Случайный господин. Глава 1

                Claude Debussy - Beau soir


                1.



– Вот, скорее, скорее посмотрите, Сергей Всеволодович! Вот оно спряталось где!

– Что такое? Что спряталось, Мария Филипповна?

– Ну какой же вы непонятливый! Ну что же вы? Сердце, сердце лета – попугай, туман, конфетти и брызги шампанского на опушке.

– Какая же вы еще фантазерка, Мария Филипповна!

– Ну неужели не видите? Оно вот! Все из изумрудов! Смотрите!

– Э-хе-хе-хе-хе!

– Ну что вы... Пыхтите... Как самовар с медною трубою... Эх вы... Тише. Еще и лодку перевернете.

Мария Филипповна подобрала полы длинного платья и заложив руки лодочкой между колен, немного наклонилась к воде. Туман клоками поднимался возле самого деревянного борта. Теплая вода была в этот час словно старое, нечищеное зеркало; странные отражения гуляли по нем; тайны глядели из его глубин; со дна поднимались пузыри, пускаемые крупной, желтобокой рыбой.

– Как загадочно в этот час, – сказала Мария Филипповна глядя на воду, – почти как во сне. А вам снятся сны Сергей Всеволодович? А что это вы так покраснели? Что вы видели?

– Ровным счетом ничего Мария Филипповна, помимо печки, русской печки с тараканами. Да еще какой-то коричневой рогожи на заднем фоне. Хотел бы, но, увы! Жизнь наша теперешняя этого не позволит. Все скучно в ней, все просто..., а иногда и глупо...

– Так вы непременно сопротивляйтесь!

Сергей Всеволодович промолчал. Он улыбаясь, как-то рассеянно посмотрел на свою спутницу и отвел взгляд в сторону. Принялся глядеть в даль, в разливы реки.

– Мне часто видится остров, вот здесь на реке, может я такая глупая и забыла..., но я думаю, что это сон. Остров заросший, так, что и не пройти. Изумрудный. Необитаемый. Все птицы кругом, да из невиданных! Вот так щелкает и в кустах шуршит. Страшновато. А в самой гуще – белоснежные камни-развалины. Бывшая крепость болотниковских казаков. Они атамана предали и сюда, в тихое место добрались, золото закапывать. На руинах – скелет. А над скелетом бабочки летают. Сергей Всеволодович!

– Да?

– А зачем это вы мою руку теперь взяли и не отпускаете?

– Я? Кхм... Я так...

– Смотрите, вот же он! – закричала Мария Филипповна вскакивая на месте и показывая пальчиком в туман.

– Что такое? Что такое Мария Филипповна?

– Вот же он, остров!

– Ну будет вам, острова тут никогда не было.

– Нет был!

– Ну если только выше по течению. Река извилиста. Хотя я здесь не давно и всего знать не могу.

– Вот в том-то и дело. Фабрику построите и до свидания.

– А вам хотелось бы, чтоб я остался?

Мария Филипповна с робкою улыбкой и вопросом смотрела на своего спутника. На берегу, в прибрежных зарослях, еще с ночи, неутомимо пела какая-то одинокая птица. Вокруг становилось все светлее и ярче. Небо выступало из серой, влажной дымки, слабой, пока, голубой краскою. С боку, со стороны липовых посадок, словно из под полога ватного одеяла, показался оранжевый, звездчатый край огненного солнца. В сторону реки брызнули лучи. И тут же вся водяная поверхность отделилась от неба, загораясь огнями, плавающими по верху и дымясь клубами тумана. Лодка медленно скользила по искрящемуся золоту, бросающему тысячи бликов на ее старые доски. Девушка медленно протянула руку к воде.

– Коснусь, вот, реки и буду вечно жить здесь. В лучах солнца.  Не заботясь ни о чем. Не зная горя, не волнуясь...

– Филипп Прокофьевич не отпустит от себя.

– Как стану речной королевой, так и отпустит.

– Ну..., это.... Это уж воля ваша...

Пологий левый берег реки был весь зеленый от молодой, сочной травы сплошь покрывавшей его. Капли росы висевшие на ней блестели на солнце. Лодка причалила к берегу и Сергей Всеволодович помог своей спутнице сойти на берег. Мария тут же сняла туфли и пошла по траве босиком.

– Давайте и вы Сергей Всеволодович, ежики еще спят!

