Сказочник и гусь

Поздний гость вскинул руку над дверью в заборе, привычно сдвинул защёлку и распахнул калитку. Похрустев снегом, Алексей Иванович Шмель со двора взбежал на крыльцо и, подобно нагулявшемуся коту, в облаке морозного пара был пущен в бревенчатый дом. За порогом остались обжигающие стужей сумерки, вспыхивающие искрами сугробы и нестерпимое одиночество. Именно оно привело гостя сюда — в знакомое жилище, где в этот вечер его ждали.

— Дядя Лёша пришёл! — обрадовался пятилетний мальчик взъерошенному человеку, который как раз снял шапку.

Гость кивнул ребёнку и веником стряхнул снег с сапог.

— Валерка! — с задором произнёс он, снимая с плеча сумку. Затем скинул дублёнку и повесил её на вешалку.

— Пулей в кровать! — мать прикрикнула на сына, примчавшегося в прихожую. Но тот поплёлся за гостем к умывальнику.

— Дядя, а читать сегодня будем?

— Обязательно, — ответил мальчику припозднившийся и вытер руки.

Малыш уже любопытствовал на пороге кухни, где вечерний посетитель устраивался за столом:

— Что читать будем?
— Сказку. Знаешь, я снова принёс много книг. Все оставлю у вас дома, — ответил Шмель. — Теперь у вас есть своя домашняя библыотэка, — добавил он и подхватил ложечкой клубнику из варенья.

Ребёнок скрылся в комнате, но слышал каждое слово щедрого гостя, в чьём большом рту исчезал сырный крекер.

— Настоящие книги лучше аудиокниг, — доносил жующий гость до мальчугана и перемигивался с его матерью.

Егоза, нырнув в кровать, ссыпал свои «почему» на бородача, сосавшего чай:

— Почему лучше?
— Потому что страницы их шуршат.
— Почему?
— Они бумажные, — и добавил: — У книг, Валера, свой удивительный запах.

Любознательный оголец с головой на подушке не замедлил спросить:

— Какой?
— Запах ткани переплёта. И нежный аромат бумаги. И дух краски. Особый запах есть у старых книг из домашней библыотэки. Они пахнут временем и теплом, — гость, кивнув хозяйке, встал из-за стола.
— Как это?
— Как? Так же, как в доме пахнет свежим хлебом, — войдя в комнату к малышу, объяснял Шмель. — Этот тонкий запах книг с годами делается гуще и насыщеннее. Его знает каждый человек, любящий много читать, проглатывая книги, как пирожки.

Хозяйка, расплываясь в улыбке, семенила за бородой:

— Лирика, честное слово!

Алексей Иванович подмигивал ребёнку и увещевал того:

— Ну-ка, укрывайся!

Но ребёнок боролся с одеялом и никак не унимался:

— А твои книги пахнут пирожками?
— Ешо как пахнут!.. Я сёгоднь возьмусь за чтение сказки «Чарли и шоколадная фабрика».
— Про шоколад?
— Узнаешь!
— Мы же смотрели фильм, Валер. Забыл? — мать с изумлением посмотрела на сына из-за спины великана, к которому ногой придвинула детский стульчик.

Ребёнок же растерянно посмотрел на гостя. Тот, тронутый сединами, был хоть и высоким, но сутулым человеком с добрым лицом. Его тёплая улыбка и нежный взгляд проницательных глаз завораживали мальчика. Сказочный великан шумно сопел и глухо басил, но этим только внушал к себе симпатию ребёнка. Добрый великан! Шмель, каждый раз, читая вслух, начинал откашливаться в свой мощный кулак с выцветшей наколкой якоря. Добряк, обыкновенно сам захваченный чтением, сучковатыми пальцами привычно теребил лоток окладистой бороды, дряблые мочки своих ушей и рассеянно почёсывал сморщенный жёлтый клубень искривлённого носа... Так было всегда, только начнёт он читать.

И сегодня сказочник, привычно улыбнувшись малышу, ласково произнёс:

— Ничего, Валера, я начну читать, а ты, если вспомнишь, остановишь меня, и мы выберем другую сказку.

Седовласый исполин, изломав ноги в коленях, как кузнечик, сел почти на пол и ссутулился у ночника в изголовье кроватки.

Через десять минут гость вернулся на кухню и охлопывал свою грудь руками, будто искал пачку сигарет в невидимых карманах свитера. Разглаживал заметные только ему изъяны джинсов, сев ближе к столу. Причёсывал ладонью волосы и не сводил глаз со спины хозяйки. А хозяйка что-то поддевала ложкой в кастрюльке.

