Случайный господин. Глава 11

                11.



Маша и гусары шествовали за телегой до самого Васильевского. В имение было тихо и витал, словно бы на похоронах, какой-то скорбный упадок. Выезжая  за ворота усадьбы, дядя Коля весело поглядывал из антиповской телеги, жевал кислую антоновку. Увидев его, дворня сразу притихла, многие попрятались по сусекам – от греха. Недалеко от телеги, привалясь плечом к серой, изъеденной дождями двери сарая стоял банщик Мишка, он опасливо поглядывал на телегу, толкая в бок Проньку:

– Смотри, смотри щучий сын, кто едет.

– Это же пан...

– Даа, – задумчиво протянул Мишка и почесал черную бороду, – Витой Штопор жену инженерову не пожалел...

– Рыжую?

– Рыжая и мясистая – страсть. А что деньги хотела поиметь с инженера это все правда. С этим и приезжала.

– Злая подить была?

– Что ты! Что ты! Уже и не жил три года с ей, а все не отставала. Через Филипка хотела своего дойти... Срамота...

– Так пан ее наградил...

– Одарил... Теперь она к инженеру не сунется.

– Это да..., это да!

– Чего стоишь? Ворона! Смотри – вон как на тебе смотрит. И тебе не миновать через него.

Пронька испугался этих, страшных его слов и сняв шапку быстро скрылся за сараем. А Мишка все качал головой:

– У-у-у-у, ну все – видно конец теперь, не миновать...

И  побрел в баню, опустив голову и махая руками:

– Нет, нет не миновать...

– Угу, прилетел Витой Штопор и по нашу душу, – сказал Пронька птичнице за сараем и та сразу закивала:

– Имение-то его.

– Все, все конец теперя Филипку...

Процессия меж тем, достигла парадного входа, через который смелые гусары намеревались, как победителя, провести Николая Прокофьевича.
 
– Vivat Grand Buonaparte! – хором закричали смелые гусары на весь двор, – victorie!

 Но никто ими не заинтересовался и не показался из-за белых дверей. Дом словно замер в каком-то ожидание.

– Как тихо и невесело, – задумчиво проговорил дядя Коля, смотря по сторонам.
Маша соскочила с лошади и побежала в дом. Смелые гусары, тем временем принялись стаскивать Николая Прокофьевича с телеги.

– Я сам пойду, – протестовал дядя Коля.

Но гусары ничуть не слушали его и быстренько делали свое дело. Вскоре он оказался на английской кушетке под картиной. Показалась княжна, она открыла дверь, ведущую в большую залу, испуганно посмотрела на дядю Колю и тут же скрылась.

– Хэх, – весело выдохнул дядя Коля и принялся, задрав голову рассматривать картину, на картине был изображен швейцарский замок.

Наконец показалась княжна она медленно подошла к кушетке,  рядом с ней была Маша.

– Николай Прокофьевич, – вы должно быть теперь остановитесь у нас? – осторожно спросила княжна.

– Я? – замотал головой дядя Коля, силясь подняться.

– Нет-нет, вы лежите, лежите, – затрясла головой хозяйка, взмахивая пальчиками перед самым носом Николая Прокофьевича.

– Я..., – как получится..., – загадочно проговорил дядя Коля.

– Как получится..., – прошептала княжна и испуганно повернулась к Маше.

Маша медленно смотрела то на мать, то на Николая Прокофьевича. Николай Прокофьевич поблескивал изумрудом глаза из черной бороды и как показалось княжне, усмехался в упор смотря на нее. В комнате было совсем тихо и тишину эту нарушила, открывшаяся нараспашку дверь с улицы, в проеме которой появился некий господин. Увидев его дядя Коля весь поджался на своем одре и грустно произнес:

– Finita la comedia...

– Здравствуйте Борис Григорьевич, – громко сказала хозяйка.

Появление этого господина, казалось, принесло ей облегчение. Господин неспешным и обстоятельным шагом уверенного в себе человека подошел к хозяйке, галантно ей улыбнулся  и поцеловал руку.

– Вот, – познакомьтесь, – проговорила княжна, подводя своего гостя к кушетке, – Николай Прокофьевич Хворостов – брат моего мужа, а это наш уважаемый сотский староста – Себякин Борис Григорьевич.