Сергей Всеволодович молчал. Он шел позади, рассеяно поглядывая по сторонам, сбивая изящной тростью желтые головки одуванчиков, думал свое. Впереди них, слева от реки, расстилалось поле ржи, такое огромное, что казалось бы нет ему конца.  До него, вдоль проселочной дороги, бегущей возле самой реки росло несколько лип. Туман клубился вокруг их и солнце, проникая сквозь листву и падал вниз столпами. Мария Филипповна прошлась по краю поля, цепляясь белым платьем за сухие, шуршащие на ветру, высокие стебли. Шепот их был словно гул нарастающей стихии, готовый захлестнуть маленькую Машу. Она внимательно, своими умными, зелеными глазами смотрела на плеск золотых волн и ловила движение на самой их границе. Вздохи этой стихии были для нее живыми. Они, словно таили в своих глубинах сокровища, подбираясь к горизонту и скрывая его далекие чудеса.

– Смотрите корабль! – закричала Маша, оборачиваясь назад и придерживая соломенную шляпу рукой.

Сергей Всеволодович улыбаясь белоснежной улыбкой, под стриженной, черной бородой, медленно подошел к границе поля. Девушка стояла спиною к нему, держа ладонь над глазами и всматриваясь в горизонт. Белое, легкое платье ее пахло духами, а темные волосы выбились из под шляпы к низу и лежали на удивительно красивом и нежном подъеме шеи.

– Справа плывет! – хотела крикнуть Маша и осеклась на половине слова, поймав взгляд своего спутника.

– Мне кажется, это только ветер..., – шепотом сказал Сергей Всеволодович.

– Нет сейчас время для волн..., – тоже шепотом ответила Маша.

– Я вот хотел вам сказать...

 Мария Филипповна вспыхнула и широко открытыми глазами, удивленно, словно узнав какую-то великую тайну посмотрела на Сергея Всеволодовича.

– Что же именно, Сергей Всеволодович? – шептала Маша, взволнованно смотря на своего спутника, – что вы хотели мне сказать?

Сергей Всеволодович отвернулся от девушки,  смотря куда-то в небо, прицелился и выдохнув: "эх!", забросил свою черную, парусиновую шляпу в  поле. Она полетела по ветру, крутясь в воздухе и упала далеко в золотую рожь.

– Ничего, ничего, извините, нервы. Такая жизнь моя, – говорил все это он, отвернувшись в сторону, держа руки за спиной, – не обращайте внимание, а вот смотрите, – он указал концом трости на горизонт.

– Лодка!

– Ну нет, это скорее, олень. Третьего дня матку с выводком по завъялинскому шляху видели. В аккурат Филиппу Прокофьевичу граница будет. А здесь совсем не далеко.

– Лодка полузатонувшая, с мачтой отломленной!

– Но почему же с отломленной, Мария Филипповна? В чем загадка?

– Волки отгрызли.

– Полноте! Волки! По нашим местам верст на тридцать одни поля. Все голо. Все.

– Какой вы! – воскликнула Мария Филипповна и ударила своего компаньона колоском ржи по руке.

– Ну ладно, смотрите - это олень. В самом деле есть что-то такое...
– Нет.

– Ладно, ну хорошо.  Я сдаюсь...

– Это генерал Успенский на четвереньках домой идет.

– Какое несчастье, – пробормотал Сергей Всеволодович, ища рукою на голове улетевшую шляпу.

– Слышите?

– Что? Как?

– Он с песней идет, полковой, про женщин прекрасной Испании. В кармане воинское знамя. На лбу фуражка с огненной кокардой. А сам пьяненький...

– Ну..., генерал-то покрупнее будет чем... ЭТО...  Кхм... Трудно сказать...

– Ну кто же это тогда, говорите, говорите быстрее!

– Кхм..., вероятно, это помощник прокурора Завьялов, я знаю его. Он здесь сады нанимает.

– Как? Для чего?

– Для чего, говорите? Снимет сад, а мужички-то ему и стерегут, из мещан. А он осенью-то наедет и каждое яблочко, каждую вишню в монету обернет.

– Фу...

– Человек занятой. Хотя, скорее всего что и не он. Очень занят в городе и по служебным делам у губернатора.

– Я знаю, знаю кто это!

– Кто же?

– Коземир Борисыч – вот кто это!

– Но, предводитель и в таком месте... Кхм... не то...

– Да, да, да. Именно он!  Он от убеждений своих отрекся. Наотрез. Мяса не ест. Скверно не говорит. Деньги отвергает. А сейчас в Африку! Пострадать  в белоснежных песках за идеалы и светлую любовь прекрасной дамы. Княгини Антиповой.