— Уснул? — спросила мать, не повернувшись.
— На первой главе…
— Не вспомнил? — хозяйка откинула дверцу духовки.
— Не-ет.
— Спасибо, Алексей Иванович, за книги, конечно, — теперь молодая женщина что-то взбивала венчиком.
— Елениколавн, — гость, встав с места, подошёл со спины, — запоздал я сёгоднь. Шкаф собрать не получится. Ночь на дворе, да и ребёнок уснул, — начал было прощаться он.

Вздрогнув плечами, женщина порывисто обернулась. В мягком круге света под абажуром застыли двое: молодая блондинка двадцати пяти лет в длинном фланелевом халате с цветочным узором, и гость средних лет — в плотном свитере болотного оттенка с высоким воротом.

Блондинка была весьма недурна собой — лицо красивое, фигура миниатюрная. Даже её морская свинка, заговори она, обрисовала бы хозяйку одним словом: «Класс!» В женщине цвела молодость и кипели тайные страсти. Чёлка аккуратно обрамляла лоб, а тонкие брови изящно изгибались над сияющими изумрудами глаз. Игольчатые ресницы трепетно дрожали. Нос украшала та самая изящная горбинка, которой могла бы позавидовать любая гречанка. Губы над утончённым подбородком шевелились, тая в себе ненасытную чувственность. Елена Николаевна Спасибко не отличалась высоким ростом, но именно эта особенность пробуждала влечение у некоторых мужчин — они видели в ней старшеклассницу и тонули в плену собственных эротических фантазий. Нынешний же гость фантазёром не был.

— Я ценю, Алексей Иванович, ваше внимание, — с нескрываемой теплотой в голосе произнесла женщина. Она слегка откинулась назад и, упираясь ладонями в столешницу, продолжила: — Правда, очень мило, что вы занимаетесь с мальчиком. С библиотекой, конечно, вы погорячились.

Человек со шрамом над верхней губой прогнусавил:

— Ничего не хочу слушать, Елена. Я обещал вам собрать книжный шкаф.

Они заговорили одновременно, перебивая друг друга:

— Столько книг у нас только в Тольятти было…
— …Соберу шкафчёк…
— До рождения сына я жила в доме родителей мужа…
— …Дело пустяковое. Жаль, что время позднее…
— А здесь, в Чемодурово, мы ещё не обжились…
— …Я должо́н был прийти в полшестого…

И так же синхронно умолкли.

Алексею Ивановичу стало казаться, что он снова правильно понимает женщину, с которой его свёл случай — эпизод, связанный с помощью по хозяйству. Эти ситуации повторялись, а общение, перестав ограничиваться домашними делами, становилось всё теснее. Во дворе Алексей Иванович пилил и колол дрова, красил забор, мастерил будку для собаки, которую ещё предстояло купить. Но прежде Шмель никогда не замечал ни нервозности, ни странного трепета в телодвижениях Спасибко — даже когда они оставались наедине.

Но сегодня Елена Николаевна прошептала:

— Я предлагаю вам остаться у меня до утра, — и острым взглядом снизу вверх полоснула гостя.

А тот опешил. Не найдя слов в ответ на предложение, Алексей Иванович лишь беспомощно улыбнулся, погрузившись в странную задумчивость. Он отступил на шаг, словно отстраняясь от всего вокруг, и, осторожно приблизившись к столу, опустился на табурет. Застыл, втянув голову в плечи, — точно оглушённый голубь.

Хозяйка, приметив болезненную растерянность гостя, заторопилась словами:

— Вы хороший человек, и я вас уважаю. Правду говорю: мне приятно ваше внимание, — она скосила влажные глаза на человека за столом.
— Спасибо, — тихо произнёс тот.
— Действительно, Алексей Иванович, вы очень добрый, внимательный, — женщина кончиком языка коснулась накрашенных губ.
— Ну, скажете… — протянул гость, только сейчас заметивший лёгкий макияж на её лице.
— А вы ведь мало что обо мне знаете.
— Того, что знаю, — вполне хватает.
— А я знаю о вас, что вы — наш друг. Это правда, — женщина ослабила пояс халата, — но оставить у себя… — она выдержала паузу после «себя» и продолжила: — все ваши книги, видно, суждено. Вы и так уже перетаскали к нам всю свою библиотеку. Вот и сегодня ещё принесли. Так нельзя, мне неловко.

