Случайный господин. Глава 6

                6.



        В Васильевское доехали быстро, возле имения, Сергей Всеволодович попрощался и обещав заехать завтра, умчался на завод, у него было много дел. На подходах к дому, выяснилось что внутри неспокойно. Женщины, торопливо сновали между кухней и домом, нося связки баранок, яблоки, вареные яйца.  Мужики стояли в стороне, чинно поглядывали на дом, вели разговоры.

Сергей Всеволодович помог путникам снизойти возле дома и вежливо попрощался. Его ждал процентщик Михеев с которым они бились по своим делам уже второй день.

–  Я внутрь пошла, – сказала Маша, – я посмотрю... Ты только не чуди дядя Коля!
Она робко тронула его ручкой, заглядывая в глаза.

– Иди, иди, – сказал дядя Коля и погладил Машу по голове. Я пока здесь...

Маша недоверчиво поглядела на него и пошла к дому. По дороге она остановилась и обернулась назад. Николай Прокофьевич махнул на нее рукой и пошел к амбару. Возле амбара толпился народ. Очевидно уже довольно давно здесь собралось десятка два мужиков, толкующих о каких-то важных своих делах. Николай Прокофьевич подошел к мужикам, те почтительно расступились, иные поскидывали картузы, поклонились. Были, однако же и те, два или три человека, кто при виде дяди Коли так и покатились со  смеху, толкая соседа локтем и указывая, не боясь, пальцем в его сторону.

– Джентльмены, – важно проговорил Николай Прокофьевич, – а что это случилось?
Мужики на перебой стали объяснять. Оказывалось, что в доме уже с самого утра неотлучно находился какой-то господин Собакин. Что господин тот дельный и грозный и "даже самого Филиппа Прокофьевича окоротил и рот ему закрыл".

– Как-как, вы сказали Себякин? – проговорил Николай Прокофьевич бледнея.
Опять загалдели, да на перебой. Кто-то орал Себякин, кто-то Собакин, кто-то Суботин.

– Велика разница барин! – пробасил один из мужиков, – все одно – конец теперя Филиппу Прокофьевичу! Потому, как, человек, тот строгой, казенной надобности человек и спрашивает строго! Страсть строго! Куда же ты барин!

Но барин уже с трясущимися коленками, бочком пробирался вдоль сенного сарая, а в голове его, воспаленной, неотвязно крутилась дикая мысль:

– Себакин! Себакин опять! Вот оно! Вот оно – началось!

Он осторожно, оглядываясь словно вор, пробрался из-за сарая и бросился бежать через огород в сторону поля. Под ногами были грядки, неровные и вязкие от грязи. Николай Прокофьевич добежал почти до самого поля, споткнулся об  тыкву и упал в лопухи. Недалеко от него был привязан на цепи бык. Бык был молодой, он постоянно рвался звеня цепью. Николай Прокофьевич все лежал и слушал как лязгают стальные звенья. В голове у него мутилось, а  перед глазами шли круги, он все думал:

– Опять! Опять! – не хочу!

Он полежал некоторое время, слушая: не залают ли позади овчарки? Но – нет все было тихо. Николай Прокофьевич открыл глаза и попытался подняться, но ноги его были еще слабы и не держали.

Бык, меж тем не унимался, повозившись на месте, он поднял голову, помахал в воздухе рогами и издал протяжный рев.

– Ой-ой-ой, – жалобно простонал Николай Прокофьевич и крикнул быку:

 – Ну хоть ты не мучь меня, уйди! Уйди я тебя прошу!

Бык равнодушно посмотрел на дядю Колю и принялся жевать траву. Николай Прокофьевич еще долго лежал на земле, все боясь подняться, пока, наконец, не услышал тихий голос:

– Дядя Коля!

Тогда он осторожно выглянул из-за лопухов и увидел Машу идущую по огороду, поднимающую листья капусты и заглядывающую под них.

– Маруся я здесь! – крикнул Николай Прокофьевич, – иди сюда скорее и прячься!
– Дядя Коля, зачем же ты?
– Иди не спрашивай!

Маша засмеялась и села рядом с ним на траву.

– Зачем же ты убежал дядь Коль?
– Слушай и не перебивай! Этот Собакин, он..., он заберет меня. Все кончилось. Пора платить по счетам! Но ты должна знать...
– Не Собакин, а Иван Сергеевич Подольский из Себякина. И он уже уехал.
– Себякин?
– Вовсе нет, село Себякино. Это чиновник какой-то там, я не знаю.
– Говоришь уехал?
– И давно!
– Пошли проверим Маша. Мне с тобою не так страшно.

