Случайный господин. Глава 3

                3.




По вечернему холодку Николая Прокофьевича переправили на хозяйской телеге в Васильевское. На соломе он лежал важный, строго поджав упитанные члены под теплым заячьим тулупом. Рядом с ним, всю дорогу шел Сергей Всеволодович. Он беспокойно поглядывал на своего нового друга, видимо сильно привязавшись к нему. Солнце уже совсем село к этому времени и теперь, степная дорога дальним концом своим, касалась холодного, тлеющего первые звезды, неба. По обочине, в черных, придорожных тенях вскрикивали совы. Мимо телеги прошли Антиповские мужики с бреднем и ведрами – на реку. Кто-то из них сказал в темноте:

– Вишь генерала повезли...

А Сергей Всеволодович еще долго шел за телегой. Слушал бесконечный скрип ее колес и все думал свое. Он рассеянно водил головою, смотря то на бесконечный, холодный простор впереди, то на этого человека, спящего в телеге.  Странным и одиноким казался ему теперь Николай Прокофьевич. Кто он такой? Скорее всего, что какой-то чудак. Не к месту он здесь. И Сергею Всеволодовичу самому становилось неуютно и одиноко. Он вздрагивал от холода и смотрел в даль, в черные тени, где горело крошечное окно одинокого хутора.

Они  добралась до Васильевского  в темноте. В доме, уже прослышали про экспедицию, там была суета и оживление. Но впускать странников, почему-то повременили. Наконец, впустили и Сергей Всеволодович передал дядю Колю с рук на руки брату, наконец, вышедшему во двор. Немного погодя приехали и женщины в экипаже Марины Степановной, которую староста отпускал со слезами на глазах потому как "уборка идет, а поразбегутся без вас разбойники". Сергей Всеволодович наскоро попрощался с дамами и заспешил к коляске уже давно поджидавшего его здесь промышленника Попольнополюса. Они укатили в ночь о чем-то горячо сговариваясь и споря. Марина Сергеевна уехала немного погодя. Маша же, радостная и взволнованная бегала по дому, обустраивая гостя. А Филипп Прокофьевич только усмехался на нее и качал головой. Наконец, за полночь уже, дом пришел в покойное состояние и лишь в хозяйской спальне еще долго горела свеча и иногда, в окне мелькала тень.

Дядя Коля очнулся около семи часов утра. Из открытого окна на кровать падал солнечный свет и доносился с улицы разговор:

– А я нисколькоть его не боюсь. Хотя бы ты мне и тыщу раз енто повторил.
– Ну и дурак, глянь – какой важнецкий да румяный, как пирожок. Это правду говорят что из  верхних жандармов.
– Брехня.
– Из самого Питирсбурга.
– Принесло его. Начто принесло?
– Ясно начто, на Филиппа Прокофьевича.
– Иди бреши.
– Это так оно и есть. Люди говорят... Вона как вьехал-то? Во хмелю лежал в телеге, да глазками этак знаешь – зырк-зырк, потом полежит и опять – зырк-зырк.
– Да на что он?
– Доносить будет. А потом казаки с нагайками приедут. Все тут перевернут.
– Хм..., – пробурчал Николай Прокофьевич поднимаясь на кровати.

Он с удивлением поводил головой из стороны в сторону, осматривая комнату и привыкая к новому, своему положению. Одет он был во французский, кавалерийский сюртук ядовито-зеленого цвета, с какими-то побрякушками, изображающими медали и какие-то немыслимые, белые панталоны. На ногах были роскошные, мягкие сапоги до колен. На голове наполеоновская двууголка с пером.  А под левою рукою Николая Прокофьевича, свернувшись калачиком, безмятежно спала та самая собачка.

– Вот еще, – пробормотал дядя Коля и собачку с кровати прогнал.

Весь этот наряд, как выяснилось позднее, был ночью выдуман Николенькой и Степой, поднятых для совещания Марией Филипповной "по очень важному делу". Что-то уже имелось в наличии, оставалось от "взятия редута", что-то нашли в сундуках Филиппа Прокофьевича. Поддельные награды обнаружил в сорочьем гнезде и принес "по случаю" Лукашка.

