Случайный господин. Глава 5

                5.


       Дальше была ночь, непроходимые заросли ивняка, промоченные ноги, пляшущие перед глазами образы огня, танцующих ног в лаковых, Кривлякинских сапожках, Кривлякинская же портянка, кричащий рот генерала Успенского, какие-то молодящиеся старушки на сундуках, битком набитых старыми сонниками и маринованными огурцами. Наконец, вся эта пляска улеглась, растворилась кругом светлого образа.

– Что же это, – пробормотал дядя Коля и подойдя поближе увидел девочку, лет десяти. Она стояла на огромном балконе и свет заходящего солнца падал на нее, так что глазам было больно смотреть.

– Дочка, дочка, – забормотал он, протягивая руку вперед.

Он поднялся на балкон и мельком взглянул вдаль - там, над золотыми куполами и черепичными крышами невиданного города, разноцветное, слово радуга, небо было наполнено светом и солнце, медное и старое, уже касалось своим жарким боком высоких сторожевых башен. Он шагнул к ребенку и подняв ее на руки, прижал к себе.

– Дочка, дочка моя, – только и мог сказать он.

Дядя Коля прижал к себе это худенькое, беззащитное существо и смотря поверх башен, вдаль, молчал. Дыхание его перехватило.

– Папа это ты?

– Да это я, – наконец сказал дядя Коля, – теперь мое путешествие закончилось.

Он взял ее за руку и вместе выйдя на балкон, они предстали перед лицом старого города. Как хорошо было здесь! Николай Прокофьевич переводил взгляд из стороны в сторону и улыбался.

– Как жаль, что мы вместе только во сне, – сказал девочка.


От этих слов Николай Прокофьевич дернулся с места и кувырком полетел куда-то в холодную мглу.

 Он проснулся, лежа в небольшой ямке, на куче хвороста. Вокруг него, ночной мрак сменялся светом утра. Напротив его опасений и вопреки бурной ночи, дядиколинно платье было почти в полном порядке. Ботинки, ложась спать, он снял и они находились рядом, на них лежала шляпа. А пиджак был аккуратно свернут и подсунут под голову.

– Охохохох..., – пробормотал Николай Прокофьевич и тяжело поднялся со своего одра. Ямка, в которой он имел честь ночевать, была сухая и скрытая от постороннего глаза, имела пологие края. Выбравшись из нее, дядя Коля увидел Оку.
Неясные, выступающие из мглы, берега были покрыты туманом, наползающим от свинцовой, недвижимой воды. Река парила, дышала теплом и влагою. Был тот самый воровской, неподвижный час, когда, все живое, перед восходом солнца замирает, останавливаются ночные гады на дне реки, молчат птицы и сама текучая вода, как будто замедляет свой ход. Николай Прокофьевич спустился с крутого берега и пошел к воде, приминая на ходу траву. Рядом не было ни души и только туман клубился вокруг, осторожно касаясь лица и рук.

– Что это? – думал на ходу дядя Коля, – сколько всего: река и поле и туман вокруг меня, как ловко все скроено, как будто песня... Если, скажем, отвлечься на минуту и представить все в кругу абстрактных понятий, то зеленая твердь подо мною, есть только гимн, отрывок великой песни, сложенной из прекрасных нот,  несущейся между мертвой и косной материей звезд. И все это только в мгновение. Все это только прекрасный и мгновенный  порыв к свету, идущему издалека.  Но, но, как прекрасна эта песня, как понятна и близка она мне. Что моя жизнь? Вот я мыслю, но не значит ли это, что  сердце мое и ум есть часть этих звуков, несущихся замирая от восторга в прекрасное и неизвестное будущее, бесцельно, безвозвратно, желая лишь погромче крикнуть? Но что же будет дальше?
Николай Прокофьевич остановился на месте и посмотрел назад: позади него блестела, примятая, одинокая полоска травы.

– Что моя жизнь? – продолжал размышлять он, – кому она нужна посреди этого мерцающего потока нот? Все потуги и дерзновения мои лишь смешной акт моей душевной свободы. Но как желал бы я, всеми силами своими, читать в душе другого существа, как и оно читало бы в моей. Я вижу и ощущаю, что одинокие огни во мгле, паря, словно мотыльки, стремятся друг к другу и лишь только искры летят в пустоту при их сближении. И все уносится куда-то вперед, под общий мотив, не спрашивая и не рассуждая...