Но лишь только они высунулись из лопухов, как увидели щегольской Кривлякинский экипаж, огородами пробирающийся к дому и давящий на ходу сочные стебли лопухов. Бык тут же сунулся к экипажу, словно преданный пес, норовя поздороваться, потереться навозным боком о лакированную дверь. Но оттуда, совсем неожиданно высунулся щегольской, ни с чем не сравнимый, Кривлякинский, сапожок и пнул бычка в бок.

– Прочь! Прочь! – кричал скрытый занавескою старикашка.

– Его не бойтесь! – закричала Маша, подбегая к бычку с яблонновой веточкой.

И тут она, да и Николай Прокофьевич тоже, заметили, что Мусье Кривлякин довольно зорко следит за ними, выглядывая из-за занавески. И молчит. Пакостное, несколько потрепанное лицо старичка выражало неудовольствие, а под левым глазом располагался фингал. Коляска проехала мимо наших путников, оставляя их позади.

– Вот что, – сказал Николай Прокофьевич, – ты иди в дом, узнай там..., а про меня скажи, что дела.

– Опять чудишь дядя Коля!

– Иди, иди. А я пока..., в бане прибуду.

На пребывание в бане у Николая Прокофьевича было генеральное, по его мнению, соображение. Он все волновался на счет старушки и хотел выправить положение. Пыхтел и размышлял на этот счет, но, пока ничего, помимо графа Плутониева, в его голову не приходило. Баня была открыта и Николай Прокофьевич юркнул туда, спасаясь от палящего солнца. Внутри было прохладно и пахло мятой. В соседней комнате переговаривались мужики, таская воду:

– Ты, Пронька, учителю совсем не ровня.
– У мене свое дело.
– То нет, он теперь начальник над всей школой и тебя соплей перешибет.
– Куды ему!
– И не сомневайся! Велику силу забрал мужичек...
– Я ему не дамся.
– Оне на тебя и не посмотрят, мимо пройдут, плюнут. Он самого директора укусил и тот, его коренную силу увидел, какая она ни на есть и возвысил.
– У меня здеся, по птичку сила, я ему не дамся.

Николая Прокофьевича этот разговор заинтересовал, он стал вытягивать шею, прислушиваться, потом подошел к мужикам.

– Это что же ты говоришь, про Оборотнева что ли?

Увидев дядю Колю, мужики почтительно замолчали. Стояли манерные, поглаживали бороды, покашливали в кулак.

– Оне самые и есть, – степенно сказал Мишка, – учение дают давно, да вот толку не было. На хуторе – хоть шаром покати. А тут вот поди же!

– И что же пошло дело?

– Ого, как же! Директор вызывает его и говорит: "я раньше про таку твою силу и знать не знал, а ты вона какой! Ты мене попробовать не испугался и значит и дальше не испугаиси".

– А тот что?
– Та он обомлел, болел потом несколько дней на хуторе-то, а потом – ничего.
– Что же он?
– Взматерел, барин! Страсть! Я вонна и говорю Проньке – ты иди в ножки поклонись ему, может и ничего, пригодишься на что нибудь. Родня.

– И сходил бы, – заметил дядя Коля, – Оборотнев человек толковый, я давно его знаю.

– А что это вы барин, босиком? – заметил Пронька, чтобы отвести разговор от себя, – ужели и в баню собрались?

– Обязательно, – засмеялся Николай Прокофьевич, – я долго хотел, что бы вот так вот знаешь, веником! Веником!

– Филипп Прокофьевич, баньку заказал, для иностранки,  – одобрительно сказал Киря, – оне тоже страсть баню любят. Да и пожарче все просят. Часто просят и отдыхают здеся.

– Ты вот что, – сказал, немного подумав дядя Коля, – ты протопи, как следует и иди себе – к молодке там, или к солдатке, а я уж тут обихожу. Только Филиппу – ни слова.

– Вот барин! – одобрил Мишка, – вот хозяин приехал!

Он еще долго возился с дровами возле печи и все повторял:

– Вот так хозяин! Не то, что ты Пронька, этот хозяин тебе одним щелчком, как комара смахнет.

Николай Прокофьевич, меж тем, разоблачился и принялся наводить порядок в парилке. Здесь было пыльно и тепло, висели на просушке травы, на лавках, вдоль стен лежали яблоки.Дядя Коля схватил одно из них и принялся жевать. Он промел доски, заварил веники в тазу с мятою. Потихоньку баня нагревалась, горячий пар наполнял помещение, так, что не было ничего видно.

