Случайный господин. Глава 12

Николай Прокофьевич в одиночестве похаживал перед воротами имения. Он тихонько выскочил из господского дома и теперь поглядывал вперед, над кромкой поля, думая что-то свое. Он беспокойно посмотрел по сторонам, увидел рядом с забором скамеечку и пристроился на ней.

Мимо него проходила  дорога, пустая в этот предвечерний час. На дороге показалась старая телега, она подьехала к Николаю Прокофьевичу поднимая пыль и скрипя ветхими осями и остановилась. В телеге сидел Борис Григорьевич. Вопреки его гордому и молодцеватому виду, телега, увы была иной материи...

Дядя Коля поднял глаза и посмотрел на Себякина, так они молчали несколько мгновений.

– Поехали? – наконец спросил Николай Прокофьевич и не дожидаясь разрешения полез на телегу.
– Ну если вы так хотите, –  еле слышно пробормотал Себякин и поддернул возжи.
Они тронулись.
– Вы меня сразу ТУДА повезете? – тихо спросил дядя Коля.
Но Себякин молчал и лишь голова его подпрыгивала на неровной дороге. Дядя Коля принял это подпрыгивание за знак согласия. Он запахнул заячий тулуп и вздохнул:
–  Охохох...
– А ведь я вас вспомнил! – неожиданно догадался Себякин.
– Да?
–  Ведь это именно вас я вез на телеге в город после того случая.
– Охохох...
– Да уж..., ну суета же тогда поднялась из-за этого Антипова! Сколько начальства у нас перебывало! Виктора Петровича, потом, конечно сразу в Петербург забрали – должность поимел. Да Сергея Антоновича тоже чином не обошли.
– А что же вы?
– Я? Что же я? Я тружусь и не ропщу.
– Вы кажется и тогда были сотским?
–  Что ж с того? Жизнь наша не простая, да. Хорошее в ней встречается редко, разве что, глаза прекрасной княжны.

Борис Григорьевич засмеялся и заерзал на телеге.
 
– Я должно быть помешал вам, – заметил дядя Коля.
– Нет, нет, даже наоборот, однако вы я вижу, такой же учтивый и умный человек, каким показались мне тогда. Эх жалко!

Они некоторое время ехали молча. Видавшая виды себякинская кобыленка еле тащила и все тянулась к ржи.

– Жалко! И из-за этого дурака идти на каторгу... И ведь всем было понятно кто он такой, а над кружком его, у нас в городе вообще смеялись!
– Я попросил бы вас.
– Ну если вы так хотите...
И они некоторое время снова ехали молча.
– Однако есть все таки прелесть в этом имение, – сказал Себякин, – как она хороша! Да уж Княжна-а-а-а-а....   Теперь она приберет все добро. Эх! А хозяин – в телеге! Ха-ха-ха!
– Да будет вам...
– Ну уж вы Николай Прокофьевич, ведь разве ж так можно? Ведь все, так сказать, инструменты были в ваших руках! Уж я бы на вашем месте!
– Что же?
– Я? – как-то споткнулся Борис Григорьевич, – ничего... Я думаю, что все можно как-то поменять...
– Как же?
– Ну как? – Себякин значительно посмотрел на Николая Прокофьевича, – моя телега старая, а я совсем один, в дороге всякое бывает...
–  В самом деле, вы так думаете?
Так они разговаривали, неспешно плывя вдоль хлебного поля. Солнце близилось к закату, наступал вечер. Впереди, на пригорочке, стала заметна некая рытвинка. Она совсем не мешала проезду, находясь на обочине. Но Себякин нахмурился.
– Вот еще, – озабоченно проговорил он, – не приведи конечно, но лошаденка моя, наверняка под нее заведет...
– Нет, лошаденка покладиста.
– Это вам Николай Прокофьевич так только кажется. Но она уж такую склонность имеет.