– Чирвяков растопчишь, стой!

Николай Прокофьевич остановился на месте и удивленно посмотрел вокруг. Он был перед самою рекою, возле большого дерева. Слева от него, на рваной шинели лежал бойкий мальчонка с черными глазками и в картузу. Увидев гостя он поднялся и сел, обхватив колени руками.

– Я думал ктой идет-то...

– Это..., это.... я...

– Хэх, – мальчонка усмехнулся и покачал головой, – а ты часом не буйный?
– Я..., чего ты положил?

– А я гляжу ты бормочешь про звезды и идешь, как баран на новые ворота.
– Я..., я нет...

– А-а-а-а-а-а-а! Погоди-погоди! Я знаю! Хэх! Ты и есть тот самый Витой Штопор!

– Я....

– Ты с генералом и Мокрыми Подштанниками гужевался всю ночь, на телеге их катал и дрался. А теперь устал видно.

– Как же это ты говоришь – Витой Штопор? – улыбнулся дядя Коля.

– Конечно, про это все говорят, ты давеча на братца управы приехал искать. Как на духу болтают – вот-вот по миру его пустишь, а княжну увидешь у Париж.

– А ты сам каков будешь?

– Я-то? Я – Чижик, – сказал мальчонка и с достоинством смахнул соплю.

– А вот..., а откуда собственно? Про генерала-то еще ладно, а вот что я имениеце хочу оттяпать...

– Болтают! Тут еще и не такое услышишь! Вон старушка-перочинный ножик, такие коленца загибать изволит! Фьи-и-и-ить! Ночью не поспишь – страшно!

– А ты почем знаешь?

– Так давеча меня генерал, сам вот по этому месту отделал, за орехи и за гусей. Хошь покажу?

– Лучше не надо... Но как же и про меня все знают?

– А што знать-то? По тебе вона и видно, что ты прямиком с Ермании тягу дал к братцу. Ты и карету, видно, первым актом упер, чтоб впредь знали – чье добро. А и хорошо дядя! Ну и так его! Что б не шельмовал. Только ты так не смотри дядя.

– Я? Я ничего...

–  А то у тебя лицо такое дядя... Что ты хошь закидушки мои проверить. Ты похитрее да половчее.

– Я вообщем и не собирался...

– Хэх! Не собирался! Я-то знаю. Смотри, ой смотри! На то у них, – мальчонка указал пальцем в небо, –  есть такой поручик Себякин.

– Как, как, Себакин? – забормотал Николай Прокофьевич бледнея.

– Нет дядя, Собакин, он в городе врачом работает, толстяк. А этот Собякин, он самый и есть, строгий – страсть. Если кто шалит, вино там в кабаке водой разбавляет или по посадкам балуется –  несдобровать. А любит все знаешь усы крутить, как попадется к нему какой нибудь...

– Так-так, – забормотал Николай Прокофьевич в волнение, – а почем ты знаешь что он именно Собякин а не Себакин?

– Да ну, – усомнился на секунду мальчонка, – болтают то разное конечно... А тебе то что?

– Да я так...

– А ну-ка погоди! – засуетился на закидушках мальчонка, – погоди-ка, погоди-ка. Хэть! Сичас уйдет! А ну на держи!

Николай Прокофьевич ощутил в своих руках леску и на ней, глубоко, в загадочной глубине реки упирающуюся рыбу.

– Как бьется она, – на мгновение подумалось ему, – как хочет она жить, еще не понимая с чем связалась.

Мальчонка, меж тем зашел в воду и изготовился принимать рыбу под жабры.

– Тяни дядя, ногами тяни! – кричал он, – тяни шибче, крючок гнилой!

На поверхности воды показались буруны и вскоре  рыбина, стала ходить кругами на натянутой леске, показала бронзовую, толстую спину с черным отливом.

– Прыгай! Уйдет! – заволновался Николай Прокофьевич, семеня ножками по берегу.

– Держи дядя!

– Прыгай говорю, животом, животом ее!

– Держи дядя, родненький, чутка осталось!

Наконец, рыбина дрогнула, она легла на бок и тяжело, поминутно взбрыкивая, пошла в сторону берега. Чижик ловко подхватил ее в воде и волоком вытащил на траву. Поднять рыбину у него не хватало сил.