– Я ему все скажу и он поймет, главное что бы никто не помешал, – думал Николай Прокофьевич, – надо только сойтись поближе.

Наконец, скрипнула дверь и некто, скрываемый клубами пара, проскользнул в парилку. Дядя Коля затаился, выждал момент и с гиканьем, потрясая вениками, накинулся на гостя.  Принялся обихаживать его, приговаривая:

– Вот так! Вот так! Получи! А вот тебе еще!

Но в ответ почему-то послышался писк и в прогалах между клубами пара, Николай Прокофьевич увидел нечто сияющее... А под руками его все словно горело огнем, да так, что вода шипела. Николай Прокофьевич на секунду замешкался, выпустил гостя из рук и через секунду дверь уже хлопнула. Незнакомец спасался бегством. Дядя Коля подошел к запотевшему окну, оттер его рукою и увидел, как по дорожке к дому,  с распущенными рыжими волосами бежит какая-то незнакомая дебелая тетька, вся пышная и холеная.

– Ух ты..., – пробормотал дядя Коля и покачал головою.

Он задумчиво походил в парилке, ударяя себя вениками по плечам, пожевал яблоко, выпил кваса из кувшина и принялся ждать. Наконец, дверь хлопнула и кто-то недовольно забормотал в предбаннике, загрохотал тазами.

– Это брат! – встрепенулся Николай Прокофьевич и нетерпеливо отворил дверь.
Сильный пар ударил в открывшуюся дверь, такой что и разобрать было невозможно – кто вошел. Кто-то зарычал в этом тумане, словно медведь, заскреб по стене.

– Филипп, – ты чего? Это же - я, – испугался дядя Коля, – сейчас бросится! – мелькало у него в голове, – вот-вот! Сейчас кадкой!

– Ты кадку, кадку только не трогай! – тряся указательным пальцем, почти закричал дядя Коля и стал пробираться к выходу.

В пару он не видел видел брата, пятясь назад и вытягивая шею. Неожиданно в той стороне раздался треск и шипение воды. Запахло гарью и Николаю Прокофьевичу, в этом чаду, при чудилось какое-то странное мельтешение, словно кто-то схватившись за ногу подпрыгивает на месте и рычит. Он с ужасом отпрянул.

– Сейчас он меня! – вертелось у него в голове.

Стало совсем жарко и тут же кто-то там, за туманом побежал.

– Филипп, подожди! – закричал Николай Прокофьевич и бросился вон, сломав на ходу задвижку.

В дверях что-то загрохотало, послышались ругательства. Но дядя Коля был уже довольно далеко. В костюме Адама, его бег по вспаханному огороду был легок и стремителен. Перебравшись через забор он, укрылся в рощице и еще довольно долго бежал, освежая свои силы мыслями о предстоящей расправе.
Наконец, он остановился на пологом склоне оврага и посмотрел назад – рядом не было ни души. Близилась ночь и тишина стояла удивительная. Ветер совсем утих и воздух был гулок. Вся балка  была сине-лиловой от обильно цветущих цикория и кипрея. На той стороне оврага, верхушки деревьев осветились заходящим солнцем. Николай Прокофьевич ступал по мокрой от росы траве и улыбался. Его поступь была легка и свободна. Голова прояснилась и сомнения пропали. Он, словно эдемский туземец, вышел из-под полога секвойи и кедров и подставил нагое тело лучам древнего, медного солнца. Восхищению его не было предела. Он начал, вытянув вперед руку:

                О солнце!
                Блистающее над землей.
                В свете твоем человек ничтожный...
               

– Дядька! – кто-то неистово кричал ему снизу.
Николай Прокофьевич тут же упал в траву и затаился.
– Что ты там прячешь? Выходи, говорю, я уже усе видела.
– Eh bien, qu'est-ce que c'est, cette honte? (Ну, что это за безобразие? франц.), – громко воскликнул дядя Коля, отползая назад, в лопухи.
– Ты что ругаиси там, выходи! Иди, в телегу-то!
– На что я тебе? Езжай дальше!
– Ни-ни-ни! Ану-ка сичас Трезор тебе попробует!
– Держи! Держи кобеля, говорю! Я сдаюсь. О! Morale !

