Случайный господин. Глава 8

                8.



    Накрытый стол уже ждал его. В комнате, на блестящем паркете играли солнечные зайчики, белые занавески выдувало в открытые настежь ставни. На столе, среди всевозможных тарелочек и калейдоскопа разноцветных графинчиков, стояли в желтой вазе розетки подсолнухов. Бабочка, случайно залетевшая в комнату, осторожно села на вазу и замерла. Теплый каравай гордо возвышался на деревянной тарелке в окружение румяных ватрушек. Рядом с ним располагался домашний сыр из коровьего молока (коз хозяйка побаивалась) с грецким орехом и тающее масло.  Поджаристая глазунья  весело подмигивала  Николаю Прокофьевичу с фарфоровой тарелочки, гусиный паштет с черносливом звал в гастрономические поиски. Хозяйка была за столом, она по своему обыкновению, почти ничего не ела, а только пила черный чай из маленькой кружечки. Николай Прокофьевич переоделся к завтраку – на нем был светло-серый сюртук с цепочкой  и брюки. Все добро это, добытое из потаенных гардеробов, ожидало его довольно продолжительное время. И по всему было видно, что дядя Коля в этом доме не новичок. Он поклонился Марине Сергеевне и пристроился напротив нее, задумчиво разглядывая стол и хозяйку. Вошла Порошка, она поставила на стол блюдо с пирожками и собиралась идти, но хозяйка шепнула ей пару слов и та засмеялась и определила пирожки рядом с Николаем Прокофьевичем.
 
– Николай, – тихо сказала Марина Сергеевна, – будь осторожен. Я тебя очень прошу. Ненароком опять...

Но их разговор прервали. В дверях послышался шум и смелые гусары Павлоградского полка Степка и Николенка гордо вошли в комнату. Они выстроились возле стола и увидели Марину Сергеевну – крестную,  застывшую с кружкой чая в руке, прерванную на полуслове и своего кумира (никакого не витого штопора, но советника самого Буанопарте) Николая Прокофьевича Хворостова с капустным пирожком во рту.

– Grand Buonoparte ! Vos courageux guerriers sont devant vous. Ils attendent des commandes !

Николай Прокофьевич осторожно вынул пирожок изо рта, поднялся, поправил светло-серый сюртук, поднял взор на своих солдат.

– Oe est ton patron ? (франц, где же начальница?)

– La Pucelle d'Orleans partit pour une mission importante. Les objectifs de la mission sont inconnus d'elle et de nous, mais ils sont en train d'etre clarifies. (франц., Орлеанская дева, отправилась с важной миссией. Цели мисии ей и нам не известны, но они уточняются).

– Je propose d'organiser un quartier general! (франц., предлагаю организовать штаб), – важно сказал дядя Коля.

– Уряяяяя, – воскликнули смелые гусары и подбросили вверх треуголки.

Штаб был обустроен в сенном сарае недалеко от пруда. Туда незамедлительно определился Николай Прокофьевич, чтобы лежать на сене, думать и сочинять воззвания к народу. Движимые его беспокойной мыслью,  гусары рыскали по имению разоряя птичьи гнезда, баломутили народ, в каретном дворе они обнаружили старые бочки, доски, некоторый инструмент. Из всего этого были сооружены   трибуна для митингов, загородка, шершавые лавки для арестантов. Началась работа. Антипово заходило ходуном. Большие надежды, для осуществления своих планов Николай Прокофьевич возлагал на Кирьку, которому во всей игре было уготовано особое место. Но тот, очевидно услышав о готовящемся восстание куда-то бесследно исчез. Тогда штаб выпустил первое воззвание:

                Свободным гражданам будущей республики!
1. Республика в опасности! Для ее нужд необходимо срочно обнаружить и передать птичника Кирила Пронина в руки "Союза Справедливости" (Килька нужен живой).
2. Граждане! Коварный граф,  степной  Эдмунд Глостер –  Плутониев протянул свои подлые щупальцы к ловельням раков и теперь сбивает цены! Зло должно быть наказано!
3. Необходимо найти и срочно передать в руки "Союза справедливости" некую собачку, она маленькая, рыжей масти, грудка у нее белая. Эта собачка угрожает государству.

                Смелые участники Союза Справедливости

Однако в скором времени выяснилось, что никто ничего не знает, а  Килька  вместе с собакой исчез. Маша, объявившаяся в Антипово под вечер, застала Николая Прокофьевича в превосходном расположение духа. Он был без сюртука, в белоснежной рубашке, к которой был подколот бумажный цветок. Дядя Коля соскочил с арестантских лавок и закружил машу по комнате. Маша была в восторге.