– Ура! Сазан! Victoire! Victoire! – завопил Николай Прокофьевич.

Сазан лежала на траве, хватая воздух вытянутым ртом. Он весь был бронзовый, в крупной блестящей чешуе. Николай Прокофьевич подошел поближе и осторожно потрогал теплую, от парной воды, рыбу. Она была увита лескою, на которой болталась ржавая гайка и поломанный, теперь, крючок.

– Пол пуда, подить! – хвастливо воскликнул Чижик.

– Послушай, – сказал Николай Прокофьевич, – отдай ее мне.

– На что она тебе барин?

– Отдай, я с рыбой попрощаться хочу, а тебе копейку дам.

– Чудной ты дядя, этак я тебе всю рыбу продам.  Крючок вот сломала, старый крючок.

Николай Прокофьевич, меж тем, приподнял сазана на руках и поднес к самой воде. Оказавшись снова в реке, рыба заходила из стороны в сторону, лениво задвигала хвостом и плавниками.

– Плыви, плыви, – бормотал дядя Коля, смотря как сазан, соскользнув из рук, медленно плывет по мелководью к глубине – своему логовищу в корягах.

– Надо к барыне за крючком идти, – сказал Чижик, собирая снасть на руку.

– Барыня...

– Да, это не то что ты, настоящая.

– А что она здесь, живет?

– Тут у них база – летние квартиры,  удочки  спрятаны и лодка. Лодку – не трожь. Только ты молчи лучше, как дойдем. А то я таких знаю, а она запомнит – и на лодке возить не станет.

– Что ж злая сильно?

– Какой там, дядя, она вишь по другой части. Она ученая – страсть, все знает. Ты вот знал, что лягушка на ход карасевый квакает?

– Нет, не знал.

– И я не знал, а она знала...

Разговаривая, они шли вдоль реки и вскоре в самом деле оказались возле скромного речного хозяйства – небольшого шалаша  и лодки. Возле шалаша, на подставке из жердей стояли в ряд несколько оснащенных удочек, подсачек и кружевной, белый зонт. Полог шалаша находился открытым и было видно, что внутри него стоят два изящных стула и стол.  На стенах висели, вырезанные из бумаги карты Африки, ближнего востока. Сбоку от шалаша, под навесом был сложен промысловый инвентарь – несколько вентерей, раколовка, и кое-какие силки, которые, как потом выяснилось, хозяйка замышляла использовать для приручения лисы и ондатры. Все эти вещи были сделаны умелою рукою и были в готовности, да и вообще, на летних квартирах был порядок и дисциплина. Возле лодки, снаряжая ее необходимым грузом, суетилась Маша. Она была в строгом "походном платье" и босиком, на корме лодке лежала ее плетенная шляпка. Увидев Машу, Чижик завопил:

– Пароль – "крокодил с зеленым хвостом",  барыня отдавай крючок!
Маша обернулась к нему, суетливо застегнула верхние пуговицы платья, поправила прическу и ответила:

– Пароль переменился, новый пароль такой...

Тут она заметила Николая Прокофьевича и удивленно поднялась от лодки, не прекращая наматывать веревку на загорелую руку.

– Капитан судна прекрасного! Дядя Коля ты же с генералом!

– Я не то, что бы..., а volont; (по собственному желанию, фр.).

– Ты же расправой на предводителя шел и саблю украл у Разрухина,  с Мокрыми Подштанниками сообща, и с генералом...

– Я собственно..., но откуда ты знаешь дочка...

– Так про то известность полная и разговоры. На хуторе птичница вставала ночью, так она знаешь...

– Ладно, ладно, ладно, – замахал на нее ручками Николай Прокофьевич, – я устал от этого saveur locale (местный колорит, фр.).

– Но ты же в ночи и один совсем, – Маша прыснула от смеха и закрыла лицо ладонями, – как пилигрим на звезду! Топ-топ-топ. Ты теперь голодный верно?

– Да я в общем-то..., я..., я  в поиске...

– Оно и видно что в поиске, – закричал Чижик, – вчерашнего дня найти не можешь, барыня давай скорее крючок на сазана!

– Только иди скорее к своим сазанам, не мешай, – сказала Маша и скрылась в домике.

