Сказочник и гусь
— Дядя Лёша пришёл! — обрадовался пятилетний мальчик человеку, который как раз снимал шапку.
Шмель кивнул ребёнку и веником стряхнул снег с сапог.
— Валерка! — с задором произнёс он, снимая с плеча сумку. Скинул дублёнку, повесил на крюк.
— Пулей в кровать! — прикрикнула на сына мать, примчавшаяся в прихожую.
Но мальчик поплёлся за гостем к умывальнику.
— Дядя, а читать сегодня будем?
— Обязательно, — ответил Шмель и вытер руки.
Малыш уже любопытствовал с порога кухни, где вечерний гость устраивался за столом:
— Что читать будем?
— Сказку. Я снова принёс книг — и все оставлю у вас, — Шмель подцепил ложечкой клубнику из варенья. — Теперь у вас есть своя домашняя библиотека. Настоящие книги лучше аудиокниг, — добавил он, жуя крекер.
Ребёнок скрылся в комнате, но слышал каждое слово.
— Почему лучше? — донёсся из темноты его голос.
— Потому что страницы шуршат. И у книг, Валера, свой запах. Запах ткани переплёта, дух краски. Старые книги пахнут временем и теплом — как в доме пахнет свежим хлебом и пирогами.
Хозяйка, расплываясь в улыбке, семенила за гостем.
— Лирика, честное слово!
— Ну-ка, укрывайся! — подмигнул ребёнку Шмель, входя в комнату.
Но тот боролся с одеялом и не унимался:
— А твои книги пахнут пирогами?
— Ещё как пахнут! Я сегодня возьмусь за «Чарли и шоколадную фабрику».
— Про шоколад?
— Узнаешь!
— Мы же смотрели фильм, Валер. Забыл? — мать с изумлением выглянула из-за спины великана, к которому ногой придвинула детский стульчик.
Ребёнок растерянно посмотрел на гостя. Тот был высоким, но сутулым человеком с добрым лицом и шрамом над верхней губой. Его тёплая улыбка и внимательный взгляд завораживали мальчика. Шмель, каждый раз читая вслух, начинал откашливаться в свой мощный кулак с выцветшей наколкой якоря, теребить прядь окладистой бороды и рассеянно почёсывать сморщенный кончик искривлённого носа.
И сегодня сказочник, привычно улыбнувшись малышу, ласково произнёс:
— Ничего, Валера. Начну читать, а ты, если вспомнишь, останови меня — выберем другую сказку.
Седовласый исполин сел почти на пол, втянув длинные ноги под себя, и ссутулился у ночника в изголовье кроватки.
Через десять минут гость вернулся на кухню и принялся хлопать себя по груди — будто искал пачку сигарет в невидимых карманах свитера. Бросил затею, причесал ладонью волосы и уставился на спину хозяйки. А хозяйка что-то поддевала ложкой в кастрюльке.
— Уснул? — спросила она, не повернувшись.
— На первой главе.
— Не вспомнил?
— Нет.
— Спасибо, Алексей Иванович, за книги. Хотя с библиотекой вы погорячились.
— Ничего не хочу слушать, Елена. Я обещал собрать книжный шкаф.
Они заговорили одновременно, перебивая друг друга:
— Столько книг у нас только в Тольятти было…
— …Соберу шкаф…
— До рождения сына я жила в доме родителей мужа…
— …Дело пустяковое. Жаль, что время позднее…
— А здесь, в Чемодурово, мы ещё не обжились…
— …Я должен был прийти засветло…
И так же синхронно умолкли.
Алексею Ивановичу казалось, что он правильно понимает женщину, с которой его свёл случай. Эпизоды помощи повторялись: во дворе Шмель пилил и колол дрова, красил забор, мастерил будку для собаки, которую ещё предстояло купить. Но прежде он никогда не замечал в движениях соседки ни нервозности, ни странного трепета — даже когда они оставались наедине.
Сегодня она прошептала:
— Я предлагаю вам остаться у меня до утра.
И полоснула гостя острым взглядом снизу вверх.
А тот опешил. Не найдя слов, Алексей Иванович лишь беспомощно улыбнулся и опустился на табурет. Застыл, втянув голову в плечи, — точно оглушённый голубь.
Хозяйка приметила его растерянность и заторопилась:
— Вы хороший человек, и я вас уважаю. Мне приятно ваше внимание. А вы ведь мало что обо мне знаете.
— Того, что знаю, — вполне хватает.
— А я знаю о вас, что вы — наш друг. Это правда. Но оставить у себя… все ваши книги, видно, суждено. Вы и так уже перетаскали к нам всю свою библиотеку. Вот и сегодня ещё принесли. Так нельзя, мне неловко.
Она засучила рукава халата по локти. На изящном предплечье замер цветной тритон.
