После дождя

1

Она шла по длинному коридору в сопровождении сиделки, обнимая как попало сложенный комплект только что выданного постельного белья со шлейфом отравы для клопов. Слева и справа мелькали ярко-освещённые проёмы без дверей — оттуда на Катю то с тревогой, то с нескрываемым любопытством смотрели женщины разного возраста. На одну из комнат показала сиделка:

— Твоя кровать у стены справа. Шевелись, скоро обед!

Катя вошла в комнату, увидела пустую койку с шерстяным одеялом и грязно-белой перьевой подушкой и метнулась к ней, стараясь ни на кого не смотреть. Она неловко расправляла бельё, роняла наволочку, не понимала, куда убрать подушку, пока будет стелить простынь, и всё это под наблюдением семи пары глаз. Никто из катиных новых соседок не собирался ей помочь, никто ни о чём не спрашивал. Только одна бормотала себе под нос:

— Всё будет хорошо, Ритка. Никто тебя не обидит. Тут тепло, и есть мягкая кровать. А так бы жила на улице. Всё будет хорошо, не переживай ты так.

Эти простые слова, хоть и адресованные не ей, подействовали на Катю как валериановые таблетки — слабенькие для того, чтобы унять невыносимую душевную боль, но чуть-чуть возвращали трезвое восприятие пугающей реальности. Волны мелкой дрожи изнутри накатывали реже. Катя, наконец, заправила постель и легла, отвернувшись к стене. Зрачки забегали по сетке узора на пожелтевших обоях.

Прежде, чем её привели в эту комнату, на первом этаже двое других сотрудников этого места рассказали, куда она попала, и что теперь будет.

— Если не будешь истерить и звать маму, здесь о тебе позаботятся, — сказал один.

— Я… Долго тут буду? — неуверенно спросила Катя, не поднимая глаз.

— Сколько проживёшь, столько и будешь. За тобой никто не придёт. Скажи спасибо, что место в интернате нашли, — ответил ей второй.

— Спасибо.

Мужчины заржали в ответ. Первый попросил сиделку проводить Катю:

— Галка, на третий этаж её.

Та с улыбкой кивнула, а когда посмотрела на Катю, эта приветливая маска слетела за секунду, оставив на лице Галки только презрение.

Тут все такие были. Охранник на улице сурово обыскивал Катю на наличие острых предметов и был явно расстроен, что ничего не нашёл. После он смотрел ей вслед и крутил в руке резиновую дубинку, которая сегодня не пригодилась. Прачка без всяких предисловий швырнула постельные принадлежности Кате в лицо и заорала: “Пошла отседа-а-а!”. На лестнице второго этажа она увидела юношу, который истошно вопил и вырывался из рук санитаров. Из носа его текла кровь — чем усерднее он пытался освободиться, тем крепче были усмиряющие удары. Сиделка Галка обозвала эту сцену: “Путёвка в изолятор”.

Теперь всё это — её дом.

— Строимся жрать, свиньи!

Катя вздрогнула. Соседки по комнате вставали парами в коридоре. Она не сразу вышла и поэтому оказалась в самом хвосте очереди, рядом с той Ритой, которая не замолкая говорила сама с собой обо всём, что происходило вокруг.

Сегодня давали рыбный бульон с картошкой, склизкое оранжевое месиво с запахом капусты и куриной требухи, кусочек белого хлеба и сладкий чай. Кто здесь давно, тот сразу начинал есть. Новички принюхивались, морщились, но некоторые с жадностью набрасывались на тарелки — у кого-то это была первая еда за много дней. Катя пожевала чёрствый ломтик, глотнула чай.

Ей не хотелось ни с кем разговаривать, и она надеялась, никому не захочется говорить с ней. Рядом сидела Рита и описывала себе содержимое тарелок так, чтобы звучало повкуснее:

— Тушёная капустка с давлёными помидорами и курьими сердечками, помнишь, как у бабушки в деревне. А чай какой ароматный! Индийский, настоящий. Заживём, Ритулик!