– А тебе, что в шалаш, заказали? – спросил Николай Прокофьевич.

– Не пускает,  говорит, что там штуковина из страшной захоронки  – чудо Полужанское.

– Не обманывай, – послышалось из убежища.

– Ладно барыня, ты думай что хошь, только крючок давай.

Маша показала ему крючок из-за двери и тут же спрятала. Увидев кричок, Чижик закричал подобно индейцам реки Святого Лаврентия и мигом оказался у шалаша.

– Нет, – сказала Маша, – это на сома, не пойдет.

– Пойдет-пойдет добрая барыня! Ты уваж, а уж я в долгу не останусь. Я тебе и квок, я тебе и жемчужницы зерно...

И он что-то зашептал, показывая глазами на дядю Колю и смеясь.

– Ладно, получай, – сказала Маша нахмурившись, – только рот – на замок.

Она пошла к шалашу и увидела, что Николай Прокофьевич как ни в чем не бывало спит, сидя на кресле и положив руки и голову на стол. Она не слышно опустилась в другое кресло и молча, некоторое время глядела на него, с величайшим вниманием. Николай Прокофьевич во сне был беззащитен и походил на большого ребенка. Маша чувствовала всем существом своим, что нужна  этому, родному, человеку.

 Она все думала про  чудо-богатыря – дядю Колю, мысли эти состояли из  воспоминаний, снов и фантазий о нем. Дядя Коля был ее проходящим детством – прекрасным, улыбающимся августом, месяцем гулких вечеров и расставаний. А Маша была душою Николая Прокофьевича – его самой красивой  фантазией, причудой этого  ясного, пытливого ума. Как музыка появляется из света летнего дня, из ласкового, августовского зноя, из гудения пчел над подсолнухом,  его душа  отделилась от него и  стала жить в миру, говоря:

– Как хорошо вокруг, дядя Коля!

Маша протянула руку и погладила по щеке Николая Прокофьевича.

– Нет, точно он пропадет без меня, – думала Маша сидя рядом с ним, – но где же он пропадал все это время?

Ей стали казаться вещи необычные – что вот Николай Прокофьевич ползет с кривою саблею в зубах по обгорелым камням английского форта в Афганистане или вот он в компании огромной, человекообразной обезьяны, сбежав от диких племен Полинезии, пытается добраться до камчатки на самодельном каноэ, а оттуда – в Петербург на рысаках, сочиняет по дороге остроумнейший памфлет и уничтожает им своих врагов.
 
– Маша это ты? – пробормотал Николай Прокофьевич открывая глаза.

– Я.

– Это хорошо, очень хорошо, а то мне все аборигены из Полинезии снятся.

– Что ты, никого рядом нет, посмотри.

– Да, да ты права, а то все знаешь вот – с копьями. Так и прыгает и знаешь грозно так!

– Дядя Коля ты наверное есть хочешь? – спросила Маша и достала из дальнего угла корзинку, прикрытую платком. В корзинке была тарелочка с двумя пирожками – один с луком и яйцом, второй с капустой; и кувшинчик с квасом. Дядя Коля с сомнением посмотрел на пирожки, схватил кувшинчик и осушил его одним махом.
 
– А водички нет, Маруся?

– Рядом нет, все скалы одни.

– Как же нет, а на острове?

– Ну скажете еще дядя Коля! Это все выдумки. И никакого острова нет.

– Как же нет? Как же нет, это что же,  его поляки захватили?

– Сергей Всеволодович, говорит, что и не было никогда...

– Хэх! То же мне Сергей Всеволодович сказал..., вон ты как заговорила! Идем-ка!
Николай Прокофьевич вышел из шалаша и подошел к лодке.

– Хватай-ка дочка!

Марусин шалаш был под скалистым берегом одного из рукавов Оки. Здесь, в тенистых зарослях диких деревьях было уединенное местечко, а вода реки замедляла течение, образуя скрытый затон. Люди не тревожили эти места, шалаш был виден только с воды, да и те из местных, кто проплывал мимо, Машу знали и лодку ее не трогали. Обширная пойма реки вела по себе, сливающиеся и расходящиеся в разные стороны рукава, образующие  протоки и острова, коих был не один, а великое множество. Но Маша этого не знала. Местные рыбаки все больше отмалчивались, боялись выдать клевые места, посмеивались над доброй барыней. Многие из них сами не знали этих мест, махая руками в сторону воды, повторяя:

– Да вот, да вот, там  вода кончается...

