Чижик

               



(Лирическая повесть)


Чижику снилось, что он стоит на пути к вершине. В головокружительной вышине торчит ее белый зуб. А к нему, как лестница, приставлено полотно железной дороги. Чижик стоит, а мимо проносятся груженые составы энергоресурсов с особым «вагоном мудрости». Монотонными ритмичными ударами ДУМ-ДУМ, ДУМ-ДУМ они сотрясают громадную скалу, по которой все ползет, карабкается, поднимается выше и выше к Солнцу.
Чижик впервые видит панораму этого грандиозного действа. Кто-то угрюмо тащит заплечный чемодан с блестящими старинными замками. Кто-то имеет полупустой походный рюкзак и весело поднимается. При этом он улыбается соседям, выражает восхищение соседкам, тепло пожимает чужие ладони, шутит, и обгоняет, обгоняет, обгоняет. Вот он ловко уцепился за одинокую вихрастую кочку возле самого носа Чижи-ка, пожелал угрюмому мужчине беречь дедовский чемодан, и размашистым ходом бывалого конькобежца устремился ввысь.
Угрюмый же тащит свой груз, обливается потом и старается не поддаваться ни на какие провокации «веселых». И Чижику захотелось сказать угрюмому что-то ободряющее. И он уже открывает рот, но вдруг видит солнце. Много яркого солнца. Оно лежит везде: на соседнем склоне, под ногами, на только что замятой кочке рукой веселого; на огромном чемодане, замки которого кажутся теперь из чистого золота. Оно попадает в капельки пота на лице угрюмого и сверкает изнутри своей разноцветной премудрой мозаикой. Оно удивительно точно очерчивает рельефные грани скалы, что Чижику хочется восхититься их правильностью. Мало того, ему вдруг хочется восхититься угрюмым, который, проклиная все на свете, пыхтит под своим чемоданом. Ведь как тот не смешон по сравнению с веселым, - в эту минуту он кажется велико-лепным в собственной борьбе, впрочем, как и сам веселый. «Только ку-да они все лезут? - вдруг думается Чижику, - за Солнцем? Да ведь его здесь и так много, наклоняйся и бери, а не хочешь наклоняться - подставить руки и грудь». И Чижик кричит, громко, чтобы люди никуда не лезли, а остановились подобно ему и просто радовались. Но его никто не слышит, все молча следуют мимо, бросая в его сторону короткие партизанские взгляды. Кто посмелее крутит у виска указательным пальцем, а угрюмый даже ворчит: «Встал тут на самой дороге, малахольный…» и для убедительности подтолкнул Чижика своим чемоданом.
И надо сказать, что люди на той горе объединялись в группы и выбирали знаменосца. Тот взбирался кому-то на шею и вовсю размахивал флагом. Может, он боялся, что его сбросят? Он так смело работал древ-ком, что подступиться к нему не было никакой возможности. Бывало, он умышленно загораживал флагом глаза впереди идущим, и они вместо того, чтобы вести остальных к вершине, долго кружили на одном месте или в лучшем случае блуждали поперек горы, натыкаясь на камни, лужи и еду, много еды. И тогда знаменосец ловко приподнимал завесу и направлял этих «сытых бездельников» в другую сторону. Бывало, такие группы натыкались друг на друга. И тогда знаменосец хитро приоткрывал завесу, чтобы впереди идущие, как всегда, решили вопрос: «есть или не есть?» - в пользу есть, и сзади идущим ничего не осталось делать, и они выхватывали друг у друга остатки какой-то добычи.
Однажды такая группа набрела на Чижика. Он карабкался к вер-шине на отметке 224. Сначала ему очень не хотелось расставаться со своей рыбной консервой, которую он хранил к празднику Восхождения, но это еще были лютики. Ведь потом, в течение долгих восемнадцати лет по лугам и по долам носил он на плечах их знаменосца. Потому как был молодой, не знающий законов жизни, за что его терзали вечные угрызения совести, с постоянными упреками впереди идущих - «недостоин, не-достоин». И он уже не мечтал перебраться на высоту 225.
 Но хорошо было то, что еда находилась регулярно, и Чижик, которому полагалась пятерная порция, отъелся как боров, окреп спиной и вообще. Нет, Чижик никогда не просился обратно. Но это бессмысленное блуждание поперек обрыдло настолько, что он иногда позволял се-бе в качестве развлечения завязывать узелки на бахроме знамени. И знаменосец, любящий, бывало, Чижику пооткровенничать про жизнь, про то, как он мастерски закрывал глаза авангарду и долго водил голодную группу по лысым камням в педагогических целях, и про многое другое, как-то застав его за «узелками» сильно разозлился и выгнал из группы.
Изгнанный Чижик не сразу пришел к прежнему образу жизни, он еще долго от тоски и безысходности наматывал круги по сопкам, специально громоздил себе камни на спину, делал атлетические упражнения для укрепления шеи и в тайне питал мысли о возвращении в группу. Ну, может не в свою, может в другую, вон ведь их сколько бродит.
И впрямь по заливным лугам плоскогорья слонялось достаточное количество разных групп. Их пестрые знамена так умело будоражили в Чижике сокровенные чувства, что нередко он еле сдерживал слезы и с неизменной завистью провожал взглядом силь¬ную гордую фигуру зна-меносца, несущую своего начальника. Однажды Чижик не удержался и решил дать объявление в местную газету «Ноги вперед» по поводу свое-го трудоустройства, но, так и не придумал названия своей профессии. Исписав три карандаша, измученный он лег спать. Вокруг спящего Чи-жика валялось несметное количество скомканной бумаги, на которой он клялся никогда в жизни не завязывать узелков.
Но теперь Чижик стоял и спокойно наслаждался Солнцем. Вот перед ним кто-то при помощи тачки провез свой многочисленный скарб по овечьей тропе и, как ни странно, обогнал тех, что карабкались напрямик и не тащили никакой пажити. Колесо! – как ребенок удивился бы рань-ше Чижик, — вот что может простое колесо тачки. А если, положим, четыре колеса и хороший мотор к ним? И вся эта ваша говорильня «тише едешь – дальше будешь» попросту остается внизу. И не уговаривайте, что Общий судия в курсе, мол, все видит и накажет того, кто идет не по правилам. Пока Судия соберется… Да и есть ли он на самом деле? И, вообще, заменить его Природой, да и сказать: некогда, родимая, ох как некогда, ждать нам от тебя милости. Поэтому колеса к бою, и вперед. А Общий судия?  Но Чижик видел Солнце, много-много.
   Ему было несколько обидно, что его не слушали проползающие. И все-таки этот пустяк никак не мог испортить ему настроения. «Много ли человеку нужно? - думал он. - Солнце, воздух, небо и чувствовать себя сильным и здоровым». «Да еще, когда в рюкзаке есть бобы с беконом, выменянные у того чудаковатого канадца на хоккейные небылицы», - злобно проворчал изголодавшийся внутренний голос.
-   О, кстати, - воскликнул Чижик, вспомнив о голодном внутреннем голосе. Он забил покрепче страховочный крюк и решительно добрался до скудной сухой растительности, которая ершилась от него в нескольких метрах.
  Через минуту, объятая пламенем, древесина мягко потрескивала, и довольный Чижик, держал над ней добротную немецкую каску с любимым кушаньем канадца. Стоит заметить, что каска была хороша. Чижик вы-менял ее еще внизу у Володьки за перочинный ножик. Тот никак не хо-тел отдавать, но Чижик пообещал добавить привезенную братом из Польши пачку вкладышей, и они сговорились.  И теперь эта каска часто спасала Чижика, особенно во время падения сверху разных предметов, будь то камни, дождь или домашняя утварь часто ссорившейся молодой пары. Вот и сейчас на незащищенную голову Чижика упало что-то твердое, и в ушах раздался глухой, протяжный звук. «Пустота-а», - бесстрастно заключил Чижик и со вздохом приговоренного прижался поближе к скале и пригнул голову. Через мгновение в бобы упала женская босоножка.