Николай Прокофьевич кряхтя и отдуваясь поднялся на ноги, нашел свое состояние вполне сносным. Он тихо отворил дверь и мягко ступая в удобных сапогах, неслышно двинулся по комнатам.

 Усадьба эта, разоренная и обветшалая, была отобрана за долги у князя Кирилла Сергеева, имевшим капиталом своим все больше веселый нрав и благородство происхождения, нежели деньги или векселя. Он  тяготел к оружию, охоте и женскому обществу поболе сельского хозяйства. Любил запустить в сотского Себякина пробкой шампанского, подкараулить какую-нибудь полнотелую прачку на Оке, а в годовщину бородинской битвы выбегал с гиканием на крыльцо и стрелял в воздух из щегольского пистолета. Держался же всегда молодцом и никогда не позволял себе выпячить живот, особенно в присутствие дам. Однако, постоянные карточные долги и прочие непрекращающиеся ни на один день, шалости, доконали бравого солдата, заставив скрываться от кредиторов где-то на юге.

Обьявившись в Сергеевке, братья обнаружили огромный, запустелый двор, брошенные поля, полные непуганых куропаток и обширные заросли малинника. Началась работа. Собственно, весь капитал, как и батюшкино благословение на ведение дел, было у Николая Прокофьевича, имевшего курс в институте и знающего языки. Но, понюхав деревенского воздуху, Николай Прокофьевич принялся мечтать. Родительская, неспокойная, кровь бурлила в нем. Он взял на заметку, привезенные из столицы идеи свободы, равенств и попытался примерить их на местности... Так, что вскоре Филипп стал почти полновластным владельцем. Про него так и говорили - хозяин.  Это был человек сильный,  скрытный, могучих страстей и двусмысленных решений. Скоро выяснилась его необычайная тяга к женщинам.

Николай Прокофьевич, осторожно ступая, шел по дому, поглядывая по сторонам. Возле детской была возведена некая баррикада из стульев и ковра, на полу валялось старое седло, шпоры и кое-какие другие походные вещи. Дверь в комнату была приотворена. Дядя Коля потихоньку в дверь протиснулся и стал внимательно смотреть – мальчики спали как убитые, утомленные давишней "атакой Павлоградских гусар на французский редут". Все в комнате также было в беспорядке. В дальнем конце комнаты была еще одна дверь, плотно прикрытая. На ней висела записка:

                Николенька и Степа, милые! Я вас очень, очень прошу,
                дверь не трогать! Мне завтра красивой надо быть,
                потому как я с Неаполитанским королем.  Я
                считаю, что без меня он пропадет.

Дядя Коля тихо прошелся по комнате к кроватям. Павлоградские гусары сопели – Степа все больше свистал, Николенька пускал пузыри и дрыгал ногой (очевидно попадал в стремена). Рядом с ними было хорошо и спокойно, казалось, за эти двери не может попасть ничего плохого.

– Хороши, – прошептал Николай Прокофьевич и поднял с пола бумажку.

Бумажка была следующего содержания:


Документ по поводу отбития французского редута.

Сегодня, в день торжественной виктории над неприятелем, по горячим следам состоялся опрос пленников.
Пленник единственный и главный подозреваемый:  Жоашен Мюра, король Неаполитанский, герцог Берга. Опрос ведут смелые гусары Павлоградского полку Степан и Николай Хворостовы.
Гусары: С какими целями вы изволили пребывать на редуте в день отбития оного?
Пленник: Я гулял и дышал свежим воздухом. Собирал лягушек.
Гусары: Говорят что ранее  вы пересекли границы имерии в составе армии Наполеона Бонапарта. Это правда?
Пленник: Это вероломная ложь. Меня украли и на санях вывезли в Московию пьяные казаки. Я был слаб и не мог отбиться.
Гусары: Виляете господин генерал! Мы знаем сущность вашу – мы видели блеск вашей шашки, свиставшей над головами русских солдат!
Пленник: Да, да, да это был я. Я сдаюсь. Гусары доблестны и смелы, мимо вас не проскочишь.
Гусары: Итак, вы сознаетесь в злодеяниях. Мы приговариваем вас к работам (зачеркнуто, тут, очевидно, в рядах гусар была некая сумятица и спор), к ссылке в имение Васильевское для обучение ополченцев.