И боялись проплыть меж островов.

– А ну-как проклянет?

С земли, с первого взгляда было трудно оценить и увидеть всю мощь Оки. Ходили слухи про водные лабиринты. Маша сама давно примерялась стать первопроходчицей. Но, первые дерзновения ее, остудили  непреодолимо сильное течение стремнины и мощнейший ветер, поднимающий волны на центре реки. Для ее сил это было очень тяжело. Пиратская лодка продолжала ходить по мелким водам.

Лодку столкнули в воду и Николай Прокофьевич взялся за весла. Маша сидела на корме и смотрела вперед, в туман. Внезапно она подскочила на месте и засмеялась:

– Что случилось-то дядя Коля!

– Что еще?

– Пока тебя не было, адмирал лебедей чернильных директора укусил...

– Стало быть за дело, Василий Алибасыч человек недооцененный, уж я-то знаю... Куда же он его, за пятку?

– Вовсе не за пятку! Был обед в школе, ну жара там, мухи сонные по окнам. Дети конечно притихли, все. И тут, ты представляешь, в  тишине этой, в директорскую дверь, самый настоящий тук-тук! Тук-тук-тук. Директор "войдите" говорит. Не входит. Входи, говорит, Лукашка, я знаю это ты. Не входит. Так, он пошел сам открыл, а там адмирал стоит, в самой двери. Окаменелый! Весь бледный-бледный, не жив не мертв. Руки вверх задрал и молчит.

– И что же, так и молчали?

– Нет! Учитель рычать принялся! Сначала потихоньку в горле рык катал. А потом и вовсю глотку. А сам наступает!

Николай Прокофьевич опрокинулся на спину и захохотал. Лодка заходила ходуном из стороны, так, что Маша схватилась обоими руками за корму, недовольно глядя на своего капитана.

– Это очень, очень хорошо, – одобрительно кряхтел Николай Прокофьевич, – он далеко пойдет,  это мне нравится! Я так люблю... Но что же дальше?

– Не буду говорить. Затонем.

– Ну пожалуйста, доченька, пожалуйста...

– Ну что дальше, что дальше? Возле ходиков с кукушкой он его настиг... Был полдень... И я уж не знаю, как там они. Возня поднялась. Только у директора пол галстука зубами оторвали...

– Смотри-ка а нас сносит!

– Так-то дядя Коля, речка быстрая. Греби скорее.

Так переговаривались они, плывя по реке. Николай Прокофьевич смотрел на Машу, на пальчики ее загорелых рук, поднятых вверх и изображающих медведя, на ее ладони, хлопающие одна об другую, когда она удивлялась или переживала. Она случайно дотрагивалась до него ногою и Николай Прокофьевич довольно улыбался и молча кивал вдаль, вспоминал что-то свое. Лодка делила надвое гладкую, в этот час, поверхность реки, уплывая вперед, туда, где в клубящемся тумане, небо сливалось с водою.

– Что там за этим туманом? – размышлял Николай Прокофьевич, – дикие страны?
Парящие водопады, возле золотых приисков? Окажешься возле них – только глазом моргни! Засосет, не вырвешься... Добывать золото каждый день, возле маленькой шахты соорудить землянку и в ручье промывать грунт. Стать отшельником. Вот было бы хорошо!

Лодка, меж тем, шла уже по самой стремнине. Николай Прокофьевич греб что было сил.

– Держись дядя Коля, родненький, – говорила Маша и платком касалась его лба, вытирала влагу.

Николай Прокофьевич кряхтел, он боролся с течением и боялся что сил не хватит. Ему все думалось что их уносит все ниже и ниже. В тумане он не видел того берега и лодка, словно летела в облаках, между небом и землею. Они довольно долго плыли, пересекая русло, пока, наконец, Маша, не заметила огромное ухо, выглядывающее из тумана.

– На слона! На слона греби дядя Коля, – волновалась она, крутясь в лодке.