- Эй, полегче там, - не выдержал Чижик.
На что послышалось активное шебаршение, словно кто-то сильно упирался, а кто-то кого-то спихивал.
- «Только не в бобы», —сказал себе Чижик, и осторожно, вытянув вперед альпеншток с каской. Он переступил на узенький естественный скальный выступ и перепрыгнул на соседнюю площад-ку.
 «Вообще-то не по-человечески я поступаю, сейчас они друг друга угробят, а мне хоть бы что» - подумал он. В этот момент в бобы свалился уже мужской ботинок, от фирмы «Ле Монти». «Во, в чем люди по горам лазают, и хорошо это у меня получается, хожу, как с сачком и вылавливаю. Нет, а если серьезно, то с этим пора кончать: мало того, что в последнее время частенько приходится сидеть в укрытиях, так теперь еще и еду портят».
Чижик привесил к ремню остывающую каску, зацепился ледорубом за ближайший верхний уступ и начал карабкаться. Поднявшись на пару метров, он ощутил затылком еще одно меткое попадание увесистой мужской обуви, только почему-то на этот раз ему показалось, что баш-мак был зимний, хотя утверждать было трудно, потому что последний, чуть тормознув на голове Чижика, мгновенно набрал большую скорость и скрылся в глубине каньона.
- Эй, але! - закричал Чижик, - видите себя прилично, вы тут не одни находитесь. - Ответа не последовало. Чижик плюнул и, исполненный решимости, покарабкался вверх. Карабкаться он научился. Сливаясь с горой, он чувствовал в себе зарождающуюся смесь змеи и павиана. Каждая молекула его туловища в моменты особенного напряжения была органически неразделима со скальной породой, а пальцы всегда находились в вечном поиске выемок и углублений. Чижику в такие моменты казалось, что он родился на горе или даже карабкающимся на гору.
Наконец он преодолел последний метр отвесного участка и взобрался на массивную площадку величиной с волейбольную площадку. К удивлению, на ней сидел Фима и с безразличным видом бросал за ровный, отполированный край новую итальянскую обувь. Слева от него, в творческом беспорядке валялись пустые картонные коробки. Справа, как бедный, но крупный родственник, стоял полупустой контейнер и ждал своей участи.
Чижик никак не ожидал встретить здесь Фиму, поэтому он просто стоял и тупо смотрел как тот равномерно, во все возможные стороны, разбрасывает ботинки, босоножки и туфельки.
- Что, Фим, торговля не пошла?
Фима отвлекся от своего занятия, странно посмотрел на Чижика.
- А, это ты, Чижик.
Чижик посмотрел на Ефима. В обоих взглядах чувствовалось отрешенность. Климат высокогорья оказывал свое гнетущее воздействие.
Фима отрешенно подошел к Чижику, взял каску, вяло в ней поковырялся, вынул из бобов босоножку, обстучал ее о край деревянного ящика и монотонно констатировал:
- Тридцать шестой размер, модель люкс, укрепленные супинаторы для полных, высокий каблук и большая степень оголенности для всех желающих. Потом взвесил ее на руке, размахнулся и запустил далеко, под углом сорок пять градусов, так что Чижик какое-то время сравнивал ее с подмосковной ласточкой.
- Фима, я давно хотел спросить, - начал опять было Чижик.
- Спрашивай, - отозвался безразличный Фима.
- Куда делась молодая семья, за которой я шел?
- Она съехала, - ответил Фима и посмотрел вниз.
Внизу угадывалась затянутая дымкой весенняя зеленеющая долина. Так же, как и здесь там ярко светило Солнце. «А этот Фима опять про-вернул какую-то махинацию», - подумал Чижик.
В полированный край площадки со звоном вцепился чей-то ледоруб, следом появились натруженные красные пальцы, еще мгновение и на край завалилась правая половина туловища и голова со знакомой фуражкой «аля гуттен морген». Верх у фуражки был задран, на манер немецких, времен второй мировой войны. Дрюндиль, не замечая окружающих, поднялся, повернулся к ним спиной и стал вытягивать веревку. Ноги его были облачены в модные ботинки «Ле Монти» разного размера. Вытянув веревку, он прикрепил ее к своему широкому ремню монтажника, по-хозяйски подошел и поздоровался с каждым за руку, при этом несколько раз взглянул на чижикову еду.
— Это что, бобы? - спросил Дрюндиль.
Не дождавшись ответа, он забрал у Фимы каску, набросал себе под задницу пустых коробок, тяжело опустился, и, прижимая к груди ем-кость с бобами, свободной рукой начал расшнуровывать ботинки.
-   Не жмут? - с любопытством поинтересовался Чижик, ботинок был яв-но меньшего размера.
  Дрюндиль не отвлекаясь, справился с «Ле Монти», и сразу принялся за бобы. Виртуозно орудуя ложкой, вовремя обходя оставшийся в каске мужской башмак, он приговаривал:
- Какие хорошие бобы. Где ты, Чижик, достал? Целый месяц за ни-ми гоняюсь.
- Зато ботиночки вон урвал, - съязвил Чижик.
- Да уж, - кивнул Дрюндиль в сторону свернутых набок итальянских башмаков, и, пожевывая, добавил, - жаль дороги плохие, но здесь никуда не денешься, еще классик сказал…
- Слушайте, ребята, - решил внести хоть какую-то ясность Чижик, - а до вершины еще далеко?
- Если на энергоресурсном, - начал объяснять Дрюндиль, - то за сутки доедешь, если конечно на какую-нибудь группу по пути не напорешься. Вот только ходят составы редко, а расписания не продают.
- Энергоресурсный, - буркнул из контейнера Фима, - кто тебя пустит на энергоресурсный, а если и пустят, ты за сутки в этих энергоресурсах сам в энергоресурсы превратишься.
- Да, это вообще-то справедливо, - согласился Дрюндиль и ловко зацепил очередной десяток разваренных бобов. - Рассказывают, что на этих поездах даже машинистов нет, мол, опасно для здоровья.
- Опа-асно, опа-асно, - мурлыкал в контейнере Фима, и что-то искал среди опрокинутых коробок.
- А ведь там говорят, «особый» вагон есть, - предложил еще один вариант Чижик.
Ответа не последовало. У Дрюндиля скрипело за ушами от любимых бобов, а опущенные его веки, казалось, никогда не приоткрывали глаза, более чем для того, чтобы он мог видеть, сколько еды осталось в каске. Фима же просто растворился в мягком шуршании картона.
- Эй, ну, правда, чего замолчали? - решил настоять Чижик.
- По мне, - нехотя промычал Дрюндиль и облизал ложку, - уж лучше энергоресурсы, чем попасть в эту психушку на колесах. - Мишка вон попал, теперь инвалид на всю жизнь. Тоже к вершине хотел. Карабкался, перебивался с харчами, три ночи стерег состав на 2000 в лютый холод в висячем положении, как павиан, - хохотнул Дрюндиль. -  Висел и дожидался. А когда увидел огни, чуть от радости раньше времени под колеса не свалился, но взял себя в руки, выждал, высчитал вагон этот «особый», его ведь не обязательно последним прицепляют, прячут все чего-то. – Запихнул он в себя полную бобов ложку. - Ну, в общем, прыгнул. Чуть с крыши не скатился, скорость-то приличная, хорошо сноровка скалолазная выручила, а после и через трубу сумел пролезть, в самое нутро.
На этом Дрюндиль остановился и посмотрел с сожалением на пустую каску с облизанным башмаком.
