Медсестра из морга

Этиловая фея

В ту пору, которая теперь кажется бездонно далекой — ну, может, лет сто назад, если мерить человеческой памятью, — у моего приятеля была подруга.
 Она работала старшей медсестрой в морге. Анжелка.

С работы она никогда не возвращалась с пустыми руками: в неизменной авоське, помимо прочего, позвякивали две-три заветные бутыли.
 Чистейший медицинский спирт, субстанция почти сакральная в своей прозрачности и крепости.

Когда я захаживал к ним в гости — а ходил я часто, ибо в том доме царило какое-то особенное, беззаботное тепло, — хозяйка непременно потчевала меня сверх обычных разносолов этим семидесятиградусным напитком.
 Он лился в лафитники легко, маслянисто, и казалось, что сам воздух вокруг стола становился плотнее и чище.

Но вот ведь странная особенность человеческого восприятия, его цепкая иррациональность: всякий раз, принимая из рук Анжелки рюмку, я ловил себя на навязчивом ощущении. Мне чудилось, что от этой улыбчивой женщины, от её накрахмаленного домашнего халата, от её волос — словом, от всей её стати — неотвратимо веет чем-то иным.
 Тем самым.

Сладковатый, тяжелый, приторно-химический дух формалина и еще чего-то невыразимо-мертвенного, кажется, намертво впитался в мои обонятельные нервы с первым же тостом.
 Я знал, что спирт — он и есть спирт, дистиллированная суть, очищенная от всяких примесей, но контекст, в котором он был добыт, оказывался сильнее химии.
 Он побеждал субстанцию.

Это был удивительный разрыв реальности: в рюмке — квинтэссенция жизни, огненная вода, согревающая живое нутро.
 А в источнике этой рюмки — царство сна без сновидений, тишина, прохлада и запах тления, замаскированный формалином.

Анжелка, этот добрый гений нашего застолья, невольно становилась для меня фигурой почти мифологической. Психопомпом, античной перевозчицей, которая, спускаясь в обитель мертвых, уносила оттуда не пепел и не скорбь, а чистый огонь, чтобы делить его с живыми.
 И пока мы пили этот обжигающий, прозрачный, как слеза, напиток, граница между тем берегом и этим становилась зыбкой, но почему-то вовсе не пугающей.
 А лишь щемяще-странной.