Заурчало в животе. Катя занесла ложку над тарелкой оранжевой жижи и закрыла глаза, примеряя на это блюдо гастрономические оды соседки. А так, правда, получше.

После обеда Катя догнала Риту и вместе с ней долго бродила по коридорам, пока можно было. Это успокаивало. Можно было просто слушать и ничего не говорить — ответа всё равно никогда не будет. Остальные жители интерната не лезли к ним — боялись нарушить эту странную гармонию. Этого Катя и хотела — она очень боялась с кем-то сближаться, и Рита стала её идеальным прикрытием.

2

Дни в интернате были похожи на один — тянулись, как длинная капля слюны, которая никак не оторвётся от кончика языка. Когда Катя просыпалась в 7 утра от хриплых ругательств смотрительницы третьего этажа, первым и единственным её желанием было скорее встретить ночь. Но оно почти никогда не сбывалось — ждать отбоя приходилось бесконечно долго.

Она заглядывала в окна и пыталась увидеть за густым лесом другой мир, о котором можно было бы помечтать, в котором можно было бы мысленно переживать этот кошмар. Но кроме тёмно-зелёной полоски деревьев в слиянии с извечно серым небом, с редкими голубыми просветлениями, на горизонте ничего не было. Только иногда появлялись огоньки — приезжали и уезжали машины, чаще служебные, с провизией и новыми кроватями, списанными в больницах, или с новыми постояльцами.

Благодаря красноречию Риты Кате удавалось неплохо питаться, хотя то, что она видела в свой первый обед, было самым лучшим предложением местной столовой. Она видела, как тех, кто не мог или не хотел есть, кормили, часто до рвотных позывов, заталкивая ложку с какой-нибудь сальной кашей до самой глотки.

Катя всё также была свидетельницей сцен, где девушек и женщин с её этажа, мужчин с других этажей били, связывали, обкалывали транквилизаторами, уводили в изолятор. Ей это не грозило, она стала для всех полупрозрачной, тихой, как мираж. Даже её рыжие волосы стали тусклее, и светлая кожа перестала светиться в темноте. Этот вездесущий серый свет пропитал её лицо насквозь.

Во двор выпускали редко, за пределы территории интерната — только самых везучих, кому удалось найти и отвоевать внешние контакты. От свежего воздуха голова становилась дурной. Катя привыкла вдыхать композиции полупомоечной еды, грязной ткани, собственного пота, а иногда и крови, которая оставалась на полу после очередной борьбы особо буйных. Настолько чистый лесной кислород приходилось вспоминать каждый раз заново.

Порой заставляли мыть полы, вешать шторы, мастерить что-нибудь. Катя приспособилась скручивать бумагу в узкие трубочки, из которых пожилая женщина из соседней комнаты плела салфетки, тарелки и корзинки. Катя обычно молча складывала трубочки на стол с бумажной посудой, пока никто не видит, и тихо уходила.

Мыться давали раз в неделю — водили в общий душ без кабинок и перегородок, с куском ланолинового мыла на всех. Если в тот день было много “плохого поведения” среди женских комнат, били всех подряд ледяными или слишком горячими струями воды из душевой лейки, где выворачивали кран на всю мощность. А вели себя плохо, по мнению работников интерната, все и всегда, поэтому такие наказания были обычным делом.

Так прошло два года. За это время Катя разучилась разговаривать. Теперь, если к ней и подходили с каким-нибудь вопросом, то терпения дождаться ответа ни у кого не хватало. Если кто-то поначалу и помнил, как её зовут, то теперь не мог бы сказать наверняка. Аня, Юля, Маша. Какая разница?

Она разучилась грустить и ностальгировать по относительно счастливому прошлому, которое было у неё когда-то, до того, как её мама начала спиваться, связываться с опасными мужчинами и сдавать дочь на регулярные лечения в психиатрические отделения, из которых по совершеннолетию Катю отправили сюда, запуганную и совершенно не приспособленную к жизни.