— Чепуха! Книги должны быть в каждом доме. Это мой вам с Валеркой подарок, — басил Шмель, разглядывая татуировку. — И если я вам друг, то по-дружески прошу, Лена: оставьте книги у себя. Да и шкаф я позавчера почти закончил собирать.
Помолчали, прислушиваясь к клокотанию чайника. Тут гость резко встал. Его взгляд скользнул по чуть тронутым помадой губам миловидной женщины, обоняние задержалось на облачке духов, которое ещё витало в воздухе. Шмель тут же метнулся к двери.
— Куда же вы засобирались так поздно? — забеспокоилась Елена.
— Домой. Нечего было в сумерки гостеваться, — пробубнил Шмель и сорвал с вешалки дублёнку.
— На часах ещё и одиннадцати нет! — Спасибко затрепетала. Потом чуть помедлила: — Боже, как здесь жарко… у плиты, — и на миг выбежала из кухни.
Вскоре она вернулась: сменив халат, впорхнула в прихожую в приподнятом настроении.
— Валерка спит, как суслик!
Они неловко улыбнулись и посмотрели друг другу в глаза. Елена Николаевна приблизилась вплотную и прошептала:
— Ночь-то какая лунная!
Она взяла гостя за руку и мягко повела в кухню. Теперь на ней был лёгкий халат, без цветочного узора: ни роз, ни стеблей. Но Шмель смотрел в сторону — на тёмное окно, где отражался абажур.
— Слушайте, Алексей, — настаивала Елена. — Я могу постелить вам в угловой комнате. Буржуйку натопим, принесу два одеяла и две подушки.
Шмель обомлел. Второй раз за вечер.
— Не хотите? — участливо спросила Спасибко. — Так знайте: я вас не отпущу, не накормив. Чай с вареньем — это не ужин. Я гуся приготовила.
Гость неловко вернулся на прежнее место, оставив шапку в прихожей.
Над чашками и тарелками завязался неспешный разговор; водка делала его ещё неторопливее.
— После того как Серёжка пропал, я с Валеркой осталась здесь. Дом в Тольятти давно продан — куда мне ехать? Мы с сыном совсем одни: без дедушек, без бабушек, без какой-либо родни…
Она замолчала. Шмель разглядывал её серёжки.
— Сергей пропал без вести три года назад. Матросом на контейнеровозе ходил, под панамским флагом. Полсвета обошёл. А потом — раз: ни звонка, ни сообщения. Мобильник молчал. Через пару месяцев я дозвонилась до кого-то из управляющих той компанией. Сказали: сошёл на берег в Дурбане и обратно на борт не поднялся. Судно ушло без него. С тех пор — ничего.
— Елена Николаевна, перейдём на «ты».
— С удовольствием.
— Я сам в прошлом моряк-подводник, — тихо сказал Шмель.
— А я всегда думала, что ты — глубокий человек.
— С мужем твоим беда приключилась, не иначе.
— Да. Потух, как вулкан: ни слуху ни духу, — вдова повела плечами.
Снова выпили. Крякнув после водки, помолчали. В тишине тикали часы и потрескивали дрова в печи.
— Скажу по правде: о замужестве я не помышляю. И встречаться ни с кем не хочу. Ты — первый из мужчин, кого я впустила в дом. Электрик и водопроводчик не в счёт! А вот участковый педиатр… нет, это всё было несерьёзно, — говорила Спасибко, будто оправдываясь, хотя никто её ни о чём не спрашивал. — А ты — редкий человек. Доброй души. И постарше меня лет на двадцать. Я ведь тебя присмотрела, Лёша. Ещё тогда, на остановке.
— М-да…
— Ты нам с Валеркой конфеты носил, а я-то экономлю — зарплата медсестры, сам понимаешь. На этого гуся премию потратила, — она ткнула вилкой в жаркое. — А позавчера — мешок картошки, дрова, книги… Я всё отказывалась, раз, другой… Обложки-то какие! Я их ещё не читала… Ты был настойчив и взял меня… заботой. И я сдалась, — последнее слово она произнесла протяжно, чуть опустив ресницы.
— Чепуха, — прогудел Шмель, чаще поглядывая на дублёнку в прихожей.
— В комнате гора книг. Они все детские?.. Да. Я не замечала в тебе мужского интереса ко мне. Стала тебе доверять и теперь боюсь потерять. Но я ждала мужа. Жду его, — поправилась она через секунду. — Надеюсь, он вернётся. Ты бы с ним легко сдружился!
— Спасибо за откровенность, Лена. И за правду, — чуть заплетающимся языком произнёс Алексей Иванович, поправляя руки на острых коленях под скрипучим столом.
Помолчали. Шмель, чтобы занять руки, пультом включил телевизор: рекламный ролик обещал зрителям «вкусный сыр из молока счастливых коров».
Выпили ещё по напёрстку; на лице Спасибко вспыхнул румянец.