- Ну, а дальше? - недовольно воскликнул Чижик.
- Да чего дальше, книги там по философии и темнота кромешная. Свет зажигается автоматически, и, если только книжку читать начина-ешь. Вот ты скажи Чижик, ты восемнадцать лет знаменосца носил, ты же все-таки белый свет, траву, небо, людей видел? Видел. Разговоры разговаривал? Разговаривал, - как эхо вторил себе Дрюндиль. - Консервы лопал, сколько хотел? Сколько хотел. Только знай, за это таскай своего знаменосца. А здесь система почти такая же, только свет и консервы за то, что читаешь, а небо, люди и разговоры - воображаемые, понял?
- Так ведь сутки всего, можно и почитать - ничего не случится.
- Эх, Чижик, у тебя восемнадцать лет как один день прошли. Мишка тоже думал сутки, а пятнадцать годков проездил. Чего он только ни де-лал, на какие хитрости ни шел за пучок света и банку толстолобика на двое суток, потому что на большее не начитаешь. А еще там, в конце каждого полугодия экзамены устраивались. И если завалишь, отключалось отопление, автоматически. Хорошо, что Мишке удалось до кандидатской защиты оттуда выбраться, а то в порядке стимулирования там вполне реальное гестапо могло начаться.
- И как же он выбрался?
- Ты лучше послушай, как он консервы свои отрабатывал. Сядет бывало в уголке, откроет книжечку, а у самого руки так и трясутся, так и трясутся, ведь ничегошеньки, ни бумбумушки в него не входит.
 Дрюндиль отложил каску и начал изображать, как его руки держа-ли бы увесистый томик древних мудрецов, и как он сам с помощью на-хмуренных бровей вгрызался бы в гранит философской науки.
- Слушай, Чижик, - перебил рассказчика Фима, - зачем тебе к вершине? Ты же сам недавно орал, чтоб никто туда не лез. Вон тебе сколь-ко здесь Солнца. Бери да наслаждайся, - и Фима сделал обширный жест рукой, не отрывая озабоченного взгляда от коробок.
- Нет, Фима, я теперь почему-то туда хочу, - задумчиво произнес Чижик. - Хотя бы для того, чтобы узнать: куда это поезда ходят?
- Вряд ли ты, Чижик, это узнаешь, - со вздохом произнес Фима и ушел в конец контейнера.
- А потом он делал вид, что читает, - внезапно продолжил Дрюндиль. - А сам тайком в это время осматривал обстановку, чтобы выбраться. Но вагон автоматически понял, что тот «косит», и устроил внеплановую контрольную с вытекающими из нее последствиями. Тогда Мишка честно решил читать, создавая экономическую базу побега. Из трех банок, полагавшихся ему за честное суточное усвоение материала, одну он откладывал в тайник, за полочку Ницше и Гегеля. Бывало даже полторы - иногда банку он умудрялся растягивать на последующие сутки, но прятал ее неизменно за ту же полочку. Поэтому в голодное время, когда Мишка ленился, он доставал с полки Гегеля потолще и с развернутых страниц жадно вдыхал аромат съеденных давно толстолобиков.
- И все же, как он спасся?
- Ему крупно повезло. В это время, на 3666 озорничала группа Лесного. Сначала она просто грабила мирных прохожих, а потом захотела создать страну с определенными границами и взымать пошлину, как с проползающих, так и с проезжающих, а тех, кто ослушивался, решили брать в рабство или спускать вниз.
- Что, прям за шиворот?
- Ну, разумеется. Так что с энергоресурсным им пришлось обойтись иначе, у него же нет шиворота, его вообще голыми руками не воз-мешь, и они его долбанули.
- То есть как?
- Заложили хорошую противотанковую мину с детонатором и пошли в укрытие.
Здесь Дрюндиль как бывалый искусствовед-искуситель, а для Чижи-ка самодовольная наглая морда, которая сожрала его бобы и тянет резину, опять взял паузу, и Чижику пришлось несколько минут глазеть, как тот заточенной спичкой лениво выковыривает застрявшую между зубами еду.
- Ну, в общем, - внезапно продолжил рассказчик, - мина почему-то рванула прямо под мишкиным вагоном. Состав остановился, совсем не пострадал, а среди обломков «особого», как я потом слышал, нашли скрюченного заросшего старика, который дико щурился и непомерно пах рыбными консервами. Это был Миха. Сначала думали, что он начальник поезда, и хотели вломить ему как следует, а потом смотрят, что он зыркает, как инопланетянин, и решили не трогать. Помыли, подстригли, отвели к врачу. У них там, в стране, ведь и свой врач был – во приспособились. Тот долго, и видно жалобно, смотрел на «дохлое» Мишкино лицо, но помочь смог только справкой, в которой категорически запрещал высокогорье и употребление консервированных толсто-лобиков. А потом в стране было объявлено голосование, и большинством голосов выбрали двух сильных альпинистов, которые и спустили Мишку домой.
- Ну, дома-то его вылечили? - сочувственно спросил Чижик.
- Нет, к сожалению, это не лечится, - вздохнул Дрюндиль, - он же внизу первым делом побежал в библиотеку записываться.
На этом, видимо, Дрюндиль посчитал свою миссию выполненной. Он накидал себе под голову побольше коробок, сладко зевнул, повалился набок и захрапел.
Пока Дрюндиль храпел, над площадкой неизменно кружил вертолет МИ-8. Чижик, озадаченный рассказом, безразлично наблюдал, как эта летающая махина попусту терзает пространство и расточает горючее.
- Эй, на катере! - прокричал в сторону вертолета, высунувшийся из контейнера, Фима.
В ответ на эту реплику на удивление быстро в вертолете открылась форточка. В ней округлилась, затянутая в гладкий кожаный шлем, голо-ва. По мимике лица, не трудно было догадаться, что пилот жадно инте-ресуется, чем может служить.
- Подбрось на 2200 за пару «Ле Монти».
Теперь вместе с головой в форточке маячило два пальца. Было по-нятно, что летчик просит удвоить цену.
- Ладно, - согласился Фима и вынес из контейнера две коробки.
Из вертолета спустилось специальное кресло на тросе. Фима начал пристегиваться. В этот момент неожиданно проснулся Дрюндиль. Он резко сел, вскинул взывающе в сторону вертолета правую руку и бодро крикнул: «Ефим, я с тобой».
Вертолет взревел и потащил их на гору.
Чижик с помощью песка, воды и травы очистил от бобов каску, по-ложил ее на солнышко сушиться, сел и почувствовал неодолимую уста-лость. Он вспомнил, что за последнее время спать по-человечески ему приходилось немного. Площадки для остановок попадались настолько маленькие, что иногда приходилось спать стоя, пристегнувшись с по-мощью крюка и кара¬бина к скале. В таких случаях Чижик спал не более пяти минут за одну попыт¬ку и тотчас просыпался, когда широкий пояс-ной ремень, который це¬плял его к карабину, оказывался подмышками. Мало того, однажды он даже проснулся раньше, чем ремень успел съе-хать. Его разбудил средних разме¬ров горный орел, который сидел у не-го на плече и долбил клювом по каске в область темени. Чижик сразу пробудился, и кое-как отогнал это дикое животное, которое перелетело на соседнюю площадку, и долго с укоризной по¬глядывало в его сторо-ну.
Чижик с трудом, преодолевая дремоту, перенес свое размякшее те-ло в контейнер, аккуратно положил его на коробки и барахтался в них минут десять, машинально повторяя одну единственную фразу «Ну наконец-то, наконец-то». Однако заснуть не получилось.
Снаружи зашумели.
- Я не лопух, - оправдывался мужской голос, - прошу тебя, не на-зывай меня так, у меня повышается давление, и при моей душев¬ной ор-ганизации...