В какой-то момент внутри стало спокойно от пришедшей пустоты. Не было чувств, не было желаний, не было ожиданий. Никак. Лишь иногда накатывал страх, если обычное безмыслие прерывалось представлениями о своём будущем, которое не принесёт ничего нового в её жизнь, но и он становился раз от раза тусклее.

Скоро Кате сообщили, что её мать нашли мёртвой в овраге у дома, а квартира, в которой они когда-то вместе жили, уже выставлена на продажу. Ей хотелось заплакать, но все слёзы куда-то высохли. Она почти собралась узнать, не хотел ли с ней кто увидеться, но не осмелилась — ей же сказали, никому она не нужна.

Теперь, когда Катя обращалась к внешнему миру сквозь кривые стёкла, она всё чаще разглядывала асфальт в трещинах под окнами, прикидывая, можно ли разбиться, если выпрыгнуть с третьего этажа. Она знала, что никогда не сделает этого, но эти картинки были самой яркой фантазией, которую она теперь могла себе позволить. От неё что-то неясное ёкало внутри и напоминало, что она пока жива.

Для чего ей нужна была жизнь, девушка не знала, но ещё держалась за неё. Как будто чувствовала, что придёт её третья весна в интернате, дни в которой станут нового цвета.

3

Как-то в середине марта, когда Катя вместе с соседками по комнате шла в сотый раз крутить бумажные прутья для корзин, она услышала оклик сиделки Галки прямо у себя за спиной:

— Эй, клуши! К вам пришли волонтёры, сегодня они с вами проведут рукодельный час. Чтоб вели себя нормально! Будете им ныть о своей ужасной жизни, — на этих словах она изобразила пальцами кавычки, — на неделю в изолятор каждая.

Сердце забилось чаще. Кто эти люди? Что им надо? Катя подошла ещё ближе к Рите и вплотную прижалась к ней в поисках опоры — та никак не отреагировала, продолжая болтать. Сейчас Катя не могла понять, о чём она говорит — в ушах громко пульсировало.

Переступая порог рукодельной комнаты, она смотрела строго под ноги и позволила ритиному телу довести себя до рабочего места. Она вжалась в стул, боялась даже мельком взглянуть на незнакомых людей и начала нервно скручивать трубочки, всё ещё слабо различая окружающие звуки.

Прошло несколько минут. Из тревожного автоматизма действий её мягко вынул мужской голос с медовыми нотами:

— Привет, Катя. Можно, я тебе помогу?

Девушка остановилась. Как давно она не слышала своё имя. И вдруг совершенно посторонний человек, который, наверняка, впервые в жизни её видит, ласково произносит: “Катя”. Она подняла голову и увидела глаза с зелёным свечением, в которых читался искренний интерес к ней и к её дурацким бумажным прутикам, от которых подушечки пальцев становятся красными.

Она смогла выдержать этот взгляд две секунды. Стало жарко. Катя часто задышала, бросила своё занятие и не придумала ничего лучше, как залезть под стол. Пока она съезжала со стула, её длинная юбка зацепилась за торчащий гвоздик. Волонтёр аккуратно приподнял ткань рукой и отцепил Катю, а потом сел на пол рядом с ней.

— Ты хорошо это придумала, как в детстве. Куда-нибудь заберёшься — и ты в домике.

Катя украдкой разглядывала гостя интерната, пока он отворачивался и смотрел по сторонам. У него были светлые волнистые волосы, он часто ворошил их руками. А лицо с открытой улыбкой резко отличалось от всех тех лиц, которые здесь видела Катя — злых, надменных, усталых, грустных, напуганных или ничего не выражающих уже много лет.

— Меня зовут Лёша. Тут говорят, ты немая, но я не поверил, потому что читал твоё дело, когда увёл его из-под носа у вашего директора. Ты прости, что я так сделал, ладно, Кать?