– Только он знает все про вас и никого ни капельки не боится, – вдруг сказала она, остановившись посреди сарая и смотря на Николая Прокофьевича.
– Да? – дядя Коля заложил руки за спину и пройдясь по комнате опустился на арестантскую лавку.
– Он как только услышал про атаку, так сразу и сказал.
– А откуда это он узнал что будет именно атака?
– Так ведь мельничиха старая, с Быстрого Ключа... Не молодая, которая Ирина Ивановна, а та, которая Ирина Александровна, ну ты знать должен..., вчера к Марине Сергевне заезжала за молотком и гвоздями...
– Охохох..., однако mon cher, где же это ты была?
– Я ездила в урочище.
– Ну это! – Николай Прокофьевич так и подскочил на месте, – это он опять за свое! Он..., я... Я его просто так не оставлю! Я добьюсь своего!
– Чего же дядя Коля?

 Николай Прокофьевич махнул рукой и спрятался за загородкой. Наступал вечер и работники возвращались домой с уборки. Мужики шли важные, всего их было пятеро, деловито и неспешно перекидывались словами про завтрашний день. За ними шли жены – постоянно озираясь по сторонам, смеясь, жуя семечки и быстро семеня ногами в лаптях. Одна из них, сытная, словно гусыня, посмеиваясь поглядела на Николая Прокофьевича и сказала:

– А вона смотри енерал наш стоит...
И тут же другая, поменьше:
– Ага, а грязный, как мавританин ...
– Смотри, смотри,  ноги растопырил...
– А что даст он на орехи Цыганку? – обернулся к ним один из мужиков.
– Ооо! Сокрушит... Ровно косой срежет его, смотри глядит как...
– Не смотри, а то сглазит...
– Оне и Цыгана сглазили, заколдовали его.
– Не заколдовал а разорил яго гнездо. Самолично и бэспрэстанно...
– Витой Штопор-то не дурак, а бабы?
– Что ты! Что ты!

И долго они еще шли разговаривая в таком духе, пока совсем не скрылись из виду. А Николай Прокофьевич заложил руки за спину и в молчание вернулся под крышу сарая. Здесь было  темно и тихо.  Маша уехала домой на своем маленьком экипаже, под крышей беседки, в саду  ее поджидал Сергей Всеволодович. Марина Сергеевна задерживалась в поле, сейчас она была очень занята. Смелые гусары собирались войти в переговоры с генералом, но по дороге решили искупаться и теперь мокрые и довольные, верхом на лошадях возвращались в Васильевское. Они совсем позабыли про Николая Прокофьевича и теперь они скакали вдогонку по заросшему поздними цветами, заброшенному полю и хохоча хватали один другого за шиворот.
Наступила ночь, а Николай Прокофьевич все лежал без сна и думал. В открытом проеме ворот был виден кусок августовского неба, необычайно звездного и красивого. Дядя Коля все лежал, смотрел на звезды, он думал, что и его касается свет этих далеких и прекрасных созданий. Неожиданно на улице послышался шум приближающегося экипажа, потом он остановился и женский, грудной, громкий голос произнес:

– А этого своего гони...

И голос Марины Сергеевной тихий и грустный:

– Но Раиса Теймучжиновна, это все не так...
– Милая моя! Соколик восемь лет на каторге был. Просто так не осудят! (Николай Прокофьевич так и представил себе эту бабушку-перочинный ножик с поднятым к верху указательным пальцем и усмехнулся) Вот помяни мое слово! Там-то на верху все про этих мерзавцев знают!  Да он брата своего в бараний рог. Жену инженера окрестил – мое почтение, эту мне не жалко. А у Васильевой – дети! Все по миру пойдут. Он что-то затеял. Этот Витой Штопор... Ты еще его познаешь...

– Вы зря так. И мне пора. До свидания.

Марина Сергеевна вылезла из коляски и не оборачиваясь пошла к дому. Экипаж, тем временем скрылся, погрохотал колесами на камнях и скоро стало совсем тихо. Хозяйка быстро шла по двору в сторону дома, но вдруг остановилась и слабо вскрикнув, закрылась рукою.

– Это я, – тихо сказал Николай Прокофьевич, подходя по-ближе.

Они стояли друг напротив друга в темноте некоторое время. Марина Степановна в своем светлом, изящном платье, бледная и взволнованная, скрестившая на груди руки и бессменный руководитель Союза Справедливости – в черных штанах и белой, кружевной, расстегнутой рубашке, молчаливый и угрюмый, под стать ночному филину.
 
– Коля, – наконец выдохнула хозяйка, – ты совсем раскрылся, вокруг много комаров.

– Я не боюсь комаров, – бросил Николай Прокофьевич и двинулся назад, в свое логово.

