Случайный господин. Глава 4

                4.



        Они благополучно миновал поля и завернули к реке, в обширной пойме которой, располагалось то самое урочище. Высокий берег, кончался и дорога бежала вниз довольно крутенько, так, что кучер был вынужден почти остановить коляску. Николай Прокофьевич встал во весь рост и придерживая рукою парусиновую шляпу (в Васильевском ему все-таки пришлось переодеться) стал смотреть на реку. Разлив Оки здесь был широк и полноводен.

Распадок полнился множеством рукавов и болот с бобрами и водной птицей. Русло кренилось вправо с поворотом, блестело на солнце рябью тысячи драгоценных камней. По пологому, дальнему, изумрудному берегу, река уходила вдаль извиваясь и делясь на рукава, соединяясь вновь и множество на ее пути было рыбачьих домиков, часовен и хуторов. Здесь жили люди реки. В каждом доме была лодка и жизнь шла от наступления паводка, до хода леща; от жора щуки, до налимьего нереста; от ледостава, до первых февральских подвижек нерестовой рыбы.

От воды шел ветер, свободно гуляющий в этом огромном пространстве – пойма дышала. Сразу резко и свежо запахло рекою – водою, тиной, скошенным сеном. С крутого берега поднялись и взмыли над самою водой несколько белых аистов. Новые места и запахи реки развлекли грустившего в экипаже Николая Прокофьевича. Он приободрился и стал жадно следить за парящими над водою белыми птицами.

Коляска спустилась с горы и застучала колесами по доскам моста. Здесь стояли бабы, продающие вывешенную на жердях сушенную рыбу: копченые, янтарные балыки судака и сома, резанные поперек на дольки блестящие на солнце от жиру; красных вареных раков, проложенных укропом; соленую щучью икру с красным луком и перцем; разнообразные пироги и расстегаи с рыбою; фаршированных кашею и зажаренных целиком, на диковинку заезжим гостям, матерых щук из омута. Кое у кого были выставлены на продажу шали и узорчатые платки.  Дядя Коля внимательно следил за ними.

– Что барин? – спросил кучер, придерживая лошадь, – интересуетесь по поводу рыбки? А то постоим немного.

– Да, да! – с готовностью проговорил дядя Коля.

– Ну что же, есть рыба в Оке? – весело спросил он, подходя к торговкам.

– Ой! Милой! – сильно "о-кая" тут же, отозвалась одна из них, – рыбы сииила! Мужичков нетути!

Бабы похохатывали, с интересом смотрели на гостя, подходили поближе, не переставая лузгать семечки.

– А ловит кто?
– Сама у руки плывет. Только подставляй.
– А ну дай-ка рыбки.
– Смотри-выбирай. Дорого не возьму.
– Не могу выбрать. Забыл все на жаре.
– А ты вон что...

Здесь Николаю Прокофьевичу была предложена глиняная кружка с крепким сливовым вином, он выпил, закусил фаршированной щукою и стал загибать пальцы:

– Дай-ка мне рыбки сушенной, помельче,  люблю ее; да рачков дай ...

Бабы тут же загалдели:

– А у мене получше...

– А ты не слушай, не слушай ие.

– Шалишь барин! Руки-то!

– А вот балычок масляный возьми барин.

– Почем же?

– Та, дешевка!

– Давай и балыка. А квасу нет?

Нашелся и квас. Дядя Коля долго и с наслаждением пил из кружки, хрустел сушеным рыбцом, подшучивал над бабами, подлаживался под их тон, двух ущипнул, а одной, хроменькой, подарил рубль. Он купил еще два платка, шаль и кисет для табаку с вышитой надписью: "Тебе Ванька, дарю, Манька". Все стоило копейки и было не понятно, как эти веселые бабы изворачиваются, чтобы  кормится на эти деньги, попутно добывая рыбу, волоча хозяйство и растя детей.

Наконец, тронулись в путь, переехали за реку и двинулись по пойме. Все здесь было зеленое, свежее, частенько попадались маленькие озерца. Впереди, на дороге, стал виден щегольской экипаж.

– Ты смотри, колесо отскочило! – воскликнул кучер и кинул в траву рыбий хвост.

– Что, что случилось? – спросил дядя Коля, переставая очищать вареного рака.

– Коляска Кривлякинская накрылась, барин, вон – смотрите.

В самом деле подъехав поближе они обнаружили  молодого вихрастого парня, озабоченно сидящего на корточках возле экипажа и смотрящего на отломанное колесо. Сам экипаж был сильно наклонен в бок, из него гневно поблескивали высокомерные глазки.

 Николай Прокофьевич велел остановится и сам вышел посмотреть.

– Мусье Кривлякин! – крикнул он господину, – извините за беспокойство, но я вижу вы в беде.

Кривлякин,  высунулся из экипажа и визгливо прокричал:

– Я не намерен, господин, как вас там..., и в сношения с вами вступать никакой нужды не имею.