– Да уж, Марина Сергеевна его к себе не подпустит...

– Вот он и хочет доказать. Он в золотых доспехах. Смотрите как сияет! Он стал гибок, ухватист, весел. Остроумно шутит, делает предсказания. Занимается гимнастикой каждое утро.  Шашкою перерубает глиняное чучело пополам...

– Ну,  оружие у нас теперь на точный счет.

– А вот и неправда! У генерала есть!

– У генерала есть перочинный ножик. Прекрасная теща...

– Как некрасиво с вашей стороны. Раиса Теймучжиновна добрая. Она Николеньку крестила.

– Нет, нет, – задумчиво проговорил Сергей Всеволодович, словно бы и не слыша свою спутницу, – все зря,  к чему такие игрушки? Одна ржавая шпага на весь уезд. И та у телеграфиста в сарае.

– Смотрите же! – закричала Мария Филипповна, – смотрите! Ведь это же экипаж роскошный!

В самом деле, из-за поворота ржаного поля показалась лошадь. Но, тащила она не карету и не колесницу, а самую наискрипучущую, самую обывательскую телегу, которая может только попасться в наших местах. На козлах сидел какой-то невысокого роста, серенький и удивительно волосатый господин. Время от времени он понукал вожжами кургузую, в яблоках, лошаденку. Однако, телега еле ползла, было заметно, что вознице спешить некуда. Колеса скрипели не торопясь, старый кузов трещал на кочках и в нем, сзади, за ворохом свежего сена кто-то копошился. Слышался женский, высокий голос:

– Я тебе посшупаю! А ты не трогай, не трогай тебе говорят. Вишь барин! Что случайно? Я тебе покажу!

Возница на секунду обернулся назад и молча покачал головой.

– Смотри-ка какой выискался. Ноги еле волочит, а все туда же. Много вас охотников про эту сладость! Сичас тебя. Я мужу скажу он тебе покажет.

– Не может показать! Потому как Виктор Алебасович человек иной! Человек иного сорта, – заговорил  голос другой – мужской, сиплый, басовитый, полный осязаемых хмельных обертонов, – по тому, как  и даже я мелок против него... Что и говорить... Неведомый процесс высокого сердца, chaleur de l'esprit (фр.,тепло разума), чистые руки и еще этом роде... Кхе-кхе... А я – жалкий путник на этой дороге, странник, officier d'honneur itranger (фр.,офицер чужой чести), случайно забрел сюда. Но даже и странник. Слышишь ли? – над сеном поднялся скрюченный палец, – имеет честь, за неимением всего остального... и еще...

– Ну это ты врешь. Проиграл телегу? Молчи теперь.

Телега заскрипела, стала кренится набок, из нее, на дорогу посыпалось сено, в кузове чувствовались скрытые движения могучего тела. Наконец, над кузовом показалась значительная физиономия. Но обладатель лика сего напоминал не Калигулу или Юлия Цезаря, а, скорее, какого-то местечкового разбойника. Небольшая, стриженная голова его с прицепившейся травой, хитрое и даже проницательное, загорелое лицо,  черная борода под зелеными глазками, наконец, соломенная шляпа в руке (как потом выяснилось по слухам, похищенная в доме сельского священника) – все это выдавало человека, опытного, знавшего сельскую жизнь не по наслышке. Тем временем телега поравнялась с нашими путниками. Чужеземец собирался, по видимому, разразится речью и открыл было рот, но увидев молодых людей, так и замер, смотря на них. В его глазах показалось высочайшее недоумение и досада. Словно бы оборванный на полуслове, он, удивленно посмотрел на двух путников, хмель его, на мгновение спал. Казалось, он был даже несколько напуган.

– Но, но куда же..., – пробормотал он оглядываясь вокруг, – и где это я? Мой адмирал, вы Нельсон этой ветхой посудины, но я теряюсь в догадках...

Мария Филипповна тут же прыснула со смеху, Сергей Всеволодович почтительно поклонился и сказал:

– Доброе утро.

– Смотрите,смотрите, это адмирал лебедей чернильных, – тихо заметила Маша, нетерпеливо подергивая своего спутника за полу пиджака, – это же учитель Оборотнев.

– Мое почтение господин Оборотнев.

– Я, – начал господин из телеги, – я не то чтобы..., я без ума от зверей, но все таки...

В телеге началась возня – заезжий господин, очевидно сучил  ножками по скрытым недрам телеги, норовя выскочить наружу. Что-то не пускало его.

– Не угадал! – закричала Мария Филипповна, – вот же он, на козлах!