Ближе к обеду следующего дня Союз Справедливости отправил на Быстрый Ключ лазутчика – Лукашку, дабы тот тайно вошел в контакт с генералом. Лукашка, сын дьячка и один из многочисленных крестников барыни, давно отличавшийся ловкостью в ловле щеглов зимой, был пакостлив и ловок как кошка. Ранним утром он тихо пробрался к хутору и стал поджидать, пока генеральский, покосившийся на одну сторону экипаж подъедет к избе. Генерал  весь день хлопотал за своих удальцов, которые украли мешок конопли у вдовы  Половцевой, но были пойманы старостой. Генерал устал от их бестолковых и вскидчивых речей, от жадного и вороватого старосты, который давно уже предлагал ему выкупить урочище в обход вдовы.  Вдобавок ко всему генерал сегодня был совершенно трезв. По прибытию он вышел из повозки, заметил Лукашку и намурился:

– Аааа..., ты что есмь?

– Я ваше благородие от Филиппа Прокоьевича, – с готовностью начал Лукашка.
– Не знаю такого, – тут же отрезал генерал, – а ты зачем?
– Я что? Я мал. Но Филипп Прокофьевич Хворостов... Они просили насчет Плутониева. Потому как грех большой и баловство в народе мутит. И щупальцы тянет свои то к ракам, то к лошадям. Сбивает цены. И вот в конце концов... Что бы так сказать... Изничтожить.

Слушая всю эту болтовню, генерал хмурился все больше и больше. Медленно подаваясь могучим телом своим он сунулся в коляску, чем-то звякнул там и без предупреждения кинулся на Лукашку и даже тяжело пробежал пять шагов. А в руке у него была та самая шпага телеграфиста! Но Лукашки, по гневным взглядам генерала, виртуозно предугадавшего предстоящую порку, конечно, уже и след простыл. Генерал остановился в недоумение.

– Жалкие предатели!

Он залез в заросли бузины, два раза ударил по мягким, пахучим ветвям чудо-шпагой. А потом даже с разворотом пнул разросшийся куст шиповника.
Вернувшись в штаб, Лукашка подробно пересказал Николаю Прокофьевичу весь этот разговор и в особенности точно, не упуская подробностей, описал орудие мести.

– Точно! – Николай Прокофьевич соскочил с арестантских лавок и забегал по комнате, – точно я тебе говорю - arme de represailles (фр.,орудие возмездия), как это будет по вашему ..., я запутался..., вот... меч-кладенец пьяного телеграфиста!

Но Кильки все не было. Дядя Коля ежедневно отправлял смелых гусар в разъезды на его поиски, но те, все чаще сворачивали на "венеркин алтарь", как любил говаривать Килька, в школе было кой-какое девичье общество. Маша вела наблюдение со стороны реки, но день ото дня все больше проводила времени в беседке, в саду Васильевского имения, куда в последнее время зачастил Сергей Всеволодович.  Дядя Коля оставался один и скучал. В жарком мареве над морем хлеба, в послеобеденной неге деревенского быта были последние отголоски уходящего лета. Пыль стояла столбом от проходящих и исчезающих вдали экипажей, ветер шумел в зарослях полыни. Проходили в поля работники, они почтенно кланялись, а бабы одергивали засмотревшихся на чудного барина детей и грозили им пальцем. Наконец, в один из таких  последних, жарких дней по Антипово прошел слух – Килька явился. В самом деле, очень скоро он сам пришел к Николаю Прокофьевичу, а следом, весело виляя хвостиком и быстро перебирая лапками бежала та самая собачка.

– Кирил, ты ли это? – взволнованно приподнялся на арестантской лавке дядя Коля.
– Так оно и есьм, что я, – заметил Килька, стаскивая картуз с головы, – потому как если бы вышло, что не я, то ни за что вам таперь плутоний бы не одолеть.
– Хм, а ты откуда знаешь?
– Я со всей почтенностью завсегда к вам Колай Прохофьич, потому, как и душа и сердце у вас в виду чистая и другого человека видите, хоть и низок он.
– Ладно, ладно, – замахал на него руками дядя Коля, – мне нужна помощь генерала Успенского.
– Генерал успенский уважение имеет и честь и супротив него враги – тьфу.
– Так он не помнит меня и гневается.
– Оченно сильно Бахусу подвержены...
– И что же делать?
Николай Прокофьевич взволнованно соскочил с арестантских лавок и прошелся несколько раз по сараю.
– Мой друг, – взволнованно начал дядя Коля, la cause du bien et de la justice est en danger!(фр.,дело добра и справедливости в опасности) И ты должен понять это! Зло должно быть наказано!
– Оченно мне слова ваши по сердцу Колай Прохофьич. И вижу за сими словами правду и духовное зрение, пронзающее самого человека и душу яго.
– Тогда мой смелый друг, – веско сказал Николай Прокофьевич, останавливаясь посреди сарая и пристально смотря на Кильку, – до встречи в бору.