Он принялся с великим кряхтением и бормотанием спускаться вниз.
На дне оврага  стояла телега, запряженная гнедой лошадью, сбоку которой, на длинной веревке рычал пес. Из телеги, из-за мешков с гречкой поглядывала на него молодая, деревенская баба. Она была какая-то вся уж очень томная и полноватая в нужных местах. Глазки ее, черные, двигались беспрестанно, ощупывая дядю Колю.

– Ну что, Аполлон? – игриво спросила женщина и легонько стегнула концом кнутика Николая Прокофьевича по голому телу, – поехали?

 Николай Прокофьевич тоскливо обернулся назад и выдохнул с грустью:

– Поехали.

В дороге выяснилось, что хозяйку его, новую, зовут Таисия, она все что-то болтала, смеялась над чудным барином. Николай Прокофьевич ее не слушал, сидел в телеге молчаливый, внимательный, в битом молью, рваном, заячьем тулупе, найденном под соломой и одетом на голое тело. Он вдумчиво смотрел в даль, уходящую в ночное небо. Мерцающий океан потустороннего света был вверху. Он скользил вниз, скатываясь с разбитого вдребезги хрустального,  кувшина со льдом.  В нем вспыхивали и гасли звезды, опускаясь вниз на покров ускользающего лета.  Множество дальних и незнакомых миров проплывало перед Николаем Прокофьевичем, планеты скользили мимо, а звезды расширялись как медузы и рассыпались потоками желтого света. А тетька, все что-то говорила, смеялась  и понукала лошадь. Телега все скрипела и скрипела...

Уже глубокой ночью они подъехали к какой-то стене. В темноте было не разобрать что это. Но рядом завыли собаки, запахло дымом, едой, жильем. Солдатка выскочила из телеги и бойко принялась распрягать. Суетилась где-то во мгле, позвякивала упряжью, разговаривала с собаками, скрипела дверьми. Все это время Николай Прокофьевич сидел в телеге под соломою, смутно ожидая чего-то нового, неизвестного.

– Выходи барин! – смеясь закричала ему солдатка.

– Это еще зачем? – нахохлясь воробьем, из-под соломы спросил дядя Коля.

– Ночевать будем.

– Ну иди, иди там, я догоню.

Солдатка засмеялась и пошла в избу. Дядя Коля выглянул из-под соломы – темнота вокруг была кромешная, так что не было видно и зги. Вдобавок к этому ночной холод, подло пробирался за воротник рваного тулупа и холодил тело. Жалобно, протяжно кричала где-то в темноте сова и от крика этого становилось не по себе. Дядя Коля посмотрел на открытую дверь хозяйкиной избы. Как уютно, как радостно светилась эта дверь в темной ночи! Там внутри слышался звон чугунков, запахло едой. И солдатка временами показывалась в проеме, пухлым бочком задевая дверь, переставляя с места на место огромную бутыль с вином.

– Охо-хо-хо-хох...., – пробормотал Николай Прокофьевич и двинулся в ночь.

Под ногами чавкала грязь, куропатки выскакивали из-под ног, а над головой расстилалось звездное небо. Солдаткина изба осталось где-то позади, скрылась из виду. И дядя Коля шел на ощупь, в полной темноте он добрался до какого-то дерева и присел на землю, облокотившись на ветки. Он поглядывал во тьму, размышляя про себя о вещах все более отвлеченных, пока не увидел вдалеке слабые отблески.

– К чему бы это? – пробормотал Николай Прокофьевич и поднялся на ноги.

Он пристально вглядывался во тьму но ничего более не увидел.

– Померещилось, – подумал он. Но оставаться под деревом было тоскливо и скучно. Он пошел дальше. В скором времени, за деревом снова показался свет, уже гораздо определеннее. Дядя Коля заспешил в эту сторону. Он проваливался поминутно ногами в какие-то норы, обжигал тело крапивой, залезая  впотьмах в самую гущу, наступал на яблоки и чуть не падал, но в скором времени увидел свет костра. Возле костра кто-то похаживал, то появляясь в свете, то снова исчезая в ночи.

– А ну-как опять Кирька балуется? – подумалось Николаю Прокофьевичу.

Но секунду поразмыслив он решил – будь что будет и поспешил к костру. Возле костра полулежа переговаривались два мужика. Увидав их Николай Прокофьевич приободрился и нарочито громко, бодро произнес:

– Бог на помощь добрым людям.

– И тебе не хворать, – с готовностью ответил один из мужиков, степенно подняв голову и взглянув в сторону гостя. Огонь слабо освещал его бороду и нижнюю часть лица.

– Это верно старик, – подумал Николай Прокофьевич.

– Что, за раками? – спросил второй.