Николай Прокофьевич осторожно положил бумажку на столик и ны цыпочках вышел в коридор. Внизу, на первом этаже слышались слабые голоса. Он спустился по лестнице и стал прислушиваться – кто-то горячо спорил за прикрытыми дверьми большой залы.

– .... никто не знает про него...., представляет опасность....
Послышалось Николаю Прокофьевичу. А потом и женский голос:
– ... способен на многое, уж будь уверен. Он тебя не оставит...

Он тихонько отворил дверь и заглянул внутрь. Там посреди залы на стуле сидел Филлип Прокофьевич. Его вид был весьма и весьма озабоченный. Он сильно хмурился и крутил черные усы. Рядом с ним, держа руки скрещенными на груди стояла княгиня. А немного поодаль, возле окна находился, какой-то юркий, пакостливый, старичок, весь лощеный и пахнущий духами.

Тут произошло нечто совсем неслыханное: дядя Коля, подняв руки вверх и зарычав, словно разбуженный медведь, двинулся от двери на Филиппа Прокофьевича. Тот сначала не понял, удивленно посмотрел на жену. Потом вскочил и сделался необыкновенно бледным, принялся искать на боку шашку, но шашки не было... Княгиня Васильева закрыла лицо руками. А неизвестный старичок отпрянул было, но не выдержал, закричал высоким, бабьим голосом и бросился бежать к окну, пробежав же  несколько шагов остановился и с глупым лицом обернулся к нападающему (как выяснилось позднее – он крайне боялся возвращения французов).

– Испугались! – со странною усмешкою проговорил Николай Прокофьевич,  потирая руки и подходя к брату, – а это всего лишь я!

Филипп усмехнулся, оглядел наряд брата и сказал:

– Николай, ты опять за свое! Опять все с ног на голову!

Филипп был поджарый, выше брата. Темные глаза его смотрели умно и зло.

– Я так рад тебя видеть, – начал Николай Прокофьевич.

– Я тоже, но погоди, погоди! Ты меня раздавишь!

Николай Прокофьевич, наконец, выпустил  брата из объятий,  сконфузился, заметил недоуменный взор княгини и с величайшей важностью подошел к ручке.

– Для меня честь, – с достоинством проговорил он, – видеть вас и быть вашим покорным слугою.

– Николай Прокофьевич, – устало отмахнулась княжна, – вы всех пребудете. Поднимется молодежь и покой в этом доме кончится.

– Здравствуйте..., – начал было дядя Коля, поворачиваясь к старичку и протягивая ему руку.

Но тот демонстративно отвернувшись от него, поспешил выйти из комнаты широко шагая хилыми ножками.

– Это поверенный графа Плутониева, колежский регистратор Кривлякин, – криво улыбаясь, сказал Филипп, –  у старика сдают нервы.

– Ладно, – начал Николай Прокофьевич, – mon cheri (мой дорогой, фр.) я волновался всю ночь! Я все думал – как сказать тебе...., и я понял что...

Филипп быстро посмотрел на брата и перебил его:

– Да уж, без этого Плутониева никуда, – поморщился Филипп, – он хочет все себе. Начал в прошлом году подбиваться к самому урочищу.

– Но подожди, подожди, брат! Я совсем о другом! То есть я хочу теперь... И причем здесь это... урочище. Я даже не знаю где это! Я хотел...

– Там, там, – неопределенно махнул рукою Филипп, –  там, возле генерала. 
Понимаешь сладу нет никакого! Ты впрочем, можешь быть мне полезен на этот счет.

– Чего же ты хочешь? – устало спросил дядя Коля.