– Я всего лишь хотел предложить вам свой экипаж, потому, как вижу, что нам по пути.

Кривлякин вылез наружу, недовольно посмотрел на Николая Всеволодовича, сказал:

– А что у вас за коляска?

– Вот...

Кривлякин подошел к экипажу, заглянул внутрь, сморщился и сказал:

– Фу, как рыбой воняет. Я здесь не намерен.

Дядя Коля и кучер весело переглянулись.

– Ну, ну может быть, только вы рядом идите или полезайте там..., к кучеру, потому как я не намерен.

Дядя Коля усмехнулся, пожал плечами и взяв кулек с раками, полез на козлы. Экипаж двинулся.

– Неплохая погода теперь стоит, – начал было Николай Прокофьевич, – но старичок упорно молчал.

В молчании они проехали некоторое время.  Дорога становилась все извилистее, домов вокруг все меньше. Впереди были овраги, поросшие жиденьким лесом – начиналось  самое урочище.

– Стойте! – громко и повелительно возвестил Кривлякин, – я все понял! Это вы! Вы, – он указал на Николая Прокофьевича, – источаете мерзкий аромат. Это все вы! Теперь вставайте и бегите следом за коляскою, потому как я больше не потерплю!

– Послушайте, – устало сказал  Николай Прокофьевич.

Тут его прервал сиплый голос:

– Куды?!

Над головою у Кривлякина возникла огромная сучковатая дубина. Тот весь сжался под нею и отпрянул в глубину коляски. То был тот самый мужик, которого дядя Коля видел на Антиповской дороге.

– Кирька, сукин сын, – презрительно сказал кучер и в ту же секунду, бросился бежать в лесок.

– Невелика потеря, с волка клок, – глубокомысленно проговорил Кирька густым, сиплым голосом.

– Ты, я тебя видел, ты у Марины Антиповой работник – сказал Николай Прокофьевич, –  что же шалить вздумал?

Кирька на секунду замялся, а потом с важность сказал:

– Я тожа, барин многа кого видел. А что насчет протчиго, так все мы у Бога работники. И спасения нет никому.

– Дрянь, дрянь! – с визгом закричал Кривлякин, – а ну брось свою палку! Коземир Борисы с тебя шкуру спустит!

– Нет, барин, – спокойно возразил Кирька, – сие есть не палка. А бела булава гетьмана Успенского.  Сила его здесь, по оврагам велика. А предводитель ваш супротив него – ничто, потому, как гетьман серце великое имеет и хлебосольство в доме и ум. А теперь просим пожаловать к хозяину для разбирательств.

– Что! – завизжал Кривлякин, – ты смотри у меня! Да я с тебя портки сдерну-то! А ну брось!

– Ну барин, не обессудь, – с чувством сказал Кирька и занес дубину над самой головой Кривлякина.

Тот смотрел на нее с идиотским видом, оскаливая зубы и открывая рот.

– Погоди, – сказал дядя Коля, – поехали к генералу.

– Нет! – завопил Кривлякин, –  я не позволю! Не позволю!

– Послушайте, – уговаривал его дядя Коля, – ну что вам стоит!

– Дрян! Дрян! Выкуси! – не соглашался Кривлякин.

Кирька напряг могучие мускулы, изготовил свое орудие и вразумительно сказал:

– Видно судьба барин! Не миновать! Оно и лучше – окрещу Белой Булавою разок, ум на место и войдеть.

– Стой, – в сердцах проговорил дядя Коля, – ну куда же я его брошу?! Давай тогда и меня.

Сказав эти слова, он снял шляпу и подобравшись поближе, тоже встал под Белую Булаву.

– О! – одобрительно сказа Кирька, – сразу видно человека чинного. И скажу я вам честно – очино мне, барин, ваша деликатность по сердцу. И вижу теперь – из благородных вы.

Под булавою стояли серьезно и врозь: Дядя Коля откинув назад свою небольшую, бритую голову и пристально смотря сквозь на тощую сосенку на той стороне дороги; Кривлякин – с нервным подергиванием левого глаза. Вокруг было очень тихо и хорошо слышалось как где-то в глубине леска, в овраге, куковала кукушка.

– Ты его, его бей! – неожиданно закричал Кривлякин.

– Это, бояре, не вам судить. Здеся мораль одна – на кого Бог пошлет.

– А я не хочу! – завопил Кривлякин с вызовом, – я еще молодой!

Но тут ноги его подкосились и он упал без чувств.

– Не по чести, – тут же заметил Кирька.

– Какая уж тебе-то честь, – грустно заметил Николай Прокофьевич.

– Потому как оно – расправа-то беззаконна над спящим. А спящий он, барин, что детенок малый, во власти эфира находитца. И нам не подвержен.

– Из-за тебя все, глупый. Напугал мусье.