– Мы уже и без того, давно знакомы, – с горечью  в голосе, проговорил дядя Коля, пожимая холеную руку чиновника.

– Да? В самом деле? – удивился Себякин, удивленно поднимая брови, – я к сожалению, не помню.

Себякин сделал шаг назад, увидел Машу, учтиво поклонился и ей, после чего сказал:

 –  А я к вам, знаете по делу. Услышав про "дело" дядя Коля закряхтел на кушетке и отвернулся.

– Что такое, Николай Прокофьевич? – заволновалась княжна.

Но Николай Прокофьевич молчал. Княжна испуганно посмотрела на него, потом на своего гостя:

– Вы извините нас, – сказала она, – Николай Прокофьевич нездоров, мы не могли бы переговорить в кабинете Филиппа.

– Извольте сударыня, – веско проговорил Себякин и пристально поглядев на дядю Колю, пошел вслед за княжной.

Они оказались вдвоем в приемной Филиппа, здесь он принимал мужиков, вел конторские дела по продаже птицы, борзых щенков, в общем вел свои хозяйские нужды.

– Я слушаю вас, – сказала княжна, – холодно смотря на сотского.

Борис Григорьевич задумчиво повертел в руках изящную тросточку и улыбнулся княжне. Этот Себякин, человек подтянутый и волевой, был довольно изящной внешности, хотя и в точности сказать про его лета было невозможно.  Он любил носить щегольские пиджаки, манишки по последней моде и в противовес чиновникам нашего уезда, всенепременно, перед выездом чистил сапоги. В общем, как говорили у нас, содержал себя в чистоте, ввиду будущих больших успехов у дам. Семьи он не имел, а жил со старой служанкой, посему, довольно продолжительное время подозревался в некоем разврате. Любимым же его делом было искать выгоды в мелочах. И уж когда, бывало, выдастся ему случай выхватить копейку-другую, за каким-либо дельцем или покупкой, то  он гордился собой выше всякой меры. Но обычно все было наоборот. Себякин любил ездить в город за утятами, выгадывая кой-какую мелочь, но и та перекрывалась прогоном лошадей, кормами и дорогими трактирами. Продавал же птицу знакомым "по выгодной цене", но те частенько, за отсутствием денег, брали взаймы, обещая отдать по урожаю. Но уже наступала зима, а денег все не было. Ранее, поговаривали, он имел в городе какое-то место и даже, может быть, весьма хлебное. Но дела, интриги... В общем Борис Григорьевич оказался у нас. Избирали его каждый год с завидным постоянством зная его честный нрав и благородный внешний вид. Выгоду же он имел со всей этой работы очень даже  скромную. Хотя и работы-то, особенно зимой, было немного.
 
– Тут видите какое дело, –  проговорил Себякин, становясь напротив окна и внимательно смотря на хозяйку, – пропала именная сука прапорщика Синицына.

– Но послушайте, – княгиня немного прошлась к окну, на ходу удивленно разводя руками, – причем же здесь мы?

– Она небольшая, рыжей масти, грудка у нее белая...

– Я вас не могу понять...

– Есть у нее и награды.

– Какая глупость Борис Григорьевич! Какие у собаки могут быть награды?

– Оказывается, что могут. И если даже, такое небольшое и неприметное существо может получить приз в средней полосе, то человеку, в особенности одинокому, да еще и имеющему мужское направление, подавно следует уделить внимание.

Говоря все это, он приблизился к хозяйке. Но та, увидев его маневры быстренько отодвинулась. Что-то похожее на улыбку показалось на ее лице.

– Так вы не видели эту собаку? – Себякин сделал шаг к Васильевой.

– Я не люблю животных, вы верно это знаете, – отступила, улыбаясь хозяйка.

– И даже кошек?

– От кошек у меня кашель.

– И птиц?

– Перестаньте...

– И грызунов?

– Вы меня не запугаете.

– Но тут случай особый.

– Я догадываюсь про ее нового хозяина.

– Да? В самом деле?

– Это брат моего мужа.

– Откуда вы знаете сие?

– Мне кажется я видела... Вы должны непременно поговорить с ним. И обязательно там – княгиня показала пальчиком в потолок.