Принялись грести на слона. Лодку крутило на течение и Николай Прокофьевич порядком утомился, выравнивая ее к слону и набирая хода. Наконец, они выплыли на тихую, почти недвижимую воду – где-то рядом был берег. Неслышно скользя по воде, лодка плыла вперед к загадочной земле. Вокруг них, меж тем, становилось все светлее и светлее. Солнечные лучи перекатились через крутой берег и ударили в пойму. Солнце всходило. От его света туман загорелся становясь желтым, прозрачным. В воздухе заиграли миллионы капелек, блестящих на солнце. А выше по течению, уходя по цепочке все дальше и дальше, стали появляться острова. Маша захлопала в ладоши и вскочила, глазки ее сияли. Николай Прокофьевич подвел лодку к берегу первого острова – заросшего, неприступного.  Почувствовав близость берега, Маша выскочила из лодки и с диким гиканием скрылась в зарослях.  Дядя Коля же, переводил дух после гребли. Он лежал на спине в лодке. Спешить ему было некуда. Потом перевернулся на бок и принялся глядеть на непроходимые джунгли острова. А  вокруг него была знакомая река.  Наконец, с великим кряхтением и бормотанием, он вылез из лодки и пошел по берегу, всматриваться в реку.

– Все то же, – размышлял он, ступая по мокрому песку, – как будто бы ничего не поменялось – эта вода все так же течет кругом острова. А прошло столько времени... Я постарел, но вот я опять здесь, не смея  изменить самому себе. Оно может и к лучшему – на островах хорошо. Сейчас пираты, там, в самой зеленой чаще, начнут палить из пистолетов и зарывать клад! Вот-вот начнется! Я как будто вижу это и теперь!

Солнце поднималось все выше, нежным теплом касаясь его рук и Николай Прокофьевич закрывал глаза и довольно кряхтел. Он наблюдал за течением, за смеющимися бликами света на воде и отражениями, колеблющимися в косых лучах утреннего света. На пустынном берегу были видны маленькие следы, уходящие в сторону зарослей. Николай Прокофьевич следил за ними и ему слышался машин смех, как легкий ветер, поднявшийся над негой утренней реки. В пологом изгибе берега, в изумрудной зелени неприступного и гордого острова, в манящей глуши этих диких мест ему виделась Маша. Николай Прокофьевич все ближе и ближе подходил к зарослям. Возле растущих деревьев было прохладно, на перламутровой, от росы, слепой крапиве, сияли всеми цветами радуги, крохотные жуки. Подавали голоса  потревоженные птицы. Николай Прокофьевич недоверчиво посмотрел на заросли папоротников и с кряхтением полез в самую их гущу. Он сию же секунду промочил по колено штаны, нахватал репьев и череды, но двигался дальше:

– Охохох...

Как белый узор, шитый по зелени, мелкими стежками, старые стены пропадали среди бузины и рябины. Заросли были обширны и скрывали кирпичную башню и прятавшуюся под ней маленькую амазонку. Николай Прокофьевич подкрался очень близко и теперь, усмехаясь из засады, с интересом поглядывал в ту сторону. Он видел, как между прекрасными, чистыми изумрудами, вспыхнули полохи смеющегося восторга, они словно осветили все ее лицо и превратились в летящих бабочек, дрожащих и падающих над гранями зеленых, драгоценных камней. За ними, из этой глубины, показались белые стены древнего замка, подмываемые соленым, старым океаном. Ветер летавший над ним был теплый и шептал на португальском языке куплеты старых серенад. Корабль стоял на рейде и от него на маленькой лодке к замку плыла лодка с опытным капитаном. Он выходит на пристань и усмехается в соленые усы. Глаз его зорок и наметан на портовых пройдохах, пистолет вычищен и заряжен серебряной пулей, попугай на плече хитер и падок на золото.  Капитан подходит к маленькой девочке, она ждет капитана очень давно и сразу берет его за руку.

– Дядя Коля, ты чего такой? И руки холодные совсем! Скелета собачьего испугался!

– Ничего дочка, ничего, все будет хорошо. Это я так...

      В Васильевское возвращались после обеда, было жарко и Николай Прокофьевич поминутно останавливался схватить воздуха.  Он был чрезвычайно доволен, важно вышагивая в пыли с цикориевым, Машиной работы,  венком на голове.

– Что Маруся, похож я на атамана разбойников?

– Ну нет, у атамана пистолет на привязи и глаз подвязан. Попадаются и с ручными попугаями.

–  А на жреца Ацтеков?