– Нет. Тут я не мог против него совершить. Равно как и вы и кто другой. Потому как видно было и раньше, что кровь в ем играет. Не выдержал и тесно ему на земле стало.

–  Врешь ты все, разбойник. Шалишь в леске-то? Похаживаешь ночью?

– Этого совсем не было, барин. А если и было, то только от хлебосольства и во славу гетьмана Успенского –  великого господина и благодетеля.

– Ну и пустил бы нас восвояси.

– Этого строго-настрого заказано не давать. Коль женщина или ребенок – проходи;  мужик или монах – проходи; коль знатной господин – милости просим.

Тут Кирька потряс в воздухе "Белой Булавой".

– Ну что делать, – с грустью сказал Николай Прокофьевич и стал укладывать Кривлякина в коляске поудобнее.

Владения генерала Успенского примыкала к пойме  и состояли почти целиком, из бросовых и неудобных территорий. Через все владение проходил ручей Быстрый Ключ, питающий Оку и бегущий по глубоким, извилистым оврагам. На крутых склонах их топорщился реденький смешанный лесок, а в самой глубине были непроходимые заросли ивы и бузины. Крепи эти, по отдаленности своей, были сильны зверем и перелетною птицей, сочились влагою родников и слыли местами страшными. Ходили, как водится, слухи про разбойников, клады и "волшебницу-старушку" живущую в дебрях. 

Никто не знает почему, собственно, Успенского прозвали генералом. Он сам не опровергал, но и не настаивал на своем звании.  Прошлое этого человека было не ясно. Доходу же с владений, по причине отсутствия пахотных земель, не было вообще ни какого. И было удивительно, чем держался здесь, в этих расчудесных буреломах, сам генерал и немногочисленные его, тощие, мужики. Болтали, правда, что Успенский одно время налаживал народ вырезать какие-то свистульки из бузины. Но до того ли было этому лихому люду, собравшемуся здесь в отдаление?
Двинулись в путь. Кривлякин в дороге пришел в чувства и сидел теперь бледный и испуганный, загнанно озирался – трусил Белой Булавы. Николай Прокофьевич был на козлах, рядом с Филькой и рассказывал оному про жизнь в Европе. Тот удивленно и осуждающе качал головою, сказал:

– Добрый вы человек, Николай Прокофьевич и великих воззрений и мысли. Жалко будеть уничтожать вас.

Услышав эти слова, Кривлякин издал в глубине коляски какой-то кошачий писк и закрыл лицо руками. Дядя Коля усмехнулся и подмигнул старичку, стал угощал Кирьку вареным раком.

По оврагам, то взбираясь на гору, то утопая в грязи концессия добралась до самого господского дома. Это был одноэтажный, большой дом, какие обычно строят на юге, с соломенной крышею. Двор и кое-какие службы, как и овраги вокруг, были сплошь заросшие кустами, имели дикий и заброшенный вид. В доме слабо светилось одно окно. Кирька проводил гостей внутрь и сам, ловко и тихо ступая в полумгле, остался где-то сзади в тенях, с дубиною наготове. Изба внутри была теплая, чистая. Посреди просторной, погруженной в полумрак комнаты, стоял могучий стол и на нем горела, давно тлевшая свечка. В глубине, у самой печи располагалось роскошное кожаное кресло, в котором сидел, подперев подбородок кулаком, человек богатырской мощи. Это и был сам генерал Успенский. Вопреки ожиданиям Николая Прокофьевича, он был вовсе не стар – на вид ему можно было дать не более чем сорок лет. Но вся выправка этого человека, его богатырский рост и широкие плечи, красивое и грустное лицо с пшеничными усами, пристальный взгляд голубых глаз, давали впечатление значимости и опытности этому человеку. Успенский сидел глубоко задумавшись, он изредка поглядывал в сторону окна, губы его шептали. На вошедших гостей он не обратил внимания, а продолжил беззвучно сидеть в своем кресле.

– Вот, значит, – сказал сзади из темноты Кирька, – доставил господ, так сказать, на расправу...

Генерал медленно поднял глаза и сказал звучным, густым голосом:
– Гостям честным рад.

Гости стояли возле двери в нерешительности и испуге. Кирька подтолкнул их к столу и вышел вперед, сказал:

– Вот, значит, пробирались к урочищу. От княжны Васильевой.

Генерал посмотрел на Кирьку и нахмурился. Тот под его грозным взглядом осекся и с испуганным лицом быстро ушел в соседнюю комнату.

– Рад, знакомству, – сказал генерал, – Успенский Андрей Петрович, ко мне гости теперь редки.

– Отпусти же нас теперь! – неожиданно и визгливо, на весь дом закричал Кривлякин.

Генерал устало поглядел на него и продолжил как ни в чем не бывало:

– Я слышал, что гости у Филиппа Прокофьевича. Так стало быть...