– Там есть старушка одна..., – не обращая внимания продолжил Филипп, –  вдова капитана Половцева, имеет землицу недалеко от урочища. Ей без надобности – сама уже на тот свет глядит. Вот если бы перехватит ее вперед Плутониева! Ты, Коля, говорить умеешь. Складно говоришь! А она, сказывают, сейчас там. Вот и съездил бы. Обделал это дельце. Ты бы вот...

Но ему  не дали договорить. На верху, на втором этаже дома занимался дикий вой и неистовое топотание.

– Ну все! – со вздохом проговорила княгиня и ушла давать распоряжения к завтраку.
– Вот так вот и живем! – весело и громко сказал Филипп.
– И Маруся с ними?
– Это уж конечно, куда ж без нее. Она и верховодит. Научит их, там, всякую невидаль. Египетский поход Наполеона или там племена Мексики. Они и зачинают...
– А она-то сама, что? Хорошо ей здесь?
– Скочет все. Только этот вот заладил в последнее время...
– Сергей Всеволодович.
– Да, да.
– Хороший человек. Я его знаю.
– Хэх, то-то он тебя отпускать не хотел. Когда ты на телеге-то...
– Ну это я...
– Болтают, ты ячмень взялся отделывать...
– Я, собственно... Я знаешь брат, я хотел сказать тебе.
– Что же?
– Я намерен теперь бороться!
– С чем? С неурожаем? И что же, стало быть и средства к тому имеешь?
– Я не то чтобы... Я лишь хотел...
– В телеге-то оно конечно веселее...
– Но я ведь, всего лишь...
– Ты зря беспокоишься.

Братья сидели один напротив другого. Филипп строгий, насупившийся  в черном сюртуке, насмешливо и пристально глядящий и Николай – в костюме наполеоновского кавалериста, потный, ломающий руки, с черной двууголкой на голове, с фальшивыми наградами, с дрожащим страусовым пером. Зеленые глаза Николай Прокофьевича вспыхнули, но тут же огонь этот угас и на его месте выступили беспомощные слезы.

– Поезжай к урочищу. Мне земля эта сейчас страсть нужна! – сказал, наконец, Филипп.

Дядя Коля смолчал. Снова появилась княжна. Это была женщина уже не первой молодости, холеная и белая, с роскошными темно-русыми волосами, собранными в красивую прическу. Однако, сказать в точности сколько ей лет, представлялось затруднительным. За ней появились слуги – все как на подбор, манерные, хорошо одетые. Очевидно, хозяйка прилагала к домашнему порядку особые усилия. На завтрак в Васильевском подавалось всегда одно и то же – черный, сладкий чай с лимоном, жиденькая овсянка в голубых тарелочках и вареные яйца из-под молодой курочки. Во всем чувствовалась строгость и порядок, переедать считалось неперспективным. Гостя усадили за стол и постелили салфеточку на колени. Дядя Коля был вынужден, наконец, снять свой головной убор. Он почесал взъерошенные, светлые волосы и тяжело взглянул на овсянку:

– Охохохохох...
– Николай Прокофьевич, – спросила княжна, – вы теперь к нам на долго?
– Надолго, надолго, – перебил ее Филипп, – он уже вызвался мне помочь. Я без него теперь никуда.
– Это очень хорошо, – заметила княжна, – Филипп совсем сбился с ног. И особенно теперь, в это тягостное время, в связи с этим хитрым Плутониевым.
– Да? – спросил дядя Коля рассеянно, – и нет управы?
– Совершенно нет, хозяева по всей губернии изнемогают. Вот если бы он уехал.
– Ну нет, – резко вставил Филипп, – этот теперь не отцепится. Вся торговля – его, земли скупает, спорные отбирает, цены ломит немыслимые.