Она засучила рукава халата по локти. На изящном предплечье замер вытатуированный тритон.

— Чепуха! Книги должны быть в каждом доме. Это мой вам с Валеркой подарок, — басил Шмель, разглядывая затейливую татуировку. — И если я вам друг, как вы сказали, то по-дружески прошу, Лена: оставьте книги у себя. Да и книжный шкаф я почти собрал.

Помолчали, прислушиваясь к клокотанию кипящей воды в чайнике. Вдруг гость резко встал — словно подпрыгнул от внезапного озарения. В этот миг он связал воедино все женские уловки: сладкое томление, лёгкий макияж и нежность чарующих слов.

— Куда же вы, упрямый человек, засобирались так поздно? — забеспокоилась Елена. Она шагнула вперёд, и рукава халата скользнули вниз, прикрыв запястья.
— Дойду как-нибудь. Нечего было в сумерки гостеваться, — пробубнил Шмель и сорвал с вешалки дублёнку, едва не ударившись головой о светильник под потолком прихожей.

Спасибко затрепетала:

— На часах ещё и одиннадцати нет! — а затем, чуть помедлив: — Боже, как здесь жарко… у плиты, — и на миг выбежала из кухни.

Вскоре она вернулась: сменив халат, впорхнула в прихожую в приподнятом настроении.

— Валерка спит, как суслик!

Они бессмысленно улыбнулись и посмотрели друг другу в глаза. Елена Николаевна, приблизившись вплотную, страстно прошептала:

— Ночь-то какая лунная! — она взяла гостя за руку и мягко повела в кухню.

Теперь на ней был другой халат — лёгкий, без цветочного узора: ни роз, ни стеблей с листьями. Хозяйка словно светилась в небесной лазури ситца, но поздний визитёр не обратил на это никакого внимания.

— Слушайте, Алексей, — настаивала Елена, — я могу постелить вам в угловой комнате. Буржуйку натопим, принесу два одеяла и две подушки.

Шмель обомлел. В один вечер оторопь взяла его уже дважды.

— Не хотите?! — участливо произнесла Спасибко. — Так знайте: я вас не отпущу, не накормив. Что такое чай с вареньем? Будем ужинать, я приготовила гуся!

Сердце Алексея Ивановича билось ровно. Интуиция, всегда помогавшая ему в жизни, сейчас словно притупилась. Совесть его ни в чём не упрекала. Гость неловко вернулся на прежнее место и снял шапку.

Над чашками и тарелками завязался неторопливый разговор. Ликёр и водка за поздней трапезой помогали общению.

— Как Серёжка пропал, так я с Валеркой решила остаться здесь. Дом в Тольятти давно продан — куда же мне ехать? Мы с сыном теперь совсем одни: без дедушек-бабушек, без какой-либо родни… Сергей пропал без вести три года назад. Валерка тогда ещё плохо говорил…

— Предлагаю перейти на «ты», — вставил гость, заметно захмелевший от водки.

Женщина кивнула и продолжила:

— Муж служил матросом на контейнеровозе. Судно ходило под панамским флагом. Серёжка полсвета обошёл — где он только не бывал!.. Неожиданно пропал. Ни телефонных сообщений, ни звонков — мобильник молчал. Только через пару месяцев мне удалось дозвониться до кого-то из управляющих той компанией. Мне сказали, что муж сошёл на берег в ЮАР, в Дурбане, но обратно на борт не поднялся. Судно ушло без него — и с тех пор о муже ничего не известно.

Рассказ о сгинувшем матросе взял за́ душу Шмеля. Он в молодости служил во флоте.

— Я, Елениколавн, сам в прошлом моряк-подводник.
— А я всегда думала, что ты — глубокий человек.
— С мужем твоим беда приключилась, не иначе.
— Да, потух как вулкан, от которого теперь ни слуху ни духу, — вдова повела плечами.

Снова выпили. Крякнув после водки, задумчиво помолчали. В тишине отчётливо слышалось тиканье часов и певучее потрескивание дров в печи.