– Это я, – проговорил дядя Коля, – Николай Прокофьевич Хворостов, к вашим услугам.

– Да, это хорошо. Новые люди всегда хорошо...

Генерал говорил медленно и веско, задумчиво поглядывая по сторонам. Все это выглядело важно. И гостям было вовсе не до этого, но какой-нибудь ловкий эквилибрист питейных струн души человеческой (коих знатоков очень много развелось в наше время) определил бы, вскорости и по некоторым чертам весьма точно, что генерал находится в довольно продолжительном запое.

В комнате появился Кирька, неслышно, как кошка, ступая, принес и поставил на стол штоф с вином, два стакана и корыто гусиного холодца.

– Я требую дать свободу! – закричал Кривлякин, – я! Я уничтожу ваш вертеп! Разбойники! Какое право вы имеете хватать?! Я требую чтобы не хватать! Чащоба ваша будет уничтожена! И я лично...

– Пей, – указал на него пальцем генерал.

Кривлякин взвился, завопил что-то уже совсем непонятное. Но тут позади него нависла Белая Булава. Кривлякин осел, оскалил зубы, приоткрыл рот и вынужден был покорится. Пил он глоточками, отставляя мизинец в сторону. И вот странное дело – едва лишь, чувствительные, как у сазана, губы этого человека, коснулись до вина  (очевидно, давно и страстно его ожидавшие), как весь облик его положительно переменился. Движения членов стали свободны и раскованны, голос крепче и ниже, страх пропал совершенно. Кривлякин тут же сам налил себе еще один стакан и опрокинул его уже лихо по–гусарски с переворотом.

– Теперь ты, – указал генерал на Николая Прокофьевича.

– За здоровье хлебосольного хозяина, – сказал дядя Коля и попробовал из стакана.

Вино было отвратительное – сивушное, бьющее в нос. Николай Прокофьевич зажмурил глаза переводя дыхание. Однако, внутри от него, пошло особенно приятное, после дальней дороги, тепло.

Снова появился Кирька, он сунул ему в руки дряхлую "Ливенку", а Кривлякину дал ложки. Николай Прокофьевич удивленно посмотрел по сторонам.

– Играй, – указал на него пальцем генерал.

Дядя Коля вздохнул, закинул ремень на плечо, развел меха и побежал пухлыми пальцами по разноцветным, перламутровым кнопкам. Гармонь, согласно с этими движениями, разразилась ревом тысячи защемленных дверью кошек. По всему дому разлилась неслыханная белиберда и какофония.

– Пляши, – указал палец на Кривлякина.

Этого уже не надо было долго упрашивать – раз попробовав Успенского вина, он с готовностью пошел в ход, подпрыгивая, словно лошадь, на одном месте, выбрыкивая ногами. Кривлякин стал наступать на дядю Колю, очевидно желая и его вовлечь в танец, стал поддавать коленями гармонь.

Все эти игрища со стороны взгляда постороннего, вызвали бы  удивления. Но теперь никто не смеялся. Отнюдь нет. Напротив – лица собравшихся были серьезны и сосредоточенны, напряженны. Словно бы они совершали какое-то важное государственное совещание. Весь этот танец нелепый, был совершен молча и деловито. И лишь неистовая гармонь дико и неуместно визжала в руках дяди Коли. Генерал сидел молча, пристально, тяжелым взглядом глядел на гуляющих и думал что-то свое. Пляшущие тени падали на его строгое и хмурое лицо. За окном совсем стемнело, на улице поднимался ветер. В трубе начинало завывать и лязгать жестью. А пляска все шла. Штоф, принесенный Филькой быстро пустел, но на его месте, тут же,  как по волшебству, возник новый. Сам же Кирька незаметно поглядывал из-за занавески на разнузданные пакости гостей, слушал дикие вопли. Он смотрел со скучающим видом, впрочем, иногда нечто похожее на ухмылку пробегало по его вороватому, смуглому,  с вытаращенными глазами, лицу, – очевидно, такие "вечерки" здесь были не в первый раз. Мусье Кривлякин не чувствовал усталости – вертелся по комнате, притоптывал сапожками, подвизгивая от восторга, голова его болталась из стороны в сторону как на шарнирах. Огонек свечки двоился и скакал  в его глазах. Генерал смотрел на него все суровее и суровее, наконец он встал и грозно вопросил:

– А ты откуда взялся?

– Я, есьм, не иначе как от господина Плутониева, – заикаясь, пьяно пробормотал Кривлякин.

– Кто есть?

– Плутониев...

– Шельма, – уверенно протянул генерал и стукнул кулаком по столу.

– Так и есть! Так и есть! – тут же услужливо забормотал Кривлякин.

– В порошок сотру! – возвестил генерал и тяжело поднялся над столом.