– Куда там! Те худенькие все, беговые. Пальцем свалить можно. Я все поняла.

– Что же Маруся, что же?

– Ты говорящий с солнцем, вот что.

– Не может быть.

– Может, я читала где-то. Должность важная!

Разговаривая подобным образом, они не заметили, как сзади, вся в клубах пыли показалась повозка. Это был Сергей Всеволодович. Он ничего не знал про ночные  приключения, суетясь по своим делам и вынужденно разъезжая по всей губернии. Увидев странную парочку, он придержал лошадь и удивленно стал вглядываться. А в голове у него, мелькнула мысль навеянная цыганским шармом двух скитальцев:

– Вот спелись!

Маша была босая, с перепачканным по низу платьем. Она махала руками в воздухе, пытаясь что-то объяснить своему спутнику – взъерошенному Николаю Прокофьевичу, облепленному репьями и перепачканному каким-то невиданным илом далекой Амазонки. Скитальцы неспешно шли вдоль дороги. Вид у обоих был чрезвычайно довольный. Очевидно, они не куда не торопились. Сергей Всеволодович осторожно поравнялся с ними и остановил экипаж, крикнул:

– Добрый день Николай Прокофьевич! Как вы себя чувствуете?

Путники не сразу обратились к нему, они оживленно спорили. Наконец, Маша, постоянно крутящаяся по сторонам, заметила экипаж и спросила:

– Извините, послушайте – вот стрела из лука английского, нашу реку перелетит?

Но затем она увидела, что это Сергей Всеволодович и пикнув:

– Ой!

Спряталась за дядю Колю. Николай Прокофьевич молча поклонился.

– Здравствуйте Мария Филипповна!

– Я пока не могу, – громко шептала Маша, копошась за спиною дяди Коли, так, что слышал и сам Сергей Всеволодович.

– Кхе, кхе, – значительно проговорил дядя Коля, – вы знаете, в этом году не плохо обстоят дела с удоями.

– Да-да-да, – улыбаясь в черную бороду, тут же подхватил Сергей Всеволодович, – удои отменные.

– И клевера...

– Да и травы ничего, по три укоса дают.

– А, это вы, – с равнодушным видом проговорила Маша, показываясь наконец из-за Николая Прокофьевича.

Она поправила прическу, как-то особенно ловко подвернула край грязного платья. Ноги ее, тем не менее были босы. Маша пристально и испытующе  поглядывала на Сергея Всеволодовича – отметит он или нет. Но тот, увидев девушку, казалось, смотрел только на ее лицо, не в силах отвести взгляда. Николай Прокофьевич усмехнулся и Маша, став розовой, тут же ущипнула его за ногу.

– Я должен поблагодарить вас, – поспешно сказал он, обращаясь к Сергею Всеволодовичу, но оглядываясь на Машу, – если бы не вы, то я бы на этой телеге..., вы настоящий друг.

Сергей Всеволодович поклонился ему и пожал руку.

– Мне кажется, – сказал он проницательно, – вы заслужили побольше обывательской телеги с сеном.

Николай Прокофьевич нетерпеливо замахал на него ручкою.

Меж тем, на горизонте появилась точка. Тут же принялись гадать – кто едет? Сергей Всеволодович говорил, что это генерал Успенский; Маша предполагала укушенного директора Тигревича, тайно пробирающегося, на хромой лошади в соседнюю губернию, чтобы скрыть некое бесчестие; дядя Коля же  молчал, лишь иногда тяжело вздыхая – было жарко.

Маша полезла в экипаж, пытаясь встать повыше и рассмотреть неведомого путника. Дядя Коля вышел на дорогу, всматриваясь в даль. В скором времени из-за клубов пыли появилась дорогая, на иноземный манер, закрытая повозка, запряженная хорошо откормленным скакуном. Она быстро пронеслась по дороге на Васильевское и скрылась в пыли. Сергей Всеволодович посмотрел на нее и странно усмехнулся.
 
– Знакомый ваш? – вопросительно поглядел на него дядя Коля.

Но Сергей Всеволодович только неопределенно, слабо махнул рукой куда-то в поле, на золотистые ржи и покачал головой. Маша подошла к нему и робко принялась глядеть снизу вверх, словно ожидая чего-то.

– Пойдемте, – сказал наконец Сергей Всеволодович, смотря в сторону.