Господин из телеги остановил свой взгляд на новых людях.  Он немного помедлил, наконец зеленые глазки засмеялись, оттого все лицо его, загорелое и обветренное стало вдруг добродушным и как будто знакомым.

– Дядя! – закричала Мария Филипповна и бросилась к телеге.

 Господин свесился с сильно накренившегося борта этого ветхого судна, потрясая могучими телесами, воздевая вперед и вверх руки. Они обнялись.

– А я уж и не думал увидеть тебя, доченька, доченька моя дорогая – закричал гость, прижимая к себе Машу, – здесь все светлое, да-да, зеленое, чистое такое, а там - только серое, дрянь кругом...

– Что такое? Ну что же дядя Коля? Где это там? На телеге что ли? В соломе с мышами?

– Нет! Не то! Не то! Не то! – визгливо закричал дядя, отчаянно махая в воздухе правою рукой. При каждом взмахе ручки, вокруг разлетались клоки ароматного, еще зеленого сена.  На глазах дяди показались слезы. Он силился вылезти из телеги, но баба цепко держала его, цепляясь, словно кошка, за полосатые брюки.

– Ну пусти,  отпусти, отпусти же ты меня наконец,  ша-л-у-у-у-ньяяя, – что же, что же ты как жука меня моришь?! Как сверчка моришь в сорняках твоих?

– Чеееегоооо? – послышалось из телеги.

Хватка ослабла немедленно и дядя грузно, вывалился за борт, упал на руки Сергея Всеволодовича и генерала чернильных лебедей. И даже был пронесен ими по воздуху, до самой ржи. Что думал он в момент этого прекрасного полета? Вероятнее всего он был счастлив. Губы его расплывались в улыбке, перед глазами стоял кусок голубого неба над волнами золотого поля. Он мчался домой, на родину, к своей юности и детским мечтам. Вот таким вот диковинным воробьем дядя Коля влетел в нашу жизнь.

Встав на ноги он отряхнулся, снял с головы шляпу, по слухам, украденную в доме священника, совершил ею какой-то заранее отрепетированный кульбит и сказал:

– Ну вот, наконец я здесь.

– Жаба  с ленточкой, – тут же крикнула из телеги баба-кошка, – вишь  срам – агитацию навел.

В самом деле – по правому борту телеги виднелась некая белая полоска - бывшая ранее, очевидно, частью венчального наряда какой-то сельской, не молодой уже, невесты. На этом шелковом транспаранте, трясущейся рукою было выведено:
    
        In qua Martis. Salve domum suam (лат.,марсова колесница).

– Да это же я просто, –  сказал дядя как-то странно улыбаясь, – для удовольствия так сказать.

Он бочком подошел к телеге и сняв кусок ткани, сунул его в карман своих брюк.
– У-тю-тю-тю, – послышался грозный голос из кузова.

Мария Филипповна тут же повисла на плече у дяди, закрывая его собою от страшной бабы:

– Дядь Коль пошли! Пошли родненький!

– Иди-иди! – поддакнула баба.

– Что-ты что-ты, – заговорил Оборотнев, – мы вам так благодарны Николай Прокофьевич! Телега решительно пролонгировала нас в Плетнево. А поворачивать оглобли собирались в город! Тяжко! Мы и сено теперь косить начнем с Ириной! Правда Ирина?

– Давай, давай, говори ему. Обул нас.

– Но, мой друг, – сказал дядя, хлопая по плечу Оборотнева, – вы же учитель...

– Ничего-ничего, это ничего. Главное есть задел. Я думаю наладится. Сено будет – зиму сдюжим. А там весна – плотва с рыбцом; потом кулики, потом пасха; дальше больше – лещ с линем, с карасем; а там... уже и гадать-то нечего – дуб отцвел, кукушка прокуковала – можно карпов ловить и раков. Тем и выдержим, а там и должностишка какая хлебная может налететь. Не правда ли?

– Как это вы сказали только что – елец?

– Нет-нет, рыбец, рыбец а не елец. Этот знаете больше на червя клюет, там где быстро.

– Хм..., ну что ж... По крайней мере не забывайте мои советы.

Услышав про "советы" Оборотнев засмеялся и погрозил дяде пальцем. Дядя то же засмеялся, прижал к себе учителя, отстранился, взглянул на него и поклонился до земли. Сделал ли он это всерьез или не совсем? Понять было невозможно.

– Спасибо, – сказал учитель, – не забывайте нас.

Дядя покосился на него и заявил:

– Вперед.