— Сказать по правде, о замужестве я не помышляю. И встречаться ни с кем не хочу. Ты, Алексей Иванович — первый из мужчин, кого я впустила в дом. Электрик и водопроводчик не в счёт! Но вот участковый педиатр — это, Лёша, другое. Наверняка слышал от кого-нибудь в нашем посёлке! Бабы — народ болтливый. А компьютерный мастер? Это всё было несерьёзно, — с толикой вины в голосе говорила Лена о том, о чём её не спрашивал гость. — А ты — редкий человек. Доброй души человек, да-да. И потом, ты старше меня лет на двадцать-двадцать пять?.. «Не прыткий же он кобелёк», — подумала тогда и не ошиблась в тебе.
— Да, ох уж…
— Ты — мужчина что надо.

Сердце гостя ёкнуло, когда хозяйка придвинулась ближе.

— Ты прекрасный человек! — воскликнула она. — Нам с Валеркой конфеты с фруктами носил… Я-то экономлю, не всегда сыночка сладеньким побаловать могу — зарплата медсестры, сам понимаешь… На этого гуся, — она ткнула вилкой в жаркое, — премию потратила, да. А позавчера — вон! — мешок картошки привёз, дрова, книги… Да, книги дарили. Я всё отказывалась — раз, другой… А обложки-то какие! Я их ещё не читала. Вы очень добры. Ах, никак не привыкну к этому «ты»… Да, ты был настойчив и взял меня… заботой, вот. И я… сдалась, — последнее слово она произнесла протяжно, шаловливо глянув на Шмеля.
— Чепуха, — прогудел Шмель, лишь чаще поглядывая на дублёнку в прихожей.
— В комнате — гора книг. Они все детские?.. Да, я не замечала в тебе мужского интереса ко мне. Стала тебе доверять и теперь... боюсь потерять, — Леночка закусила нижнюю губу, оттопырив верхнюю. — Но я… ждала мужа. Жду его, — добавила она через секунду. — Я надеюсь, что он вернётся. Ты с ним легко сдружился бы!
— Спасибо за откровенность, Лена. И за правду, — чуть заплетающимся языком произнёс Алексей Иванович. Он то и дело поправлял руки на острых коленях под скрипучим столом.

Иногда он вовсе засовывал ладони под бёдра, садился на руки и слегка пружинил ногами. Временами всё же вынимал руки из-под себя, успокаивал подрагивающие ноги и клал костлявые кисти на стол.

Помолчали. Тишину наполняло напряжённое предчувствие того ключевого момента, которого Алексей Шмель сторонился все последние годы. Чтобы рассеять тревожные мысли, он пультом включил телевизор. В ту минуту с экрана рекламный ролик обещал зрителям «вкусный сыр из молока счастливых коров».

Выпили ещё по напёрстку, отчего женские томные вздохи лишь участились. На лице Спасибко вспыхнул румянец.

Гость, скосив глаза на подоконник и отодвинувшись к стене, вдруг произнёс:

— Уметь врать иногда полезно, — он имел в виду рекламу «вкусного сыра», — но безыскусное враньё покупателю только вредит.

Шмель хотел разговором сгладить усилившуюся напряжённость.

— Алексей Иванович, не поняла, ты о чём? — удивилась Елена.
— Я говорю о коровах и несчастных телятах.
— При чём здесь коровы и телята? И почему телята несчастные?
— Потому что человек безжалостен к одомашненной животине…

В этот момент Алексей Иванович испытал острый позыв к просвещению вдовы. Женское тело было доступно как гусятница, и оно дышало жаром, но не могло быть заключено в мужские объятия в силу одной серьёзной причины, известной лишь гостю. Ум пылкой женщины занимал седовласого визитёра теперь куда больше, чем её огненная плоть. К тому же, когда-то Алексей Иванович преподавал в зоотехническом колледже.

И знаток животноводства загрохотал в ночи, дирижируя вилкой в левой руке:

— Коров мне искренне жаль. Всё по порядку. Раз! — сказав «раз», Шмель вдавил правый мизинец в ладонь. — Тёлки — это нерожавшие особи. Молоко они начинают давать после первого отёла, и каждая недойная тёлка становится дойной коровой.
— Опаньки! — игриво отозвалась невольная курсистка.
— Два! — лектор вмял в ладонь и безымянный палец. — Секреция молока в вымени дойных коров… — Шмель невольно скосил взгляд на женский бюст в голубизне ситца.
— Хочешь грудку? Кушай!
— …начинается незадолго до их повторного отёла, чтобы телёнок мог кормиться сразу после рождения.
— О-очень интересно, — протянула Елена с едва заметной усмешкой, неторопливо извлекая пальчиками чернослив.
— Тут важный мо́мент. Корова после отёла продолжает давать молоко около года. Это период лактации, в течение которого скотину доят. Потому животный и зовётся дойным.
— Как дойная корова. Слышала, слышала!
— В продолжение лактации надои понемногу снижаются, — тут Шмель произвёл мысленные вычисления, закрыв глаза и пошевелив губами, — и через трыста днёв могут упасть аж до пятидесяти про́центов от изначального объёма.
— А в чём безжалостность людей? — лицо Спасибко на пару мгновений стало строгим.
— В том, каким образом человек получает молоко! Ведь чтобы увеличить удой, ему приходится лишать материнского молока несчастных телят. Самих же коров беспощадно выдаивают, — расходился Шмель, теперь видевший в Леночке не женщину, а студентку. Он быстро забыл о желании сбежать.