- Видали, - перебивал низкий женский голос, - у него и давление, и организация. Мозгов у тебя нет. На кой ляд ты купил эти гребаные «Ле Монти»? Кому ты их тут собираешься продавать? Откуда он взялся этот Ливенсон? Веди меня к нему, где ты с ним познакомился?
- Прошу тебя, - умолял мужской голос, — это очень милый человек, учти, он отдал мне всю партию моделей, каких внизу всего единицы и всего лишь за полцены.
- Хороша полцены. Глянь, ты потратил все наши бабки, которые нам подарили на свадьбу.
- Не расстраивайся так, вот увидишь, товар пойдет, разрешение у нас теперь есть, откроем лавочку. Прелестное местечко, ты не нахо-дишь? Кру¬гом природа.
- В гробу я видела эту природу. Умные вон на вершину топают.
- Ну и пускай себе, топают. Тем более что топать-то тоже в чем-то надо.
- Ой, горе ты луковое, да разве же в этом по горам топают? Не удив¬люсь, если у тебя уже все поукрадали.
Вдруг разговор смолк. «Набрели на пустые коробки, - подумал Чижик, - сейчас набредут на меня».
Чижик походил на элегантное украшение недоеденного празднич-но¬го салата из черной итальянской обуви и белого картона. Молодо-жены замерли в виде одного восклицательного и одного вопросительно-го знака.
- Здрасьте, - вымолвил Чижик, - и стал осторожно разгребать перед собой место, чтобы не дай бог наступить на модные индивидуальные модели.
Лицо молодого мужа выражало полное смятение: то ли оправды-ваться перед женой, то ли кинуться упако¬вывать коробки.
Чижик аккуратно вышагивал по стеночке, и почти благополучно добрал¬ся до выхода, как вдруг за его ворот ухватилась сильная рука и рвану¬ла так, что в результате Чижик опять барахтался в куче каблуков и коро¬бок.
- Позвольте, - начал официальным тоном Чижик, но тут же полу-чил хороший таранящий удар в зад, после ко¬торого головой ушел в товар по самые плечи. В роли тарана выступил последо-вавший за Чижиком муж, а потом и сам Чижик, когда все-таки сумел добраться до выхода.
 Жена входила во вкус. Это она своей упитанной рукой толкала и швы-ряла, не принимая никаких реплик и комплементов. Попеременно муж и Чижик все чаще долетали до задней стенки, а та, в свою очередь, ухала и деформировалась. Вот она ухнула в последний раз и упала.  Муж на редкость быстро сообразил, в чем дело. Он живо вскочил на ноги и хо-тел устремиться в открытое пространство, но дорогу ему пре¬градила, ужасно быстро переместившаяся супруга. Чижику показалось некоторая натренированность в действиях обоих. Он начал осторожно отползать к первоначальному выходу. Он боялся оторвать взгляд от крупной фу-рии, которая больше не метала своего тщедушного благоверного на рифленые металлические стенки, а обхаживала и развешивала щелбан-цы, по¬вторяя при этом, как она его любит и не хочет, чтобы он был олухом царя небесного. Видя, как мужественно при¬нимает лишения мо-лодой супруг, Чижик сделался готовым ко всему, он бы даже не удивил-ся, если бы выход, к которому он так ожесточенно пя¬тился, загородила еще одна такая же женщина.
Наконец Чижик добрался до своей каски, надел ее на голову и за-спешил из этого гиблого места.

Чижик сидел на корточках. Сырая холодная ночь заставляла торо-питься, может, поэтому руки никак не могли совладать со спичками - они то и дело ломались, и приготовленная куча хвороста покорно ждала своей участи. Яркая белая Луна уже давно плавала в дымах наступив-шего ночлега, освещая неуютное сырое и отвесное пространство. Ее свет изде¬вательски выделял скользкие холодные, отполированные ветрами, камни. Они выглядывали из-под толстого слоя мха, и являлись как пло-тью самой горы, так и составляющими высокой длинной стены, у кото-рой Чижик и собирался разжечь костер.
Стена брала начало у самого подножия и уходила за облака. Отку-да она взялась никто точно не знает. Говорят, ее построили еще самые пер¬вые люди, оказавшиеся на горе. Дрюндиль рассказывал, что она имеет двери, которые принимают гостей только по определенным дням, и что он, Дрюндиль, сам лично как-то заходил в такую дверь и ничего интерес¬ного за ней не обнаружил. Перед ним просто оказалась еще одна стена, то есть таким образов образовывался коридор, ведущий к вер-шине. И Дрюндиль увидел чудака, который, не имея шипованных боти-нок и страховочных принадлежностей, пытался забраться по этому ко-ридору. Дрюндиль сначала подумал, что он пьяный, но тот с четкой уверенностью продолжал свои попытки, и было видно, что он крепко стоит на ногах и очень грамотно отыскивает все небо¬гатые возможности подъема. Дрюндиль пытался его окликнуть, чтобы предложить свой крюк и карабин, но он только на мгновение обо¬рачивался и возвращал-ся к своему занятию. Потом, когда он вообще пе¬рестал реагировать на всякие оклики, Дрюндиль присвистнул, вышел на¬ружу и прикрыл дверь. - А на двери я бы написал - «Психушка, просьба не беспокоить», закончил тогда свой рассказ Дрюндиль.
Наконец, предпоследней спичкой Чижику удалось высечь и удер-жать огонь, и заждавшийся своей казни хворост начал превращаться в тепло и свет. Чижик очень любил это время, ко¬гда яркое веселое пламя отогревало озябшие пальцы, а потоки улетающих на небо искорок рас-полагали к мечтам. Ко всему прочему в эту ночь рядом, в немецкой кас-ке, лежала порезанная молодая картошка, которую сего¬дня, на уровне 2500, Чижику преподнесла благодарная хозяйка неболь¬шого огородика, которой он помог обезвредить противотанковую мину Лесного. Чижик кинул в каску последний кусок бекона, долил из фляги воды и повесил над огнем.
«Стена, - опять подумал Чижик, - зачем она? Что хранит этот веду-щий на вершину коридор?» Слышал он, и не только от Дрюндиля, что идут по коридору люди. Люди как люди, и не особенно-то умеют караб-каться. Чижик даже, по словам одного очевидца, карабкается в сто раз лучше. Но все дело в том, что идут-то они без страховки. Чижик неодно-кратно задумывал¬ся, - как это идти без страховки? Ведь сколько раз оступался и падал, особенно по «пьяной лавочке», сколько раз просы-пался висящим над пропастью от ужасного звона под каской, вызванно-го не то количест¬вом выпитого, не то исполинским храпом Дрюндиля, который как сказочный пухлый летучий мышь, висел обычно неподале-ку на своем тросе и дрых. После таких гулянок Чи¬жик месяцами выби-рался на прежнюю отметку, а через некоторое время прилетал вертолет, из него выбирался вездесущий Дрюндиль и со сло¬вами: «Чижик, как давно я тебя не видел», - принимался выгружать ящик «Шам¬панского». Чижик сначала отказывался, но за святую дружбу не мог не выпить, и все начиналось снова. Однажды он даже настолько изучил подъем меж-ду 3.062 и 4.012, что мог подниматься по нему три раза в день с завя-занными глазами, и каждый раз, когда он поднимался на верхнюю от-метку, там его уже ждал Дрюндиль с налитым стаканом.
Рассказывали, что над коридором вертолеты вообще не летают, по-тому что их там отстреливают. Что стоит там хорошая батарея зениток и лупит. Во все. Даже в орлов. Рассказывали, что один орел, попавший под обстрел, остался жив, но оглох до такой степени, что ему нужно те-перь кричать в самые уши, чтобы уступал дорогу. Рассказывали, только Чижик не верил, но вполне допускал, что есть такие люди, которые не выпивают без конца за святую дружбу, а знают, что она есть, верят в единственность их маршрута и поэтому сейчас они далеко ушли вперед.