Тут наверху началось извержение вулкана, опять поднялись дикий вой и неистовое топотание – Павлоградские гусары готовились к рекогносцировке. Княжна покраснела и опустила голову, Филипп Прокофьевич покачал головой. Извержение меж тем, остановить было  нельзя – возня только усиливалась и вскоре, гул, прокатившись по лестнице ворвался в залу. Мальчики румяные и запыхавшиеся оказались перед гостями. Они очень сильно походили на мать – кареглазые, круглолицые, высокие. Облачение их было такое:   короткие вышитые мундиры, белые рейтузы и сапоги. Увидав дядю Колю они замерли от восхищения и восторга.

– Виват Неаполитанскому королю! – закричали братья.

Причем, Николенька честно давал откровенного петуха, а Степан изъявлял уже довольно окрепший, хотя иногда ломающийся, басок. Кивера с перьями полетели в воздух.

Николай Прокофьевич поглядел на них. Одел на голову двууголку. Потом встал с необычайной важностью, отдал честь и выходя из-за стола сказал:

– Alors, me voici, devant vous. Dans l'ancienne Moscovie. Mon armee est vaincue. Et le grand Napoleon est emprisonne sur l'оle. Mais l'esprit de la grande revolution est intact. Libertй, egalite et fraternite - ce sont les ideaux d'un vrai guerrier et citoyen. Lutter contre l'injustice est maintenant mon objectif. Et tous les coupables seront certainement punis! L'histoire cache leurs visages rusйs pour l'instant. Mais la main punitive de la libre pensйe les atteindra. Certainement. Je me battrai! (фр., Итак, я здесь, перед вами. В древней Московии. Моя армия разбита. А великий Наполеон заточен на острове.  Но дух великой революции цел. Свобода, равентсво и братсво – вот идеалы настоящего воина и гражданина. Борьба с несправедливостью – теперь моя цель. И все виновные будут непременно наказанны! История скрывает пока их хитрые лица. Но карающая рука свободомыслия доберется и до них. Непременно. Я буду бороться!)

– Уря-я-я! – завопили мальчики, – подбегая к Николаю Прокофьевичу и повисая на нем.
– Ну-ну-ну! – недовольно сказала княжна, – это что же такое? Все по местам.

Гусары не сразу, но остепенились – принялись за овсянку, не переставая меж, тем и с надеждою поглядывать на дядю Колю. Тихонько появилась Маша, она была в голубом, легком платье, с серьгами в ушах, зеленые глазки ее сияли. Она поцеловала Николая Прокофьевича  и села за стол рядом с ним. Начался чинный завтрак почтенного семейства. В воздухе было тихо и слышно как стучали ложки о края тонкого, дорого фарфора.

– Яйца не настоящие! –  весело сказал Николенька и крутанулся на стуле, – смотрите, какие неуклюжие!
– Nikolas!Nikolas! – заволновалась княжна.
– Измена! – закричал Степан.

Опять начался переполох. На шум прибежал управляющий. Тарелки звенели. Княжна силилась успокоить детей. Филипп Прокофьевич покачал головой и пошел в кабинет. Маша, облокотившись на стол, громко шептала хохотавшему Николеньке:

– Я тебе говорила, это все попугай...

И только Дядя Коля  молча сидел на своем месте. Он ковырял ложкою застывшую овсянку и грустно посматривал на почтенное семейство. Наконец,  встал из-за стола, поклонился и вышел на улицу. А после долго ходил там заложив руки за спину и пугая проходящих крестьян своим видом, повторял:

– Ну что же это? Что же делать? Что делать?

Мужики проходили мимо, опасливо оглядываясь на него, женщины же, засматривались с интересом. На дворе начиналась жара, хозяйские куры кудахтали  и рылись в пыли. Откуда-то из курятника показался ennemi de la republique, он вилял хвостиком и переступал с лапки на лапку, ласково поглядывая на Николая Прокофьевича. Показалась птичница – красивая, румяная девка. Она отдуваясь сняла косынку посмотрела на дядю Колю,  хихикнула. Потом жеманно, растягивая слова сказала:

– Вонна барин собачка у вас какая, замечательная.
– Это, это не мое, – рассеянно пробормотал Николай Прокофьевич.
– А я видела, что ваше. Вонна вы какой... Важной и ардина у вас и шапка...
Она медленно прошла мимо и задела его полноватым боком.
– Иди, иди, – нетерпеливо замахал на нее руками дядя Коля.
Девка прошла мимо, еле слышно, под нос себе промурлыкала:
– А брат-то ваш совсем не такой...