А «студентка» недоумённо хлопала глазами и волновалась. Её восклицания «подумать только!» и «надо же!» беспрерывно слетали с трепетных уст.

— И вот вам — тры! — Шмель, словно гвоздь, вбил в кисть средний палец. — Чтобы коровы давали молоко постоянно, их искусственно оплодотворяют с целью возобновления лактации. В промышленных ма́сштабах всё выглядит ужасающе: сотни тысяч коров систематически осеменяют, для чего и применяют сосуд Дьюара.
— А что это за тара?
— Ёмкость для хранения бычьего семени.
— Понимаю, понимаю. Одному быку не осилить сотни тысяч коров.

Лектор запальчиво продолжал:

— Тры, говорю! Все свои пять лет бурёнки проводят в беременностя́х. Без отпусков! Тебе понравилось бы такое, Леночка? — в голосе Алексея Ивановича зазвучал менторский тон.

Шмель облизал вилку, осёкся на предательском словечке «Леночка» и рассердился на себя. Ему хотелось оставаться строгим преподавателем.

— Без отпусков я не согласна работать! — прыснула игривая вдова.
— Слухай в ухо, чотыря! Из тёлочек вырастают молочные коровы…
— Понятно, что не быки…
— …и с ними вновь повторяют ту же процедуру: беременность по расписанию, отёл и выдаивание до последней капли! — эмоционально произнёс Шмель.
— А что с бычка-а-ми?
— О, с ними всё куда печальнее! Вот и пять, — рассказчик потряс кулаком перед лицом женщины. — Их держат в тесных клетушках обездвиженными. Усиленно выкармливают, чтобы набравшего вес телёнка отправить на бойню. Телята не видят своих матерей, получая жалкое количество сцеженного коровьего молока. Их быстро переводят на белково-растительные корма.
— Какой кошмар! — Леночка оживлённо теребила серебряные рюши короткого халатика. — Надо бы в ООН написать. Петицию!

Рассказчик, прежде не заметивший, когда именно и каким волшебством фланелевая вдова обратилась ситцевой, теперь видел, что цветы растворились в воздушной лазури. За рюмкой у него не было времени задаться вопросом: когда же ножки хозяйки оделись в ажурные чулочки, и почему его взору теперь всё чаще открывалась татуировка на бедре?

Сбавив обороты и отложив вилку, он спокойнее произнёс:

— Главное, чтобы бычки были обездвижены. То есть не ходили, не стояли, а круглосуточно лежали в кувеза́х, — подбирал слова лектор и ронял на столешницу могучий кулак, старательно отводя взгляд от львиной морды на бедре собеседницы.
— Зачем так жестоко?! — в интонацию Спасибко вернулась игривость, а глаза обрели прежний прищур, манящий в гибельные глубины страсти. Опомнившись, хозяйка ещё ближе придвинулась к Шмелю, облокотилась и пристроила щёку на ладонь. Халатик её словно невзначай приоткрылся.
— Затем лишь, — Алексей Иванович вместе с табуретом сместился к краю стола, и вновь его руки скользнули под стол, легли на колени. — Чтобы, откормив, отправить их на убой! Это та правда, которую не каждый знает — и о которой знать, пожалуй, никто не хочет.
— Ой! — Елена кончиком языка коснулась верхней губы. — А давай-ка ещё выпьем, Лёшка?
— Мне достаточно, благодарю тебя, — отказался Шмель. Но, остудив пыл, хрипловато завершил лекцию: — Мясо бычков нежное оттого, что мышцы их конечностей остаются слабыми и впоследствии совсем лишены сухожилий, — он снова сел на свои ладони.
— Ай-ай-ай, какой ужас…

Шмель, ссутулившись, уныло бубнил себе под нос:

— Нежная телятина пользуется спросом у потребителёв.
— Телята, телят, телятам, телятами, — просклоняла томная хозяюшка и, сказав: «Как всё это ужасно», — положила свою кисть на покатое плечо гостя.
— Мне необходимо сказать тебе ещё кое-что, Елениколавн, — решился гость, не найдя в себе сил терпеть натиск хозяйки и не видя места для дальнейшего отступления. Хоть он изрядно опьянел, но членораздельно произнёс: — Я должо́н сказать…
— Да, Лёша, что? — влажные глаза красавицы лихорадочно заблестели.
— У меня… это! — слово «это» он произнёс утробным голосом. — И это, — здесь гость снова драматично сгустил бас, — развилось у меня десять лет назад после травмы… Так что я — настоящий старик. Конечно, ещё можно завести дизель, но… — замялся он, — мне нужно привыкнуть к человеку… К женщине... Чтобы шно́ркель поднялся как надо, нужна обстановка, как на перископной глубине — чтобы всё было тихо-мирно.
— А у меня не мир? Полная тишь! Ребёнок давно спит. Доставай перископ!
— Простите, — рывком перешёл на «вы» Шмель, — я должо́н был прийти днём… Я подал вам надежду… Глупо всё! Не следовало к вам ходить. Не нужно было ничего предпринимать, — торопливо сыпал словами робкий Алексей Иванович.
— Поцелуй же меня, матрос Чижик!
— Чижик не был подводником…
— Взойди из глубин. Вспень волну, подводник!
— Пойду… Может, книжный шкаф соберу.
— Валерка проснётся… Иваныч, не убегай! — вдруг оголилось женское плечико, и заплясало каре. Под воздушным ситцем едва заметно волновалась грудь Леночки; хозяйка словно не замечала смущения немолодого гостя.
— Прощайте! — вскрикнул он.
— Обними меня, глупый старичок!

Гость упал с табурета, перед этим накренившись на нём так, что тот удерживал Шмеля лишь на двух ножках. Вскочив с пола, он ринулся в коридор.

Глаза Леночки, словно сквозь дымку, следили за каждым резким движением одевающегося мужчины. Вот Алексей Иванович снова схватил дублёнку с вешалки и ударился головой о полку. Там же, в прихожей, он нацепил шапку-ушанку и поспешно втиснулся в сапоги, не успев застегнуть их на молнию. Ещё раз со звоном качнулся подвесной светильник. И, дважды чертыхнувшись, Шмель наконец повернул ключ в дверном замке.

— Не поняла, ты куда?!
— До свидания, Елениколавн!
— Ты серьёзно? В чём дело? — её щека оставалась на ладони.
— Во времени дело!
— Завтра выходной. Время… — выпрямившись, она взглянула на часы. — Час ночи.
— А у меня — полшестого! Что тут непонятного?! — донеслось из прихожей.

Женщина начала преображаться в свете внутреннего озарения: прищур сменился спокойным взглядом, рот приоткрылся в лёгком удивлении.

А гость говорил:

— Простите меня, Елениколавн, — он на минуту появился в дверном проёме кухни, накинув дублёнку на одно плечо, — я не знаю, зачем ходил к вам. Скрасить одиночество? Проклятое одиночество… Вновь почувствовать себя молодым? Я не молод, увы. Вы приняли мои визиты за ухаживания, но я не подкатывал к вам, а лишь помогал с вашим сынишкой. Бывал у вас просто как сосед… Простите меня, — поспешно говорил гость. — Я обязательно соберу вам книжный шкаф… позже, — сказал он и выскочил за порог.

Ночь, словно пучина, вобрала в себя Алексея Шмеля с его сумкой на плече. Под ногами ритмично заскрипел снег. Стужа набросилась на путника, как истосковавшаяся по хозяину собака, и принялась докрасна вылизывать впалые щёки над седой бородой.

— Ба! — тихо произнесла Елена Николаевна, оставшись за кухонным столом. — Поговорили, гуся поели. М-да. Всё, милая, хватит приключений на сегодня. Быстро в кровать, пока ноги держат.

Она встала из-за стола и прошлась по кухне. И вдруг ей стало жалко себя — так же, как и сынишку, проснувшегося от громкого разговора. С живым сочувствием она теперь думала о сбежавшем Алексее Ивановиче, который годился ей в отцы. Но больше самой себя в эту ночь ей было жалко лишь несчастных молочных телят и дойных коров.