Дядя Коля на время отложил гармошку и подошел к столу. Увидев этот неожиданный и во многом, роковой, подъем, он воспрянул духом. Именно тогда, в его хмельном мозгу возникли идеи небывалые и загадочные. Он стал слушать.
– Это очень можно! Очень даже можно! – спешил Кривлякин, – не потянет он против вас. Я покажу! Покажу!

– Ну... давай...

– Но астрономию..., и вообще, потому как я не понимаю по-франзузски...

Был призван Кирька, Кривлякин принялся ему что-то толковать, про какие-то книги и науку. Кирька молча посмотрел на него, почесал голову и удалился за портьеру, откуда в скором времени принес истрепанную книгу "Вопросы агрономии".  Оказалось – не то. Принялись опять и наперебой обьяснять, разводить руками, но разбойник только выкатывал глаза и сопел, вконец запутался повторяя:

– Никак нету вашбродие, никак нет вашебродие.

Дядя Коля смеялся, Кривлякин показывал что-то на пальцах, а Успенский тряс огромным кулаком и мрачно говорил:

– Я тебе подкину уголька на печку..., я тебе подкину...

Наконец, после долгих увещеваний, угроз и поисков в ночи,  со двору, из недр старого птичника, Филькой был добыт "Сонник, поговорки от народу и полезный дома толкователь примет и случаев". Кривлякин тут же книжечкой этой завладел. Она была вся в перьях и ржаной муке.   В этой самой книжице, обнаружился, как будто и лежал здесь спокон веков, некий документ "Дарственная на имущество". Кривлякин хоть и был порядочно пьян но как-то весь затрепетал при виде бумажки, забормотал, водя пальцем по листку, подсовывая гусиное перо:

– Подписать надо сначала, подписать...

– А-а-а! Давай скорее, – сказал в нетерпение Николай Прокофьевич и потянулся к перу, – во избавление от тягот простого народа, готов пожертвовать, – пьяно пробормотал он и расписался на бумажке.

Кривлякин очень обрадовался, бумажку  ловко выхватил и куда-то спрятал, принялся дальше, ка ни в чем не бывало,  листать сонник. Стали появляться рисунки – киты держали на своих спинах диск, с которого в пустоту стекала вода. Вверху же, над диском, повсюду летали вычерченные барашки и завитки, там же парила и надпись – "эфирь". Кривлякин  к картинке прицепился, стал шептать, водить по рисунку ногтем. Свеча почти погасла и страницы было  видно чуть-чуть, пляшущие тени бегали по буквам. Все собрались над книгою.

– Вот это, –  указывал Кривлякин, тыча  в "эфирь", – есть звезда пустоты, звезда ледяных ветров – Плутон.

– Где? Где? – не понимал генерал.

– Как же? Вот она... в третьем доме..., – и он опять водил черным ногтем поверх барашков и завитков.

– Что есть..., я не понимаю...

– Сие пустота и обман. Хитрый обман! Сия звезда сочится слезами обмана. И на ее почве ничего не растет. Там люди прячутся и боятся выйти наружу.

– Ты почем знаешь?

– Я там был...

Николай Прокофьевич и генерал переглянулись.

– Плутон не справедлив и подлежит уничижению.

– Но как вы собственно, хотите, – осторожно спросил дядя Коля.

– Мечом Праведным.

– Врешь! – заорал генерал, поднимаясь из-за стола, – нет и быть не может! – Он в сердцах  стукнул кулаком по столу, – потому как положено! Положено врагами – отстранить всех от служения отчизне. А оружие по уезду – во! Слышишь ли ты! Ты – потомок янычар, все стало под твою дудку!

С этими словами он принялся наступать на Кривлякина, тот, однако, смутился мало. Он как-то подленько засмеялся и сказал:

– Есть, есть маленько...

– Чтоо-о-о-о?

– Есть обладатель один..., служащий, то есть телеграфист - Разрухин. А живет скрытно и один... На хуторе Плетнево...

– Врешь!

– Вот у него..., у него есть все что надо...

– Врешь! Эх, я тебя! – замахнулся было генерал.

Но тут на его пути неожиданно возник Николай Прокофьевич.

– Именно, – закричал он, – всем виновным воздать! Кто нападал! Кто обижал!
Говоря все это он взял Успенского за руку и прижал ее к себе. Генерал смотрел на него молча, непонимающе.

– Зло будет уничтожено! – расходился дядя Коля, – ведь вы посмотрите – что творится! Все праведные и чистые струны души рвутся в этом сумрачном царстве зла! Как сбившиеся путники ходите вы вокруг да около. О! Взгляните, наконец на себя! Чем стала благословенная земля эта! Каким проклятиям подверглись люди честные и чистые. Эта грязь исторгает из себя скромного и умного человека. Его удел – кандалы и муки души, терзаемой нарастающим  гулом жерновов своего одиночества. Быть изгоем, быть выброшенным в пустоту – как это тяжко! Лишится всего в жизни и быть обманутым! Какая это мука! Какая пытка для избалованной совести! Как мерзко быть раздавленным чугунною пятою деспотичного самодурства и играть в чужие игры. Это против человека. Против свободы! Но я буду бороться! Я буду бороться с несправедливостью!  Я докажу! Я покажу кто чего стоит! И корень этого зла можно вырвать! А начать нужно с предводителя!