– И об чем же я должен говорить с ним на чердаке?

– Не увиливайте.

– Наверняка там темно у вас, нам надобно будет взять с собою припасы.

– Вы все смеетесь Борис Григорьевич, а здесь, в имение совсем не до смеха.

– Ну..., я не думаю что случай такой уж...

– Нет нет, – проговорила княжна, улыбаясь Борису Сергеевичу, – это именно такой случай (она сделала ударение на слове "такой").

– Вот как?

Говоря все это, они медленно двигались к двери – Борис Григорьевич наступал, княжна пятилась назад.  Но дверь оказалась открытою. На самом входе в комнату стоял Филипп Прокофьевич и становой Виктор Павлович Ильин. Входя в прихожую они о чем-то оживленно и громко спорили, не заметив даже, спящего на кушетке дядю Колю. Теперь они молча смотрели на княжну и на ее симпатичного гостя, тянущего свои потненькие руки к хозяйке.

– Прекратить! – визгливо воскликнул Виктор Павлович.

Виктор Павлович, этот уважаемый всеми старичок, повадкою своею, весьма походил на мусье Кривлякина. Однако, имел перед тем некоторое преимущество, заключающееся в тонких, как у налима, усиках, которыми он тряс, когда сердился.
Филипп же молча и угрюмо смотрел то на жену, то на станового. Он отвернулся от них, закрыл дверь и подошел к жене.

– Была атака на урочище, – устало сказал он ей и покосился на Бориса Григорьевича.

Княжна слабо вскрикнула и прикрыла рот рукою.

– Опять он! – с ужасом сказала она и подошла к двери.

В это самое мгновение дверь быстро отворилась и Николай Прокофьевич, опрокинув княжну на пол, сам полетел кубарем вперед, на ходу хватаясь за брата. Затрещал черный сюртук Филиппа Прокофьевича, посыпались на пол пуговицы и вскоре братья оказались на полу.  Образовался пестрый клубок  – Николай Прокофьевич в заячьем тулупе, ругающийся Филипп, под  грязной пяткой предводителя разбойников и княжна с задравшимися выше головы юбками.

Борис Григорьевич, стоявший в момент снисхождения рядом с хозяйкой, как-то очень ловко увернулся. И теперь быстро подошел к окну с отстраненным видом. Его все эти страсти касались мало.

Ильин же, на секунду выпучил свою физиономию, поводил усиками. И издал какой-то непонятный звук. После чего, он подернул, по своему обыкновению, подбородком, поправил давивший хиленькую, белую, шею, воротник и гневно сказал:

– Это разврат какой-то!

Он  нахмурил брови, наводя их на княгиню, но та барахталась в платье, так что была и совсем не видна. Тогда он посмотрел на дядю Колю, пытающегося с великим кряхтением встать на ноги. И Ильину показалось, что тот хитро подмигнул ему.

– Ах ты! – выдохнул Виктор Павлович.

Он быстро перевел взгляд на Филиппа, сидящего на полу:

– Филипп Прокофьевич это знаете...

Филипп устало смотрел на брата, который улыбался ему.

– В отношение вас нужны меры особые! – продолжил Ильин.

Услышав про "особые меры" Филипп Прокофьевич хотел было встать, но тут увидел сложенный лист бумаги, лежавший перед ним на полу. Увидев этот листочек, Филипп Переменился в лице и посмотрел на брата. Он поднял взгляд на дядю Колю. Братья сидели совсем рядом, перепачканный в пыли, испуганный Филипп и усмехающийся Николай Прокофьевич в рваном тулупе.

– Что же ты не забираешь? – тихо спросил дядя Коля.

– Я..., да разве ж можно так? – шепотом сказал Филипп.

Николай Прокофьевич медленно поднял листочек и протянул его Ильину. Тот нехотя подошел и всем своим видом показывая отвращение к завернувшему на огонек предводителю разбойников, но, все таки,  взял из его  руки документ.

Он несколько замешкался, по стариковски неторопливо и вальяжно доставая очки и нахмурившись вглядываясь в строчки.

– Ну и водевиль тут у вас, Филипп Прокофьевич, – наконец сказал он успокаиваясь и кладя бумажку в карман.