Да я не то что бы..., – начал дядя Коля, запахивая полы рваного полушубка на голом теле, – ну в общем да.

– А я тебе говорил Ефимка, - прикрикнул сосед на своего компаньона, – что с раков выгода больше, чем с твоими лошадьми. По копейке три штуки. Фи-и-ить! – присвистнул он. Воона сичас надергает и на мост, и на мост торговать. А потом на печку. А тут сиди все лето.

Тот самый Ефимка - здоровенный, молодой мужик, в ответ на эти его слова,безучастно, коровьими глазами, посмотрел на Николая Прокофьевича,  смачно сплюнул во тьму и принялся рыться в костре, в золе.

– Да что рачки, рачки оне конечно хорошо, – продолжил старик важно и неторопливо.

Он теперь лег возле костра, перевернулся на спину и заложил руки за голову.

 – Да уж здоровье-то нетути. Здесь оно всеже покойнее. Ноги! Главное ноги уже не те! Пошто раньше суета и дурь городе была, а таперь и того больше! Но и деньги.

– Что ж деньги? – переспросил дядя Коля.

– Но встретился бы ты мне мил человек! – старик ласково посмотрел на дядю Колю, – я бы тебе не пропустил мимо себе – в полу сапоги, в шубу кунью одел бы, империалами карманы бы набил и к Палкину, вот как надо Ефим.

– Иди бреши, – спокойно заметил Ефимка.

Но старик словно и не заметил его слов и продолжил:

– Вот кони плутониевские. Разве это кони! Он покачал седой головой и слабо махнул рукою в темноту. Вона у нас под тройками ходили арабы, я тебе скажу! У самого губернатора таких коней не было.

– Что ж граф Плутониев с хозяйством справляется? – спросил дядя Коля, подсаживаясь к огню.

– Шельма он, – уверенно сказал Ефимка роясь в золе палочкой, вынимая печеные картошки.

– Шельма не шельма, – заметил старик, – а свое имеет. Половина всех земель в рукаве. Да торговля в городе; да заводик в складчину с инженером.

– Это ты про Сергея Всеволодовича говоришь? – переспросил дядя Коля.

– Я их не разберу, – махнул рукою старик, – оне высокие, – он задрал седую голову вверх, – борода черная как уголь. Молодой барин.

– Он самый и есть, – сказал дядя Коля, – значит завод.

– Да не один, а на втором чесалки делают с Филипком.

– Это значит с Филиппом Прокофьевичем?

– Мы его цыганом зовем.

– Обдурит его Плутониев, как пить дать, – подал голос Ефимка.

– Это да, это да, – тут же с готовностью закивал старик, – тем паче, что расплата до него пришла.

– Ты что! – Ефим так и подскочил на месте.

– Вот так ребятки, – старик назидательно поднял скрюченный палец вверх, – возмездия ему вышла. Как не прятался цыган, как не хитрил, а пришлось и ему платить. Судьба! Объявился роковой человек.

– Не может быть!

– Что ты! Ох, непрост этот князь ! О-о-о-о-х непростой! Чистый порох! Что не по его – сразу в атаку!  А смотрит – словно насквозь прожигает.

– Ну конец теперь цыгану.

– Это точно что конец. Князь этот из заграницы ему все письма слал, обещался все, хитростью думал взять. А Филиппок не в какую!

– Но!

– Так он сам, как из под земли явился.

– Да подишь ты...

– Что ты, – старик замах руками, – в один миг! И перво-наперво высек княжну Ксешинскую. В бане...

Дядя Коля быстро посмотрел по сторонам и нахохлился как воробей.

– То-то я слышал, что у цыгана баню сожгли! – крикнул Ефимка и захохотал.

– Молчи! Молчи! – цыкнул на него старик, – не ровен час...

– Баня сгорела? – испуганно спросил Николай Прокофьевич и попятился в лопухи.

Но его вопроса никто не заметил.

– Вот это зверюга! – восхищенно удивлялся Ефимка, смеясь и качая головой.

– Ты что, Ефимка, молчи дурачок, – прикрикнул на него старик, – всех без портков оставит, все по миру пойдем! Это он только разминается, помяни мое слово!

– Вон вишь, что творят, – проговорил  Ефим и принялся очищать печеную
картошку.

– Милости просим, – добродушно пригласил старик Николая Прокофьевича.

Николай Прокофьевич взялся за черную, словно уголек, картошку и разломил ее пополам. Горячая, желтомясая картошка вкусно пахла и дымилась в руке.