 Говоря все это, Николай Прокофьевич подтащил к себе и Кривлякина и теперь стоял между своими спутниками, обнимая их за плечи и обращая пылкие речи в пустоту темной избушки.

– Да, да, – с готовностью закивал Кривлякин, –  я сам, я сам...

Генерал стоял в недоумение и пристально, тяжелым, пьяным взглядом посмотрел на старичка. Очевидно, в отважной голове его, сошлись концы некоторых размышлений.

– Да, – проговорил генерал задумчиво, – я не постою за ценою. Да, это так. Плутониев – шельма не уйдет от меня. Теперь я понимаю. Да.

– Ура! – завизжал Кривлякин.

– Кирька-шельмец – вина! – заорал генерал.

Все снова пустились в пляс, завизжала гармошка, изба заходила ходуном. Все это было сумбурно и как бы в тумане, но  Николай Прокофьевич сумел разглядеть, как в самый разгар безобразия, Кривлякин, оставил свое исконное плясовое, возле печки, место и подбежал к Фильке. Стал нашептывать ему в ухо и потирать руки. Кирька слушал его и согласно кивал, тихо говоря:

– Если  барин, еще и девок велите, так оно очень даже и можно, хотя бы и ночь уже.

На улице была полная темень, а пляска все шла и шла. Кривлякин танцевал возле печки. Два огонька от свечи расплывались и кружились в его подленьких глазах. Неожиданно для него, меж двумя этими огнями возник и стал пританцовывать, как бы подсвеченный снизу, образ Парисатиды.

– Уйди! Уйди! – замахал рукою Кривлякин, меж тем, не прекращая прыгать.

Привидение исчезло, но вскоре появилось сызнова.  Музыка оборвалась и в комнате стало светлее. Остановился и Кривлякин – недовольно замер на месте во время исполнения какого-то замысловатого коленца. Николай Прокофьевич с виноватым видом стоял рядом с ним и одною рукою поддерживал упавшую на пол гармонь. Раздался неистовый визг и Николаю Прокофьевичу на некоторое время показалось, что это Кривлякин, но тут забирали несравненно, на целую квинту, выше. Изба наполнилась суетой мерцающего образа – какая-то маленькая, полная женщина с осетинским шармом. Разглядеть ее попристальнее и тем более, вникнуть в смысл ее визга, для Николая Прокофьевича, уже весьма и весьма ослабленного вином, было не возможно. Он только осознал появление некоей силы, разом выбросившей его вон из избы.

В себя Николай Прокофьевич пришел в глубинах заросшего оврага. Было совсем темно и сверху, с мокрого лозняка капало на голову. Дядя Коля поохал, тяжеленько поднялся над кучею валежника и стал осматривать овраг. Кривлякин им был обнаружен весьма скоро. Он осторожно выглядывал на шум из лозняка, вкрадчиво, с какою-то особою интонацией вопросил:

– Лариса Викторовна это ты?

Он еле стоял на ногах, стал бормотать какую-то чепуху про веселие и продолжение разгула, но уже в другой "приятной" компании. Николай Прокофьевич успокоил его, усадил рядом с собою на ствол поваленного тополя. Некоторое время сидели молча.

– Но что же это все таки было? – наконец, проговорил дядя Коля.

– Волшебная старушка – перочинный ножик, – сказал Кривлякин и погрозил ему пальцем, потом немного помолчав прибавил, – красный туман, красный туман...

– Охохохох, –  выдохнул Николай Прокофьевич и принялся вглядываться (очки он потерял) в ночь.

По верхней балке оврага прошел шорох, раздался треск и тихий, но твердый голос генерала Успенского:

– Друзья!

– Во! – брезгливо сказал Кривлякин, – друзей вспомнил...

Суета по оврагу, меж тем, усиливалась.

– Друзья где вы? Где фонари?

– Хэх, – усмехнулся Кривлякин и толкнул своего компаньона в бок.
Дядя Коля поднялся и крикнул в ответ:

– Мы здесь Андрей Петрович.

Успенский тут же замер на месте, спросил страшным голосом на весь овраг:

– Кто здесь?

– Молчите, – пьяно зашептал Кривлякин, – сейчас он найдет нас и тогда не миновать....

Николай Прокофьевич махнул на него рукою и пошел на голос. Но старичок так и повис на нем, словно клещ, не пуская идти дальше и бормоча:

– Умоляю вас! Все исчезнет! Исчезнут музыка, девки, карты, будет только красный туман...