Гость отодвинулся к краю стола и вдруг произнёс:
— Врать иногда полезно. Но безыскусное враньё покупателю только вредит.
— Ты о чём? — удивилась Елена.
— О коровах и несчастных телятах.
— При чём тут коровы? И почему телята несчастные?
— Потому что человек безжалостен к одомашненной животине, — и, вспомнив годы преподавания в зоотехническом колледже, Шмель заговорил громко, дирижируя вилкой в левой руке: — Всё по порядку. Раз! — он вдавил правый мизинец в ладонь. — Чтобы увеличить надои, человеку приходится лишать телят материнского молока. Самих же коров беспощадно выдаивают.
— Какой кошмар! Что творится! — Елена теребила край халатика. — Надо бы в ООН написать. Петицию!.. А ты кушай, кушай.
— Два! — лектор вмял в ладонь безымянный палец. — Чтобы коровы давали молоко постоянно, их искусственно оплодотворяют, возобновляя лактацию. В промышленных масштабах для этого применяют сосуд Дьюара.
— А что это за тара? — улыбаясь, Елена пальцами извлекала чернослив.
— Ёмкость для хранения бычьего семени, — с серьёзным лицом ответил Шмель.
— Понимаю, понимаю. Одному быку не осилить сотни тысяч коров.
— Три! — Шмель вбил в кисть средний палец, словно гвоздь. — Все свои пять лет бурёнки проводят в беременностях. Без отпусков! Тебе понравилось бы такое, Леночка?
— Без отпусков я не согласна работать! — прыснула вдова.
Шмель осёкся на слове «Леночка» и рассердился на себя: ему хотелось оставаться строгим преподавателем.
— Четыре! С бычками всё куда печальнее. Их держат обездвиженными в тесных клетушках, усиленно выкармливая смесями, чтобы набравшего вес телёнка отправить на бойню. Телята не видят своих матерей, получая жалкие капли сцеженного молока. И мясо их нежно оттого, что мышцы почти не работают — нет нагрузки. Нежную телятину любит потребитель.
— Телята, телят, телятам, телятами, — просклоняла Елена и, сказав: «Как всё это ужасно», — положила свою кисть на его плечо.
— Мне необходимо сказать тебе ещё кое-что, — решился гость, не видя места для отступления. Хоть Шмель изрядно опьянел, но членораздельно произнёс: — У меня… это, — голос у него вдруг сел, стал глухим, почти не своим. Он опустил глаза и выдавил: — Это развилось десять лет назад, после травмы. Так что я — настоящий старик. Дизель ещё можно завести, конечно, но мне нужно привыкнуть к человеку. К женщине. Чтобы шноркель поднялся как надо, нужна обстановка, как на перископной глубине: чтобы всё тихо-мирно было.
— А у меня не мир, что ли? Полная тишь! Ребёнок давно спит.
— Простите, — рывком перешёл на «вы» Шмель. — Мне следовало прийти днём. Я подал вам надежду. Глупо всё!
— Поцелуй же меня, подводник.
— Пойду… Может, книжный шкаф соберу.
— Иваныч, не убегай! Валерка проснётся… — она чуть сдвинула халат с одного плеча. Под ситцем едва заметно волновалась грудь; Спасибко словно не замечала смущения немолодого гостя.
— Прощайте! — вскрикнул он.
— Обними меня, наконец!
Гость упал с табурета, вскочил с пола и ринулся в коридор. Схватил дублёнку, ударился головой о полку, нацепил шапку-ушанку, втиснулся в сапоги, не застегнув молнии. Со звоном качнулся подвесной светильник — Шмель чертыхнулся и повернул ключ в замке.
— Не поняла, ты куда?!
— Простите, Елена Николаевна. Я обманул ваши ожидания. А шкаф соберу — на следующей неделе, — донеслось из прихожей.
— Ты серьёзно? В чём дело? — её щека оставалась на ладони.
— Во времени дело!
— Завтра выходной. Время… — выпрямившись, Елена взглянула на часы. — Час ночи.
— А у меня почти всегда — полшестого! — глухо отозвались из-за двери.
Спасибко ещё секунду смотрела на часы. Потом на дверь. Открыла рот — сказать было уже некому. Снаружи скрипнул снег. Шаги стихли за калиткой.
— Ба! — тихо произнесла Елена Николаевна, оставшись за кухонным столом. — Поговорили, гуся поели… Быстро в кровать, пока ноги держат.
Она встала и прошлась по кухне. И вдруг ей стало жалко себя — так же, как и сынишку, проснувшегося от громкого разговора. С живым сочувствием она думала теперь о сбежавшем Алексее Ивановиче, который годился ей в отцы. Но больше самой себя, больше сына и сбежавшего гостя ей в эту ночь было жалко несчастных молочных телят и дойных коров.
Свидетельство о публикации №223120200752