– Дай-ка там, соли, – попросил дядя Коля.

Нашлась и крупная, грязноватая соль в тряпице. Дядя Коля посолил картошку и принялся есть.

Мужики налаживались тем временем жарить сало на палочках. Сало подгорало на огне, капало в огонь каплями, покрывалось корочкой.

Поев Николай Прокофьевич заметно повеселел. Он ласково поглядел на мужиков и спросил:

– А что же и не спросите кто я таков?

– Хэх, – усмехнулся не оборачиваясь Ефимка, – я тебе сразу понял кто ты таков. Ты – Мишка Бубнов с Долгого.

– Это который мешок гречки украл в том году? – заинтересовался старик.

– Я гречку не воровал, – заметил дядя Коля.

– Иди бреши, – сказал Ефимка и принялся устраиваться на чуйке.

И долго еще они сидели возле костра.

 Мужики лениво перекидывались словами, пока, наконец совсем не затихли, не заснули. Засопел потихоньку старик,  калачиком свернувшись прямо на земле, поджав под себя босые, морщинистые, красные, словно у гусенка, ноги. Шапку он снял и подложил под голову, было видно, что в волосах его седых и длинных запутался ночной мотылек, он бил крыльями и не мог взлететь. Дядя Коля потихоньку вынул и его и пустил в ночь. Спал и Ефим, развалясь богатым своим телом, выпростав за чуйку ручищи на мокрую от росы траву. Костер стал совсем маленький, но продолжал греть. Дядя Коля сидел и думал свое. В огне, в жарком, плавящемся алым цветом, сердце его, словно огненные  рыбы в жидком золоте плавали диковинные мысли этого беспокойного человека. Николай Прокофьевич вздрагивал от налетавших комаров, беззвучно шевелил губами, засунув руки в глубокие карманы рваного тулупа и смотрел в огонь. Кругом него была ночь, в темноте, сквозь духовитый, цветущий луг, по излучине, река несла августовские звезды. Пели козодои во влажных зарослях, лениво всхрапывали среди трав кони. Снова и снова отрывисто и жалобно подавала голос сова. Луна показалась из-за деревьев и бледный, колдовской свет заходил меж трав, отражаясь в гирляндах жемчужных нитей росы собранных паутиною. Становилось все прохладнее, от реки наползал холодок, забирался под ворот рваного тулупа, обдавал запахом тины, рыбы.  Николай Прокофьевич долго сидел на одном месте, потом, наконец поднялся, беззвучно шевеля губами, поклонился костру, спящим людям и двинулся в путь. В потемках, спотыкаясь об муравейники и шурша сухими кустиками череды он с трудом отыскал дорогу. Николай Прокофьевич на секунду остановился, заложил руки за спину и медленно двинулся вперед.

– Охохохох....

Близилось утро и ветер, поднявшийся с востока,  от илистых речных заводей, дул в сторону поля, наползал на необозримые пространства, засеянные хлебом. Куда двигался Николай Прокофьевич? Этого не смог бы объяснить и он сам. В темноте все чудились ему миражи, он поднимал голову, всматривался в черную даль, но так и не мог разобраться. Меж тем, небо справа от него, над распадком реки начало светлеть. Миражи исчезали, растворяясь с ночною темнотой. Выплывали, словно из мутной воды очертания деревьев, скошенных стогов. Туман стлался по полю, сливаясь прелым молоком в черноту ночи, неся запахи грибов и сырых листьев, касаясь копыт одинокой, стреноженной лошади. Лошадь фыркала, поднимая голову и смотрела в сторону реки. Роса крупными каплями выступала на ее серой спине.  Дорога шла вниз, так что в скором времени Николай Прокофьевич оказался в сырой низине. Здесь, возле сухого дерева, в самой гуще тумана стоял неподвижно небольшой экипаж. Колеса его, застрявшие на бездорожье, были грязны, на боках прилипли оборванные листья и по всему было заметно, что поколесил он этой ночью не хуже самого Николая Прокофьевича.

– Y a-t'il quelqu'un ici? (есть тут кто? фр.), – осторожно спросил дядя Коля стараясь заглянуть внутрь.

Он немного потоптался рядом босыми ногами, выдернул из бороды гроздь репейника, получше запахнул битый молью заячий тулуп и полез внутрь.

– Кхе, кхе,  je suis desole (я сильно извиняюсь, фр.), – начала было он, поднимаясь на порожке и хватаясь рукою за дверь, но тут увидел спящую Марину Сергеевну.