- Вперед, где он перед-то? - подправляя палкой, костер пробурчал Чижик. - Вон групп сколько понасоздавали, ходят себе поперек па¬стбищ и тоже кричат «вперед, вперед», даже газету учредили: «Ноги впе¬ред», и каждый божий день вещают, что с появ¬лением великого множества групп появился огромный выбор движения. Какой выбор-то? Дураку же ясно, что нет на горе никакого выбора. Дви¬жение вниз означает падение, движение поперек - топтание, значит, оста¬ется только одно направление, которое и можно считать движением.
Еще кто-то рассказывал Чижику, что рядом с коридором протянут толстый корабельный канат, для тех, кто решился идти без страховки. Желающих ходить, при помощи каната оказалось немало. Целые груп-пы организованно сдавали свои крюки, карабины и веревки в от-крывшийся тут же пункт проката инвентаря, названный «Братством по освобождению от всего земного».
Эти группы под предводительством все тех же знаменосцев обычно присваивали полюбившуюся им часть каната и висели на ней до тех пор, пока не приходил Лесной с табличкой «заминировано» и задумчиво спрашивал, как ее лучше разместить, чтобы всем было видно.
Надо сказать, что канат имел одну очень выгодную особенность: по некоторым дням он протягивался вверх, сам собой, и можно было, во-время ухватившись за него, запросто оказаться метров на двести выше прежнего. Ходили слухи, что ка¬нат подтягивает могучий седовласый старик, который носит длинный темный балахон, не признает обуви и не боится Лесного. По поводу того, зачем он это делает, бытовали разные мнения, но настолько дурацкие, что останавливаться на них не имеет смысла.
Чижик мирно трапезничал, когда в полутора метрах от костра, с при¬глушенным хрустом, заворочился и приподнялся большущий пласт мха. Чижик от ужаса выронил ложку, потому что подо мхом угадыва-лось мощное тело удава. Удав ритмично поерзывал на твердой скальной поверхности, и, видимо, как и все, перемещался к вершине. Чижик не стал задаваться вопросом: откуда здесь удавы? Он воинственно вскинул ледоруб.
Долго ждать ему не пришлось. По какой-то неизвестной причине, может, попался глу¬хой орел, может очередная мина Лесного, только удав резко дернулся в сторону. Чижик сработал мгновенно. Острое жа-ло ледоруба смачно вошло в твердое мускулистое тело по самую руко-ять. Чижик с отвращением ожидал извержения вражеской крови, но ее не последовало. Тогда он еще раз увесисто, от плеча, всадил жало свое-го инструмента в чрево пресмыкающегося гиганта. Крови опять не бы-ло. Удав продолжал совершать все те же монотонные поерзывания, но уже к вершине не двигался. Нижняя часть его тела, обрамленная в лох-мотья разрубленного мяса, сползала с позвоночника... Чижик с ужасом сжимал теплый ледоруб и, видимо, только это помогало оставаться ему на ногах.
Снизу отчетливо прокряхтели, и на площадку шмяк¬нулся увеси-стый походный мешок. Чуть позже, за ним, появилась знакомая голова, в неизменной фуражонке «аля гуттен морген». Дрюндиль, усердно хва-таясь за отрывающийся хвост удава, все же вытянул себя к Чижику. Как обычно, не поздоровавшись, он повернулся спиной к хозяину пло¬щадки и посмотрел вниз. Издав несколько улюлюканий, он по¬махал кулаком в бездну.
- Еще и канат подрезали, сволочи… – прохрипел он.
     Яркое правдивое пламя упрямо высвечивало на его спине табличку с надписью «Павиан обыкновенный».
Вдоволь намахавшись и наулюлюкавшись, Дрюндиль подсел к Чи-жику и бесцеремонно спросил, указывая на каску:
— Это что, молодая картошка?
Чижику, опьяневшему от ужаса, было не жаль недоеденной кар-тошки, но он почему-то соврал:
- Нет, это застывший клей, - и механически пояснил, - клеил обои в своей пещере и вот, понимаешь, осталось.
- Хм, жаль, а то я бы поел. Ну, ничего, мы им все равно покажем, - оп¬тимистически заключил Дрюндиль, и достал из походного мешка по-левой телефонный аппарат. Набрав какой-то номер, он со злорадной ухмылкой приложился к трубке.
- Это кто, Ефим Ручкин? - изменившимся строгим голосом проба-сил он. -  Говорит Лесной. Вы, почему игнорируете повестки из нашего Райвоенкомата? Не знали? А-а. Так что будьте любезны явиться завтра на 2500, при себе иметь документы и суха¬ри потверже. Почему потвер-же? А что бы служба сахаром не казалась, понял??!!! Ишь ты! У-у-у! Какое такое до свидания? Я Вас еще не отпускал!
- А, черт, - огрызнулся Дрюндиль, видимо на том конце дали отбой. Дрюндиль напоминал полководца накануне сражения, который вече-ром, при свете костра, разыгрывал предстоящую схватку. Челюсть его при этом периодически выдвигалась и моталась из стороны в сторону, в гла¬зах кувыркались тут же нарождающиеся бесенята, правая рука вели-чествен¬но потрясала телефонной трубкой, словно давая понять своему бестолко¬вому ротному, что, если завтра его долбанная связь опять не сработает, он уже вот этой трубкой по лбу не отделается.
- Дрюндиль, я тебя обманул, - раздался виноватый голос Чижика, — это картошка. На, поешь.
- Да? - очнулся Дрюндиль. - Я знал, Чижик, что ты настоящий друг, не то, что некоторые. И принял из рук Чижика остывшую закопченную каску.
Чижик вежливо отсел в сторонку, оставив Дрюндиля со своей оби-дой, которая заметно утихала по мере опустошения каски, и взялся пере-писывать придуманное сегодня стихотворение.
Дрюндиль с обычным аппетитом поедал пищу, только иногда взгляд его перемещался в глубокую темноту, а с масленых губ слетали ругатель¬ства «Гоблин» и «Паразит».
После ужина Дрюндиль раздобрел, позвал Чижика и поведал ему свою историю.
Оказывается, на 2317 в лапы Лесного попался борец за свободу. И его соратники сразу решили устроить побег. Через нелегальную прессу они дали объявление, что требуется человек высокого роста, не со-стоящий на учете у невропатолога, и обещали хорошие деньги. Как по-том выяснилось этого человека они хотели тайно заменить на своего то-варища. Фима прочел объявление и придумал неплохой план, един-ствен¬ным недостатком которого, был небольшой рост Дрюндиля, кото-рого он решил попробовать на роль требуемого двойника.
Хорошо организованный побег удался. Политический был пере-прав¬лен на Восточный склон и устроен кладовщиком спортивного ин-вентаря на горнолыжной базе. Дрюндиль в ботинках Лемонти гордо гу-лял по камере, требовал почтительного отношения охраны, и уплетал объемистые передачи, принесенные Фимой. Фима же занимался хране-ни¬ем финансовых средств, полученных в результате сделки, и обслужи-вал Дрюндиля. Но вскоре он пришел к выводу, что с аппетитами «по-литзаклю¬ченного», через месяц хранить уже будет нечего. Да и ко всему Фимин гений не хотел мириться с тем, что такой актер, как Дрюндиль, простаивает, и возродил еще один план. «Так как камера, в которой си-дит Дрюндиль, - рассуждал он, - напоминает клетку и является оди-ночной, то есть даже единственной на небольшой площадке.  - Прошу пометить! – воскликнул он и прислушался. Горы с покорным вниманием отнеслись к его реплике. – Эх, заведу секретаря… Так вот, единственной на небольшой площадке…На небольшой? То есть, зачем, на не неболь-шой. На большой!  Где раз¬мещается всего лишь пара «секъюрити» и их маленький столик для ведения охранной до¬кументации. Так вот, в связи с этим я считаю целесообразно переделать все это в зоопарк. Точка. Центр всеобщего отдыха. Точка. Центр всеобщей любви к первозданной природе. Восклицательный знак. – Про себя Фима добавил, что переде-лает он ее временно. Потому что, когда, в начале месяца приедет начальство с про¬веркой, он переделает ее в тюрьму обратно».