Снова её имя прозвучало вслух. Как это странно. Пока она никак не вовлекалась в этот разговор и продолжала избегать контакта глазами, но ужас перед незнакомым человеком с каждым выдохом отодвигался дальше.

Лёша тихо, чтобы слышала только она, рассказывал, чем они занимаются, кто он такой. Он учился на юридическом, и в волонтёрской команде хотел поддерживать права слабых и беспомощных, помогать им выходить из психоневрологических интернатов.

— Я изучил твою историю, Катя, и обсудил её с Таней, Татьяной Александровной, она опытная волонтёрка, давно занимается интернатами. Так вот, мы с ней уверены, что ты оказалась тут по какой-то чудовищной ошибке.

Когда кто-то вслух произносит то, что она сама никогда не могла сказать себе даже мысленно, она боялась, что кто-то придёт и растопчет Катю и тех, кто посмел выразить эти смелые предположения. Закружилась голова. Она зажмурила глаза и продолжала молчать.

— Хочешь выйти отсюда? — Лёша стал говорить шёпотом и ближе наклонился к девушке.

Хуже быть уже не могло. Сейчас их точно убьют. Катя затрепетала, как птичка, пойманная в ловушку нахлынувших чувств. Парень уловил её движение плечами, похожее на ответ “Не знаю”.

— Сложно вот так сразу решиться, я понимаю. Просто знай, что теперь мы часто будем сюда приходить, и ты всегда можешь поговорить со мной об этом.

— Хочу. Очень хочу… — Катя хрипло произнесла эти слова скороговоркой. Боялась, что не успеет договорить — Лёшу уведут отсюда, и он никогда не узнает о её желании.

— Тогда у нас всё получится!

Никто их не услышал. Лёшина широкая улыбка сделала этот день самым ярким за то время, что Катя провела в интернате. Она почувствовала, как где-то в грудной клетке откололся первый кусочек льда.

4

Волонтёры стали завсегдатаями в психоневрологическом интернате. С их появлением здесь стало больше красок, и как будто реже заполнялись изоляторы. Лишённые возможности отметить даже собственный день рождения, жители интерната теперь каждую неделю получали по празднику, общаясь с теми, кто искренне им сопереживает.

Катя теперь держала в руках билет на возможность освобождения. Да, Лёша рассказывал, быстро не получится. Нужно дождаться комиссию, на которой принимают решение, насколько желающий выйти готов к самостоятельной жизни. На этой комиссии ещё придётся достойно выступить, а это для Кати, которая забывает слова и очень волнуется в незнакомых обстоятельствах, тяжёлое испытание. Предварительно слушание назначат в течение лета.

— Я постараюсь быть рядом с тобой в тот день.

И одного лёшиного обещания было достаточно, чтобы уверенность Кати крепла, и чтобы каждый новый день она разрешала себе чуть больше надежды на новую жизнь.

Всё вокруг неё уже стало меняться. В тех же покрытых пылью и плесенью стенах она перестала замечать лица персонала и не ощущала запахов, созданных запущенностью, равнодушием и разложением. Она подходила ближе к окнам и подставляла руки к открытым форточкам — свежий ветер нежно шептал между пальцами молитвы свободы.

Невыносимая еда превратилась в безвкусный пластилин — Катя ела её, не замечая, только чтобы ещё немного продержаться. Она стала реже садиться с Ритой за один столик, и уже так не нуждалась в её обществе, чтобы скрываться в чужом речевом потоке ото всех. И хотя по привычке оставалась многими незамеченной, Кате это было неважно. Главное, её замечал Лёша. Дни встречи с ним заново воссоздавали её в реальном мире.

Лёша сначала садился рядом с Катей, крутил с ней трубочки из бумаги и расспрашивал о том, какую музыку она любит слушать, чем ей ещё нравится заниматься.

— Ведь бумажные прутики — это не всё, что ты любишь?

— Не знаю, — на все его вопросы отвечала Катя.