Произошла некоторая борьба, дяде Коле, наконец, удалось отбиться от старичка и выйти вверх, на голос Успенского. Генерал был в старой фуфайке, весь мокрый и взъерошенный. Он увидел Николая Прокофьевича, отшатнулся, наконец, узнал его и грозно спросил:

– А где Наливакин?

– Кривлякин, – поправил его дядя Коля.

– Аааа, это все едино, – отмахнулся генерал, – он мне нужен!

После некоторых поисков во мгле был найден и Кривлякин. Он лежал на том самом стволе тополя. Генерал принялся трясти его повторяя:

– Спишь! Спишь его высочество!

Старичок  лежал с открытыми глазами, как бы смотря на генерала, но, как бы и не замечая его. Что с ним случилось было не понятно. Вокруг царила полнейшая, сырая мгла, кусты раскачивались на ветру. Николаю Прокофьевичу стало страшно смотреть на безучастное лицо старика, он подошел и сам стал неистово трясти его.

– Отстаньте, меня здесь нет, это не со мной, – сказал наконец Кривлякин равнодушным голосом и отвернулся в другую сторону.

Но генерал тут же развернул его к себе:

– Как не с тобой?! Как же не с тобою?! – вы что же ваше высочество! Подписать! Нужно непременно подписать! Адъютант его превосходительства уже выехал...
Крестьяне орловской губернии изнемогают!

 Николай Прокофьевич стоял в сторонке с интересом смотрел на генерала и подмерзал – хмель потихоньку оставлял его.

– Нет, не отцепится, – думал он про себя, – вцепился как рак.

– Слушайте! – крикнул он генералу, – его сиятельство в беспамятстве. Разве вы не ощущаете сего!

– Да! Да! – отозвался генерал, – именно. Повозку! Где он!

Генерал гневно принялся смотреть по сторонам, подняв в воздух руку и ища кого-то в непроглядной тьме указательным пальцем. Наконец, он что-то нашел, взгляд его остановился и Успенский огласил весь овраг мощным рыком:

– Ки-и-и-и-и-илька!

В ответ на это, по верхней балке, за кустами что-то заскребло, зацарапало, посыпалась земля, но потом все стихло.

– Охохох, – пробормотал дядя Коля и первый взялся за лежавшие в беспорядке, тощие ноги Кривлякина. Тот не протестовал.

Начиналась компания по всхождению Кривлякина из недр урочища. "Сиятельство" тащили почти волоком, компаньоны были слабы от пережитых приключений, ночной тьмы и сивушного вина. Было зябко и очень скользко, несколько раз срывались на склоне и падали прямо сверху на старичка. Но, овраг все никак не кончался и Николай Прокофьевич все тащился, получал удары кустов по щекам, вдыхал аромат Кривлякинской портянки. Он молчал и не жаловался,  лишь изредка по-своему вздыхал: охохох.

– Как замкнуто жить внутри чужих убеждений, – размышлял Николай Прокофьевич, примеряясь  к этому странному ритму: "ПАДЕНИЕ-КУСТЫ-ПОРТЯНКА", цикличнось – вот ведь в чем дело! Цикличность не зависящая от меня, поскольку и не я задаю цикл. Но что бы было, если, скажем, представить цикл в виде волнового процесса и оснастить его всеми физическими переменными оного. Ведь это было бы вполне возможно!

В этом месте его размышлений, совсем неожиданно наступила стадия ПОРТЯНКА.
Ну ладно, ладно, – продолжил Николай Прокофьевич, – допустим мы имеем волну. Что же дальше? Если бы длина каждой волны была бы достаточно велика, тогда цикл растянулся бы. Но вполне возможно, что при некоторых (весьма и весьма частых) обстоятельствах стадия ПАДЕНИЕ КРИВЛЯКИНА растянулась бы на несколько человеческих жизней. И можно было бы говорить тогда о некоем СверхКривлякине –  генеральном секретаре человечества, вечное падение которого, в виду своего масштаба, обывательский ум совсем не увидит, но тут же вознесет до небывалых высот, за незнанием, этого человечка, со спрятанными, где-то там, за огородами человеческих жизней, КУСТАМИ и ПОРТЯНКАМИ, 
Тут наступила стадия ПАДЕНИЯ КРИВЛЯКИНА.

– Я тебе пошалю! – сказал генерал, тяжело поднимаясь с земли.
Он, отдуваясь походил вокруг, потом в сердцах плюнул, схватил старичка за ногу и принялся тащить. Но в руках у него остался лишь перепачканный грязью, щегольской Кривлякинский сапожок. Генерал зарычал и с руганью зашвырнул сапожок куда-то во тьму.

– Не расстраивайтесь, все будет хорошо, – примирительно сказал дядя Коля, – Сизифами нам положила быть вместе сама судьба, finir (до конца, фр.). Так не сопротивляйтесь.