Фима быстро уговорил охрану, но вот с Дрюндилем оказались сложности. Представьте себе, одно дело вы гордый, страдающий за вы-сокие идеалы, политзаключенный, к которому уважительно относится ох¬рана, друзья готовят побеги и с которым хочет сфотографироваться лю¬бой представитель прогрессивного человечества, или вы просто ря-довой павиан, которого целыми днями дразнят детишки.


 И как я сюда попал? – размышлял Алик, зверски метя скальную породу. – Ну ладно она, ей хорошее воспитание досталось, в детстве. Она много раз рассказывала. Ну, вот почему такие люди как я, с тонкой душевной организацией, всегда идут у кого-то на поводу?
- О, горе ты мое. Да тщательнее, тщательнее же! – послышался строгий голос супруги.
- О, появилась. Кто еще чье горе, если в корень посмотреть, - вя-ло пошевелил губами супруг, и неистово заработал метлой.
- Да не пыли!
  Первые лучи рассвета приветствовали рубленый отвесный склон, подле которого на небольшом выступе, расположился маленький зоопарк Ефима. Маленький, потому что состоял всего из двух клеток. Вторая напоминала грузоперевозочный контейнер без дна и с прорезанными автогеном продольными отверстиями по бокам. В ней находился невы-сокий худой человек в длинных семейных трусах и кроссовках на босо ногу. Большую часть дня он подметал каменный пол, да спиливал напильником, оставленные автогеном заусеницы. Время от времени че-рез решетку с ним разговаривала крупная женщина. Вид у нее был важ-ный, реплики вдумчивые. Одета она была в плотный чистый комбинезон защитного цвета и стоптанные сапожки «Ле Монти».
- «А как ты думал людями становятся?» —с чувством спросила женщина и задумалась.
Мужчина не ответил, он мел.
- Ну, энергичнее, Алик! – фраза была продумана до мелочей. Первое слово звучало как взрыв, второе – как зов, третье – как просьба.
  И тут же взлетела пыль. Женщина терпеливо отошла к самому краю, и стала ждать пока пыль осядет. Она отвернулась. Потом долго и серьезно вглядывалась в необъятное чистое пространство, и было видно, что тя-готит ее нелегкая ноша.
- Э, друг, хорош пылить…- послышался заспанный голос из пер-вой клетки.
   Дрюндиль нащупал прут решетки, и рывком сел. Он помотал головой.
- Бр-р-р… Опять вся башка в пыли. Ну, э, ты! Как там тебя?!
   Дрюндиль, кряхтя, поднялся на четвереньки, и по обыкновению по-полз в поисках чего-нибудь, чем можно было кинуть в соседа. Но в клетке, кроме слежавшейся соломы, да сухой банановой кожуры, да фу-ражки с задранным верхом ничего не было. Нет, был еще широкий ре-мень монтажника, но Дрюндиль его берег. Да и все равно не долетит, думал он, - между клетками расстояние все-таки имелось, метра в три.
    Новые клубы пыли жадно обволакивали прутья, разбухали до потол-ка и медленно оседали на застывшего в раздумье Дрюндиля.
- Чего ты метешь? – звериным голосом проревел Дрюндиль. - Ты же так до низу дометешь, идиот! Фима! Фима! Уйми ты его ради бога!
Проснулась охрана.
- Чего орешь?
- Фима!
- Ефим Иваныч по делам уехал.
- Предатель! Он что мне обещал? Ух, предатель! А-а-а! - понесся по ущелью истошный вопль.
Справедливости ради стоит сказать, что Фима пообещал Дрюндилю огромное внимание и гостинцы со стороны взрослой части человечества, поднимающейся к вершине. На деле же, все оказалось, как и предвидел Дрюндиль. Дети толпами, до самого закрытия зоопарка обступали клет-ку, и с дикими воплями выказывали свою радость. Дрюндиль с ожесто-чением завешивал клетку старыми газетами и сдержанно выругивался: «Да отстаньте вы, чего пристали-то?». После трудового дня он прини-мался за уборку кожуры от бананов, про¬дажу которых неподалеку ор-ганизовал Фима.
Вообще, каждый день слышать в таком количестве детский гам и уворачивать¬ся от шкурок цитрусовых, оказалось делом нелегким. Сна-чала Дрюндиль пытался призвать на помощь родителей, чтобы те научили своих чад правильно себя вести, но они только и знали, что толпиться в очере¬ди за пивом, которое Фима организовал тоже. Потом Дрюндиль умолял своего плодовитого на идеи компаньона приносить ему ежедневно хоть по кружке, на что получил строгий отказ в форме извест¬ного лозунга «Время труду». Тогда он решил на все обидеться, и впал в меланхолию. Он перестал ухаживать за клеткой. Он целыми дня-ми валялся на банановой кожуре, и через толстые прутья лениво раз-глядывал захуда¬лого орла, которого пытался приручить Ефим, чтобы пополнить коллекцию Зоопарка. Также лениво он взирал на то, как дис-циплиниро¬ванная охрана меняла шевроны, с надписью «Служба у Лес-ного», на такие же, с надписью «Зоопарк у Ефима».

На этот раз, больше для проформы, чем из откровенной злобы, Дрюндиль пнул свой излюбленный, третий с левого угла прут, лег спи-ной к эпицентру пыли, и уснул.
Его разбудило знакомое пощелкивание. Еще внизу, когда он рабо-тал телефонистом на АТС, так срабатывал коммутатор. Никогда раньше он не мог представить, что эти звонкие, совсем не музыкальные щелчки будут столь приятны. Проснулся Дрюндиль с удовольствием. Стоял полдень. Свежий, опьяняющий горный воздух был как никогда чист. Дрюндиль совсем забыл о своем беспокойном соседе с его неизменной пылью. Он от души потянулся и даже привстал навстречу яркому голу-бому небу. Как вдруг, прутья, сами собой, больно впились в его спину.
В другом углу клетки сидел средних размеров живой орел и щел-кал клювом. Видно, чем-то он был недоволен. Он грозно вглядывался в противоположную зарешеченную снежную гору, на которой обоснова-лись горнолыжники, и, временами, в глазах его проскальзывало демо-ническое лукавство. Сейчас, семечки кончатся, и я всем вам устрою, - будто бы размышляла птица. А Дрюндиль, с перепугу или от неожи-данности, никак не мог отлипнуть от стены.
-  Цыпа-цыпа-цыпа-цыпа….Хороший. – Улыбался Фима. – Да не бойся ты его так, - обратился он к Дрюндилю, - птица ученая, сегодня паспорт ездила получать.
  Дрюндиль поднял глаза к небу, словно хотел настроиться на новые грядущие муки.
- Какой еще паспорт! – завопил он. – Ты что, совсем уже очумел?!
- Тихо, тихо, не кричи. Поживет он у тебя временно, пока вольер не отстроим.
- Прокурора, - выдавил Дрюндиль. – Прокурора, немедленно! Сию минуту! Сие мгновение! Я расторгаю контракт.