Тогда он начинал рассказывать о себе или предлагал заняться другими делами, чтобы попробовать новое. Так Катя впервые в жизни взяла в руки цветные карандаши и краски и полюбила все оттенки голубого, синего и фиолетового. Вспомнила песни, которые напевала в детстве, разучила вместе с другими девушками пару зажигательных танцев под лёшиным руководством.

Как-то Лёша спросил её о семье, о родных. Они сидели на лавочке в пустом коридоре без света, когда все разбрелись по комнатам на других этажах.

— Знаешь, Катя, тут всем говорят, что им никто не звонил, никто про них не спрашивал. Но это не так. Многих ищут, хотят забрать. Но не могут! Может, у тебя тоже кто-то есть, кто может беспокоиться о тебе?

После долгой паузы Катя заговорила:

— Плохо помню Диму. Это мой брат. Он давно уехал и редко звонил. Он, наверное, не знает, где я? Больше из родных, кажется, никого нет. А мама… А моя мама умерла!

Неожиданно для самой себя девушка расплакалась. Она отвернулась от Лёши и вытирала рукавом кружевной кофточки слёзы, старалась не издавать ни звука. Пока она пыталась успокоиться, на её плечи опустились руки, от которых шло горячее тепло. Эти прикосновения открыли портал во всё то невыплаканное, что Катя носила в себе годами. Она прижалась к Лёше и громко разрыдалась.

Он дал ей пространство для горя и гладил по спине, пальцами перебирая воздушные узоры кофточки.

— Я знаю. Пока мы ещё не встретились, Катюш, я узнал, как тебе дома давали какие-то таблетки, как мама внушала тебе, что с тобой что-то не так. Узнавал, можно ли вернуть квартиру, ведь ты не давала своего согласия на продажу. Звонил Диме, он даже не выслушал, бросил трубку. Так я к нему поехал… Ну, и он чуть не вызвал полицию. Я от него ничего не добился.

Катя иногда шмыгала носом. Слёзы высыхали и щекотали кожу.

— Мне Таня сказала, интернатовцев много, будешь со всеми так бегать, тебя не хватит. Не лезь в дебри, не привязывайся. Да, я не должен был… Это неправильно. Но вот взял и утонул в твоём горе.

Из глаз Лёши ушла светлая зелёная вуаль. Теперь они были цвета сумеречных туч перед грозой.

— Давай ты станешь моим братом? — тихо предложила Катя. — Тогда всё будет правильно.

Лёша крепче обнял свою подопечную.

— Как хорошо ты придумала, Кать.

5

Чем ближе подступало предварительное слушание комиссии, тем томительнее было ожидание. Пришло лето, а даты пока не назывались. Катя стала больше волноваться и плохо спать. Чтобы утешить её, Лёша пришёл с сюрпризом — принёс голубое платье в цветочек и сказал:

— Нам с тобой дали разрешение уехать из интерната до вечера! Я принёс тебе наряд, надеюсь, мы с Таней угадали с размером и цветом. Поехали гулять, на улице как раз проясняется! Согласна?

Катя засмеялась, схватила нежное, почти шёлковое платье и убежала на свой этаж, крикнув через спину:

— Я сейчас!

Она наспех скинула майку и рваную юбку на кровать в пустой комнате, надела платье с рукавами-фонариками. Ей даже негде было посмотреть на себя в зеркало, поэтому она по-простому встряхнула волосы двумя руками, завязала шнурки пожелтевших кроссовок на размер больше и помчалась обратно вниз, по пролётам разбитых ступенек.

Катя то и дело останавливала себя, чтобы не выглядеть слишком радостной и взбудораженной, чтобы на неё не обращали внимания. Но никто из встреченных на лестнице не мог пройти мимо — они удивлённо разглядывали нарядную Катю, а та самая Галка, будь она неладна, схватила её за руку и стала возмущаться:

— Куда собралась?!

— Так это.. гулять…

— Гуля-я-я-ять? А ну, пошли со мной!