Вскоре всхождение продолжилось – Сизифы вертели Кривлякиным и так и эдак, попадали "сиятельством" меж кустов и муравейников, подпрыгивали, выдавали эквилибры над водомоинами и лисьими норами. Наконец склон переменился и под их ногами открылось что-то вроде ровной полянки. Тут, вверху, немедленно показался и Кирька с фонарем.

– Шалить вздумал, – грозно проговорил генерал, – бросить господина...

– Карету вашу заложил, потому как приказывали, – сказал Кирька, словно бы и не слыша его вопроса.

В самом деле, невдалеке, на раскисшей дороге,  стояла запряженная и готовая к путешествию повозка, только была она вовсе не генерала... Это был тот самый экипаж, принадлежащий Филиппу Прокофьевичу, на котором сюда въехали дядя Коля и Кривлякин. В темноте не было видно, но спустя несколько дней, с конфузом выяснилось, что большая часть ладных и новеньких частей рессор и кузова с нее было снято и отставлен лишь необходимый минимум ( да и то, замененный на рвань), дабы повозка совсем не развалилась. Вдобавок ко всему, пропал ценный груз розовой воды.

Компаньоны погрузились на телегу и принялись двигаться в ночь.

Странно и говорить об этом, но никто из них в точности не представлял – куда же они двигаются. Цель их была прекрасна, это понятно, они ехали к теплу, свету и покою, но не было ясности и слаженности в их действиях.  Николаю Прокофьевичу чудилось, что он возвращается к Маше; генералу Успенскому представлялись орловские чиновники-казнокрады; "сиятельство" думал (во сне) о некоторых весьма деликатных женских вопросах. Сколько и куда они ехали на самом деле, было не понятно – вокруг была ночь. Николай Прокофьевич трясся в телеге и грустно смотрел во мглу. Фонарь, висевший рядом тускло освещал его лицо, вокруг фонаря собирались мотыльки, пищали в хмельных парах комары. Вскоре запахло водою, очевидно они перебрались через реку и двинулись вверх по склону, выезжая на равнину. Оказавшись наверху, экипаж пошел ровнее. Огонек все полз и полз вперед, видимый здесь, средь полей, на многие версты вокруг. И случись неподалеку, в этот самый  момент, какой-нибудь молодой исследователь – землемер или врач, случайно разбуженный мыслями о благоустройстве отчизны,  то крепко задумался бы он. Вот, подумает он, увидев огонек, вот жизнь кипит! Вот люди чистые сердцем справляют подлинный ход исторического процесса, движимые идеями благородного служения, спешат они к каким-то своим, недоступным для мелкого человека, целям. И долго еще будет стоять он возле открытого окна и смотреть в ту сторону, откуда принесло этот случайный знак. 

Каким образом экипаж оказался на хуторе Плетнево, потом не мог объяснить никто из компаньонов. Все двинулись и довольно решительно, к дому телеграфиста. Предводительствовал сам Кривлякин, он провел своих друзей за ветхую калитку, тихонько прикрыл ее и указал на курятник. Во дворе было очень грязно – поминутно попадались под ногу битые горшки, ломаные колеса, пустые деревянные ящики, на которых, устроившись на ночь, дремали куры. Компаньоны спотыкаясь, подбадривая друг друга и светя фонарем добрались до курятника, его дверь была закрыта некоей железякой...

– Вот оно! – торжественно провозгласил генерал и выдернув железяку потряс ею над головой.

 Друзья тут же принялись его обнимать,  целовать и  произносить речи. Кривлякиным был даже исполнен некий куплет, приспособленный под движения импровизированной на ходу финской плясовой польки:

                Что за чудо-кочерга,
                Что за чудо-кочерга.
                Сабля  честная,
                губернская...

Про все это действие, уже потом, пошла молва, причем, с поразительной точностью  назывались весьма интересные детали. Например, болтали, что Кривлякин, за прозорливостью своей, зная свою натуру, предвидел этот случай и готовил этот куплет заранее и даже напевал его во время сева ячменя. За всеми этими делами Николай Прокофьевич не сразу увидел болтающуюся по ногами беленькую собачку – свою старую знакомую.

– Ты зачем? – нахмурился дядя Коля, нагибаясь к земле и пытаясь взять собачку на руки.

Но та ловко отскочила назад и зашлась удивительно противным, тонким, громким воем.  Тут же ответили собаки из-за забора, суетясь и поднимая переполох по всему хутору. Появился слабый свет в окнах избы, послышались скрипы дверей и лязг замков. Какая-то старушка прокричала в темноту:

– Я так и знала! Так и знала!

Компаньоны бросились к повозке. Но не тут-то было! Повозка дернулась с места и скоро исчезла во мгле. Последнее что помнил Николай Прокофьевич – перекошенное и красное лицо генерала, его крик:
– Кирька, шкуру спущу!