- Зачем же так? Все только начинается. Ты просто не понимаешь того, что тебя ждет. Толпы богатых зрителей. Богатых! Толпы!
- Без меня! – вскричал компаньон. – Я не сумасшедший, я хочу нормальной человеческой жизни.
- Чудак. Нормальный человек получает нормальную зарплату, а сумасшедший – сумасшедшую. Чувствуешь разницу?
  Удивляешься, как иногда все просто в этом мире. Никогда раньше Дрюндиль не занимался сопоставлением понятий, но теперь, когда по-явился Фима, несопоставимое часто становилось сопоставимым.
  Дрюндиль почесал щеку и украдкой взглянул на птицу. Она всем сво-им видом показывала, что ей не интересно, о чем идет спор, она извлек-ла из подмышки воображаемый орех и пыталась его грызть. Орел как орел, вдруг подумал Дрюндиль, рассудительный, даже банан не стал есть сразу.
- Вот и ладушки.
Довольный Ефим пошел к другой клетке.
- Метет? – озабоченно спросил он жену.
- Метет. – Серьезно ответила она.
- Скажите ему, пусть не волнуется, работает спокойно. Желающих к нам попасть много, но увольнять его мы не собираемся. Тру-доустроим до пенсии.
- Поняла, – кивнула женщина, и челка ее наглухо прикрыла гла-за.
- Продолжайте в том же духе.
  Настроение у Фимы было замечательное. Много ли человеку нужно? Солнце, небо и чувствовать себя сильным и здоровым. Да, как здорово и сильно я провернул сегодня одну операцию. И только он подумал это, как стремительно накатился рокот и вскоре из-за смуглой грани горной породы вынырнул вертолет Ми 8. На его упругих тросах мерно пока-чивалась будка «Союзпечати». Снова мысли тронули сознание Ефима: а что, буду вот билеты продавать. И ведь не дорого взял. Скажешь – не поверят. Просто указал места, где покоятся разбросанные Ле Монти. И все. Да чего ты там показываешь, голова гладкая? Сгружай, сгружай, хоть туда, хоть сюда.

    Где-то там, на самой кромке северо-западного склона рождались го-лубые всполохи. Словно кто-то из оставшихся в живых, мифологиче-ских титанов, гигантским автогеном пытался отделить скалу от ночного беззвездного неба.
   Напрягаясь всем своим искусственным интеллектом и механической силой, Энергоресурсный сражался. Яркие холодные всполохи выхваты-вали в окнах решительные до бессердечия лица его бессменных маши-нистов. Поезд, преодолевая гравитацию, разгребал мягкую глинистую почву и отбрасывал в сторону. Только твердая скальная порода была гарантом подъема к вершине. И поезд цеплялся за выступы, сколы и впадины. И упорно двигался вверх. 
  Чижик грелся у костра на своей маленькой площадке, и чувствовал не покой. С каждым мгновением, с каждой новой голубой зарницей он впи-тывал настойчивую дрожь скалы. Гиблое место. Ох, гиблое. Совершен-но голый отвесный участок уходил в серые облака и вот уже пол месяца Чижик не знал, как к нему подступиться. Запас тепловых брикетов за-канчивался, и в ближайшее время, на фоне живописных соседних скло-нов, Чижика ждала холодная гибель. Но пока, каждое утро, когда истле-вала кучка хвороста или тепловой брикет, его встречала влажная отвес-ная гладь, в которую не входил крюк, которая не признавала теплоту руки. И Чижик смотрел, то на нее, то куда-то вдаль, словно сравнивал зовущие горизонты, с неизвестно откуда, выросшей конкретностью. «Дошел», иногда думал он. Стремился вон куда, а пришел сюда. Днями неумолимое солнце драло его кожу, но было легче, потому что холод-ной ночью, когда демонические всполохи сопровождались уханьем, де-лалось жутко. В этот раз ему казалось, что некая тяжесть ухает совсем рядом. Методично. С четким ритмом, амплитудой и звуковым очерта-нием, похожим на слово «жертвуй». «Жертвуй» - в очередной раз раз-неслось по телу зудящим звоном и ладони сами впились в острые края каски. «Жертвуй» – и Чижик хотел уже подняться с колен и шагнуть с площадки. «Жертвуй!». Да чем? И в пропасть сорвался ботинок. Исте-рический хохот наполнил бездну. «На!» – и звонко, последний раз уда-рившись о край площадки, в бездну полетела каска. На секунду тьма замолчала. Жрешь, сволочь. Но в эту самую малую секунду Чижик вдруг увидел, там наверху, среди тающих искорок костра, шесть ярких звезд, образующие крест. Созвездие Лебедя мерно парило над миром, и его ровный стабильный свет посылал смирение любому чуткому сердцу.
- Боже, как красиво…, - изумился Чижик.
- Жертвуй! – тут же ухнуло рядом.
    Чижик простонал и пнул обутой ногой по неприступной скале. Свер-ху посыпалась крошка на неприкрытую голову. Рядом лежал страхо-вочный канат.  Не отдам…, - что есть силы, сжал его Чижик, - как же я без него к вершине?
    Человек набрался духа и подошел к самой кромке. Внизу, на месте дневной голубовато-салатовой долины с вьющейся речушкой, виднелись кубические нагромождения тьмы, которые извергали единственное и непреклонное «Жертвуй». «Что там, внутри этих кубов?», на секунду отвлекшись от кошмара, подумал Чижик. Может, там не так уж страш-но? Живут там обыкновенные люди, да тянут бытовую мороку по лест-ницам. «Жертвуй!» – грохнуло оттуда, и рука сама полезла за пазуху. Нет, только не это. А руки уже разглаживали сильно измятый кусок бу-маги. Нет, только не это. Это же последнее, что у меня осталось, - пись-мо от матери. Он поднес его поближе к глазам, и удивление застыло на его лице.
- Тая?  – прошептал он.
  С помятой фотографии смотрело наивное девчоночье лицо. Господи, Тая, как давно я тебя не видел. Чижик присел на край и, развернув фо-тографию к всполохам, принялся рассматривать. Впервые за многие ме-сяцы, его губ коснулась кривая, но все же настоящая улыбка.
- Тая, Тая… - повторял Чижик, и словно в медленном танце покачивался над пропастью.
  Слева, на дальнем плане, рождались и умирали гордые холодные зар-ницы, внизу обнажала свой черный ненасытный рот бездна, и через нее от самого края площадки, сотворенная костром, своей не спрошенной дорогой, уходила худая качающаяся тень.
«Жертвуй!» - с новой силой ухнуло где-то рядом.
Чижик встряхнул голову и яростно посмотрел вниз. Потом поспешно убрал фотографию и пополз прочь от края.
«Жертвуй!» - затряслась скала, и снова сверху посыпались мелкие ко-лючие камушки.
Чижик накрыл голову руками. Не отдам. Все горы, сопки, даль беспро-светная. А она ждет, знаю, что ждет. Не отдам.
- Жертвуй!
Нет, я не предатель.
- Жертвуй!
 А может и не ждет? Нет, не отдам.
- Тр-рус! – новым сочным звуком завибрировало пространство и тут же скатилось в пропасть, увлекая за собой гору.
 Мгновение не было ничего, только ночь, устоявшая гора, и голодный, всасывающий барабанные перепонки, вакуум. Но, вскоре, пропасть ото-звалась еще одним немыслимым уханьем: - Иу-уда!
  Чижик зажал голову руками, и упал на бок под твердый невысыхаю-щий отвес.
- Тр-рус, Иу-уда! – чередовалось канонадой, и немыслимые позы выво-рачивали человека из привычного облика. Лишь на мгновение, там, вверху, всевидящим своим светом крестило его вечное созвездие, - сми-рись человече, и теплым своим крылом касалось его сердца.