И только Галка собралась зажать в кулаке катины волосы, как под руку ей попался Лёша и взмахнул у неё перед глазами бумажкой:

— Тётя, у нас разрешение на выход для Екатерины Лущиной.

— Какая я тебе тётя! — гаркнула сиделка и вырвала у него бумагу.

Да, действительно, для Кати Лущиной до 22 часов все дороги открыты. Гуляй где хочешь, главное, чтобы вернулась вовремя. Сопровождающий — Алексей Гормаков.

— Гормаков — это ты, чтоль? — Галка осмотрела парня снизу вверх и осталась в позиции вздёрнутого носа, ожидая объяснений.

— Вы кто, чтобы меня проверять?

Женщина фыркнула и ушла. Бумага осталась у неё в руках.

— Пойдём, Кать.

— А как же разрешение?

Лёша достал из заднего кармана джинс ещё один листок:

— Я ей копию отдал. Идём скорей.

Но выход из здания интерната — это ещё не всё. Им нужно было пройти метров триста мимо хозяйственных построек и ворот, где стояла будка охранника. Около будки катино сердцебиение стало настолько громким, что его услышал Лёша.

— Не бойся, он тебе ничего не сделает.

Он загородил Катю спиной и обратился к охраннику. Передал ему разрешение, свой паспорт, показал на иномарку 90-х годов между толстыми железными прутьями забора и сказал, куда они поедут.

Хмурый охранник зашёл в будку, сделал звонок — убедиться, что Катю не украли. Затем вышел и стал раздвигать створки ржавых ворот. Как только образовалась щель, способная пропустить человека, Лёша подтолкнул туда Катю и затем вышел сам.

Последнее препятствие пройдено. Их лица обволокла сладость земли и зелени — только теперь они заметили, что заканчивался дождь. Всюду он оставил о себе на память росинки, которые теперь дрожали в солнечных лучах. По земле рассыпались белоснежные лепестки рябинового цвета, а радуга в небе возвысилась аркой над дорогой.

Стояла сочная юность лета — июнь. Он радовался, смеялся, звенел, обещал, что всё ещё впереди. Катя глубоко вдохнула его счастье и закружилась, ловя всем своим телом последние капельки с неба. Платье развевалось мягкими волнами, а её волосы запылали огнём на ярком свету.

— Какая ты красивая.

Она остановилась, мечтательно запрокинула голову и улыбалась проплывающим облакам. Катя хотела наслаждаться каждой секундой, на всякий случай, если вдруг в следующий раз отпустят нескоро.

У машины она потянула ручку задней двери.

— Хочешь сзади поехать?

Парень открыл ей дверь. Катя юркнула внутрь, сбросила под сиденье кроссовки, обняла коленки, обтянутые платьем. Лёша завёл двигатель, завизжали шины, и старенькая баклажановая машина умчалась в сторону города. За окном сплошной стеной проносился елово-лиственный лес. Интернат десятилетия назад построили далеко от большой цивилизации, в вымирающем посёлке, поэтому ехать предстояло не меньше полутора часов.

В зеркале заднего вида Катя встретилась с Лёшиными глазами. Они смотрели друг на друга, пока водитель на несколько секунд отвлекался от дорожного полотна и перехватывал её взгляд, и говорили без слов о том, что будет завтра, через год, через несколько жизней. Какими они станут, и что станет с тысячами людей, застрявших в интернатах по всей стране, если они вдвоём осмелятся говорить о них, когда он увезёт её из здания с облупившейся краской не на один день, а навсегда.

А Катя знала — однажды это точно случится. Если не этим летом, то к Новому году, или ещё когда-нибудь. Лёша сильнее всех интернатов с их дурацкими правилами и порядками, сильнее обстоятельств и людей, которые будут сопротивляться её освобождению. Его самое доброе в мире сердце, которому Катя доверилась с первого дня, откроет любую дверь, даже если придётся взломать тысячу непреодолимых замков.