Они принялись взбираться в гору и почти уже поднялись, как телега страшно наклонилась и послышался треск. Лошаденка заржала и в ту же минуту,  какая-то непонятная сила столкнула дядю Колю с телеги. Он соскочил на глинистую горку и  не долго думая пустился наутек. Скрипела сзади телега, ржала непокорная чудо-кобыленка, а Николай Прокофьевич все бежал и подскакивал по горе. Мелькал то тут, то там, появляясь меж сухих кустов шиповника, развивающийся подобно плащу, битый молью тулуп. Цеплялась за колючки репейников разбойничья борода. Взлетали потревоженные куропатки.

Наконец, он остановился и посмотрел назад. Телега стояла на самой горе, а рядом стоял Себякин и как показалось Николаю Прокофьевичу, махал ему рукой.

Николай Прокофьевич молча поклонился ему  и двинулся в путь.

В последний день августа, над прогретыми солнцем полями было тихо. Покой и безмолвие было здесь, в краю золотых окоемов. Нежной полоской глянцевой гжели, Ока рисовала диковинные узоры, ныряя меж холмов. Она несла свои воды через поля созревшего хлеба. Люди, располагавшиеся на ее берегах были просты и работящи.  Они бросали отражения своих скромных жизней в воду и та уносила их вдаль, не спрашивая ни о чем. Река текла дальше, она омывала сходни заброшенных скитов и слышала тихое пение. И пение это падало в воду и вода забирала его. Река видела вспышки зарниц и покой летней неги. И все это она уносила вдаль, туда, где из тумана выступали цепочки островов.

  Где-то там, за поворотом реки слышался смех – Степа и Николенька неслись на конях по пойме. Они были без рубашек, мокрые от купания и беспрестанно хохотали, догоняя друг друга на скаку. Заходящее, желтое солнце светило для них. И пойма, открывала зеленые ладони для них. Радость, которую они не могли удержать  в себе, была  радостью этой реки и бескрайних полей, наполненных смехом яркого солнца. Воскресали, застывшие в воздухе, смелые слова и мысли и дорога, впереди них оживала. Им казалось, что чудеса на ней никогда и не закончатся. Ничто не беспокоило молодых людей.

А в имение, Маша держала за руку Сергея Всеволодовича и смотрела ему в глаза. Сердце ее сжималось от счастья, а губы шептали что-то совсем новое и  непонятное и ей самой. То далекое, что мельком посматривало на нее из-за занавесок спальной комнаты, теперь касалось ее розовыми волнами и Маша думала, что так будет всегда. Цветы распускались вокруг нее и птицы на ветках пели для нее. А впереди, за яблонями сада была видна даль. И уж конечно, ей было не до стареющих авантюристов с репьями в бороде.

Высоко над поймой  ярусные облака уплывали вдаль к закату. Туда же уносила свои воды розовая река. Дядя Коля теперь был на дороге совсем один. Он выломал в зарослях сухую ветку и теперь шагал, держа ее в руке, словно посох. Он медленно ступал по маленькой тропинке и смотрел как дрожь пробегает по пшеничному полю и исчезает, словно волна чьей-то жизни.  Вечер был удивительно теплый и все вокруг радовалось солнцу, небу и облакам.  По боку сухостойного оврага, он спустился к реке и сразу увидел уходящее солнце. Медный диск его, висел над самой водою, готовый скрыться. Дядя Коля смотрел вдаль, в то самое место, куда ветер неумолимо тащил облака – огромные корабли с пьяными пиратами и одноногими капитанами; золотоносные острова индейцев; поросшие пихтой горы и вулканы; карибские города с портовыми улочками становились пурпурными и таяли, соединяясь с рекой.  Возле ног  медью плавились, превращаясь в вечное золото, далекие и диковинные краски; растекались и уходили в воду разноцветные  настроения, последний раз удивляли своими странными оттенками. Николай Прокофьевич подошел поближе и коснулся ладонями воды. Становилось холодно и река начиная парить, поднимала над собою туман. Где-то рядом была спрятана машина лодка. Он нашел ее, усмехнулся и отвязав  от берега,  принялся грести на дальние острова.  Маленькая лодка шла по золотой воде, пока, наконец не растворилась в последних лучах уходящего солнца.