке придурка Серёгу из соседнего подъезда, любителя старых  машин с оторванными глушителями и ночного дрифтинга на Патриках.
Много раз предупреждал Зарук малолетку, что, ревущие моторы, горящие покрышки и пиво доведут его до цугундера, но, как говорил поэт Лермонтов, "...богаты мы пока из колыбели ошибками отцов и поздним их умом". Отец у Серёги давно спился и помер, а ума с 1991-го года, когда он родился, так и не прибавилось.
Но если это он, Серый, смекнул Зарук, то из-под копыт ревущего "Ишака" должен повалить дым, но этого не случилось.
-Либо Ишак не прокачанный, либо это не Сергей.  Других вариантов быть не может-, смекнул капитан....

  В КАКОЙ–ТО МИГ ВСЁ ДВИЖЕНИЕ НА ТВЕРСКОЙ ЗАМЕРЛО И ЗАЗВУЧАЛИ ФАНФАРЫ.  ВСАДНИКИ СПЕШИЛИСЬ, СТАЛИ БРАТЬ ЛОШАДЕЙ, ИШАКОВ ПОД УЗДЦЫ И ОТВОДИТЬ К ОБОЧИНЕ.
КАЮРЫ С СОБАЧЬИМИ УПРЯЖКАМИ, ВОЛХВЫ В РЯСАХ С ВОЛОВЬИМИ ПОВОЗКАМИ, ТОРГОВЦЫ НА ЯКАХ - ОСТАНОВИЛОСЬ ВСЁ ДВИЖЕНИЕ.
 ВДАЛИ, СО СТОРОНЫ МАЯКОВКИ В СТОРОНУ КРЕМЛЯ, ПОД КОРОТКИЕ ПРЕДУПРЕЖДАЮЩИЕ ЗВУКИ ФАНФАР И ПИСКЛЯВЫХ ОХОТНИЧЬИХ, РАЗДИРАЮЩИХ ДУШУ, РОЖКОВ, ПОЯВИЛСЯ КОРТЕЖ ДВУГОРБЫХ ВЕРБЛЮДОВ.
 СПИНЫ И ГОРБЫ ЖИВОТНЫХ БЫЛИ ПОКРЫТЫ ЗОЛОЧЁНЫМИ ПОПОНАМИ, УВЕНЧАННЫМИ ВОСЬМИКОНЕЧНЫМИ ИМПЕРАТОРСКИМИ ЗВЁЗДАМИ.
 КОГДА ВЕРБЛЮДЫ ПРИБЛИЗИЛИСЬ, ЗАРУК ЧЁТКО РАЗГЛЯДЕЛ СИДЯЩЕГО ВЕРХОМ НА ПЕРЕДНЕМ ВЕРБЛЮДЕ САМОГО ПРЕЗИДЕНТА. ОН БЫЛ В КАЗАЧЬЕЙ БУРКЕ И В СОБОЛЬЕЙ ШАПКЕ. ЗАРУК НА МИГ ОЦЕПЕНЕЛ, ГЛЯДЯ В ГЛАЗА ПРЕЗИДЕНТУ, И ПЕРЕСТАЛ МЯТЬ ДЕВУШКУ.
САМОДЕРЖЕЦ УЛЫБНУЛСЯ КАПИТАНУ, ПЕРЕКРЕСТИЛ ЕГО И КРИКНУЛ, УДАЛЯЯСЬ:
- ТАК ДЕРЖАТЬ, КАПИТАН!
- СЛУЖУ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ, - ОТВЕТИЛ ЗАРУК, ПОДНЯВ РУКУ К ШИРОКОПОЛОЙ БЕЛОЙ ШЛЯПЕ И ПРЯЧА ЗА СПИНУ НАГУЮ ПАСТУШКУ- ФЕНЮ, КОТОРАЯ ОКАЗАЛАСЬ ПОЧЕМУ-ТО РЕЗИНОВОЙ И СТАЛА СДУВАТЬСЯ...

Зарук проснулся в холодном поту, отклеился от дивана и сел.
Мысли рвались.
 - КАК ЖЕ ЭТО?  ЧТО ЖЕ ЭТО?  БЕЗ БЕНЗИНА, НА ВЕРБЛЮДАХ, ЧИСТЫЙ ВОЗДУХ, СО-2, ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ НАРОДУ В МОСКВЕ..,  ПЛЮС МИГРАНТЫ.  И КАЖДОМУ ПО ЛОШАДИ?
ВСЁ ЭТО, КОНЕЧНО, ХОРОШО.
ОДНО ПЛОХО. ДЕРЬМА В СТОЛИЦЕ БОЛЬШЕ БУДЕТ.
ОДНОЗНАЧНО!
НЕ СПРАВИМСЯ...

1998