Васильевское было расположено на равнине и в самом деле было "все голо". Не было вокруг не лесочка, не горы, не даже пруда, так, что Марие Филипповне приходилось затевать свои пиратские дела довольно далеко, на Оке. Там, у нее была спрятана лодка, которую все местные мужики, впрочем,  знали и не трогали. А пришлые здесь появлялись редко. Сергей Всеволодович, отец Михаил – новый священник из Калинок и директор школы – Тигревич появились здесь один за другим около трех лет назад. И как-то сразу прижились, стали своими. Стали, как и все обсуждать виды на урожай, падеж кроликов, молодых бычков и проказы графа Плутониева, с незапамятных времен куролесившего в уезде. Васильевское было обширно и прибыльно. Филипп Прокофьевич цепко и единолично вцепившийся в него, после уезда брата, повел дела в гору. Нажимал, правда, в последнее время, Плутониев. Но Филипп Прокофьевич сильно рассчитывал поквитаться с ним через старушку, оттяпать урочище и обескуражить графа. В Васильевском было поставлено производство топленного масла и творога, продаваемых по в городе по три копейки за фунт. На полях росли горох и полбенная пшеница. Продавали борзых щенков с овчарни, разводили множество разнообразной птицы.  И вот еще: Филипп, хоть и называл Сергея Всеволодовича за глаза "этот вот", но на самом деле прекрасно его знал  и давно уже имел с ним сговор по постройке винного завода в том самом урочище. Выгода здесь была очевидная - земля за бесценок и даровой рабочий труд. Вообще, хозяин имения, был во многом похож на отца. Самый хитрый и подлый расчет в нем уживался с порывами благородного сердца. Он построил  вместе с Мариной Степановной школу для крестьянских детей и поговаривали, с некоторой выгодой для себя... Ходили слухи, что душа Филиппа – слабенькая и во многом он виляет и кружится благодаря своей жене. Княжна Васильева, однако же,  была весьма благодетельна. Переехав в деревню, она стала образцом настоящей, английской чопорной дамы. Она перестала бывать на виду и все больше занималась делами хозяйства – ключницами, птичницами, больницей и всем тем, чем могла  помочь мужу. Ходили, правда слухи, о каких-то "отставных драгунах", "цыгане Яшке и компании", "чиновнике с портфелем". Но, как водится в таких случая, никто, конечно, не мог сказать ничего определенного. На виду же было все только хорошее – прекрасный дом с колоннами, высокие липы тенистого сада, детский смех, престольные праздники, неспешная и сытая деревенская жизнь.

К полудню  Николай Прокофиевич был снаряжен на старушку. Филипп быстро и нетерпеливо шагал возле экипажа, резко и громко покрикивал на слуг:

– Лукашка!  – ты что, щучий пес цветы мнешь. Венок?! Я те дам венок! На погост что ли везти ее? А ну давай неси живо! Что же вы как мухи сонные! Нафталин давайте, да побольше! Скорее давайте!
– Ты главное, – спешно и громко поучал Филипп, – на тещу генеральскую напирай, земля-то спорная, все равно, дескать, проклянет. Та боится ее – страсть! Ну а как, понял что старушка дрогнула, так цветов, цветов и розовой воды не жалей!

Наконец собрались. В экипаж погрузили цветов, побольше какой-то там "розовой воды", нафталина, кое-какого скобяного товару и протчего.

– Трогай! – заорал Филипп страшным голосом.
Коляска резво двинулась по дороге. А дядя Коля все сидел, повторяя целый час:
– Что делать? Что же делать?
– Молотить надо барин, – неожиданно повернулся к нему кучер, – зимой... Зимой оно теперь все молотють...