  Утром, когда человек пробуждал свое избитое тело, на пепелище кост-ра, покоился не догоревший уголек теплового брикета. Человек под-полз, взял его и приподнялся к стене. Странное дело, она теперь не име-ла прежней формы. Наверно от ночных сотрясений у нее осыпались бо-ка и обнажились новые уступчики, а там, кто знает, может и целые тро-пы? Лишь по центру скала имела все тот же скользкий неудобный для подъема характер.
   Приободренный Чижик, встал на ноги, подбросил на руке уголек (как он смешно перевернулся в воздухе), да и начертил на стене три жирные разнонаправленные стрелы, - «Вот тебе на память, хорошая моя». Он чуть отошел, проигнорировав шебуршание мелкого колючего ручейка с самого верха.
- Значит так, - решил человек, потерев босой ногой под соседней коленкой, - направо пойдешь – коня потеряешь. И взглянув на уныло лежащий в стороне канат, он подмигнул ему глазом.
- Прямо пойдешь, - и, прищуриваясь, он полез к самому Солнцу, - правду найдешь. – Хе-хе, - тут же почесал человек затылок.
- А на лево пойдешь, - тут он взял паузу и состроил гримасу, - погибнешь.


- Вот так, вот так. - Раздавался из-за скалы грубый женский го-лос. И тут же в свежее утреннее пространство летел очередной клуб пыли. – Да не так. А вот, вот. Свободнее, Алик. Эх, горе ты мое. Кабы не я, быть тебе бомжем.
  Лицо супруги казалось меланхоличным и не живым. Окаменелые чер-ты его
свидетельствовали, что предстоит еще масса серьезной тяжелой, но нуж-ной работы.
- А ты не молчи, не дуйся. Все ведь для твоей помощи.
- Да, май бобби! -  неожиданно ответил супруг, остановившись посреди засоренной атмосферы.
  Интонация несла в себе маленький протест маленького человека. Но не слова. Видно, что человек не попросту отмахнулся метлой, как сделал бы Дрюндиль, а благодаря своей внимательности к слову, выбрал ко-гда-то нужное и терпеливо вынашивал его, пока оно не превратилось в ответ. Когда-то он называл ее бэби, но времена менялись, и теперь, мыс-ленно, он называл ее только бобби.
- Мети, мети. Вот будешь бомжем, вспомнишь, - меланхолично ответила она, оглядывая свой облегающий костюм.
    Жаль рядом не было Ефима Иваныча, посмеялись бы над этим за-мершим остолопом, а так, что его глупого высмеивать в одиночку. Пой-ду-ка лучше почищу сапоги, подумала женщина.
  Весь день она просидела у обрыва. Как же такое могло случиться? – не понимала она. - Проглядела.

Александр сидел у решетки и думал. Зарождающееся утро пере-мещало тень по противоположной скале, а он, обхватив свои острые ко-лени, сидел и думал. Да, докатились Вы, граф. Докатились, некуда ехать. Небо в полосочку, друзья…, впрочем, друзей нет, только жена. Да, граф. А почему собственно граф? Как же, нехорошо забывать кор-ни. Дед – потомственный дворянин, папа – министр. Как он был против моей женитьбы! А ведь чего не хватало? То, се. А вот тянуло все в горы. Может поэтому и тянуло, что все было? Вон она, стоит у обрыва и тоже думает. – Он вскочил на ноги. – Все умные стали. Образование три класса, а тоже думает. И ведь выдумает, как пить дать выдумает некий закон сохранения, к примеру: у кого все есть – тому ни чего не надо, а у кого ни чего нет – тому надо все.
Горькая правда сдавила Александру горло, - он взял свой контей-нер за оструганные поверхности и начал его расталкивать.
  От грохота проснулся орел и принялся тереть глаза перьями.
- О, видал, начались первые возмущения, - не то к орлу, не то к себе обратился Дрюндиль. Он уже давно проснулся и стоял, прислонившись к прутьям. Он важно ковырял в зубах сухим стебельком скудной местной растительности.
- Ы-ы-ы! – вырывалось из грохочущего ящика.
- Не «ы», а «Мы», - выкрикнул Дрюндиль и отбросил соломинку. – Давай! Наезжай! Я поддержу.
  Дрюндиль не спеша, подошел к своему ремню монтажника, бережно снял его с крючка, ухватил за пряжку и со знанием дела начал колотить ей о прутья.
  Прибежала охрана.
- Чего ты опять расшумелся, бузотер? – почему-то именно к нему обратился сонный дядька в зеленом глаженом камуфляже, хоть от Дрюндилевой пряжки шума было куда меньше.
- А это что, еда? – тут же прокричал Дрюндиль, преодолевая мощные помехи от соседа. Он отложил ремень и, не теряя важ-ности, предъявил охраннику четверть вчерашнего банана.
  Дядька зевнул, и удалился. Через минуту, гремя ключами, он открыл скрипнувшую решетчатую дверь, и внес в клетку четыре упаковки жел-тых банан. Он свалил охапку в угол, и хотел уходить, но тут же был озадачен:
- Погоди-погоди, а он что, по-твоему, тоже травой должен пи-таться?
 Охранник недовольно посмотрел на Дрюндиля, потом на орла, кото-рый в тапочках на босу ногу тихо сидел в углу и водил клювом.
- Хорошо, - сказал дядька и, немного подумав, достал из кармана сверток. – Нате вот. Правда, ливерная, но другой нет.
- Э-э, да ты шельма! Ты что ж думаешь? Мы, думаешь, уже со-всем?! - заключенный неразборчиво повертел пальцами в воз-духе. - Мы из твоего кармана колбасу, что ль, есть будем?
- Артисты, - только и сказал охранник.
  Вскоре ему пришлось прийти снова.
- Ну что ты все колотишь своей железякой? Чего ты мирным лю-дям спать мешаешь?
- Мирным… Вот спите-спите, война придет, - совершенно не зло ответил Дрюндиль. Было видно, что он позавтракал, - вокруг клетки валялось много разбросанной кожуры. Да, Дрюндиль любил не бросать ее в кучу, а разбрасывать, приговаривая: «Да чтоб ты поскользнулся, проклятый». Кто имелся в виду, он не уточнял. Его дело было бросить. – Где вот Ефим? Хочу Ефима видеть, - снова заорал он.
- Улетел твой Ефим на вертолете, по делам.
- Знаю я его дела! Ух, знаю, дармоед! Только и может на планта-циях негров обирать. Ух, дармоед! Свободу неграм! – Дрюндиль подобрал камень и исхитрился через прутья запу-стить его в небо. –  А вы куда смотрите!? Вы охрана? Или кто?!
- Артист…
- Нет, - еще пуще вспохватился Дрюндиль, боясь, что охранник уйдет надолго. Он вцепился в прутья. -  Вы должны смотреть и говорить: «Неправильно ты, Ефим Иваныч, делаешь».  А вы нет. А вам все по-фи-гу. Всем по-фи-гу.
  Из-за решетки прямо на Дрюндиля смотрело флегматичное и, в общем, не злое лицо пожилого охранника.
         -  Гуля-ять хочу, - бросил Дрюндиль в это лицо.
        -  Гуляй, - дядька отворил дверь. Он бы с удовольствием отдал ключи, но чувство долга сыграло свою роль, - он положил их в карман, в котором не было колбасы, и ушел.
   Побродив по территории, вдохнув, сколько мог свободного горного воздуха, и, сбросив пару камней в предполагаемую долину, Дрюндиль с удовольствием направился к соседу, и разочаровался. Конфликт был улажен. Муж полулежал на полу своего контейнера. Жена сидела рядом снаружи. Оба были усталые и понурые.
- Эх, нет в жизни правды, – в сердцах проворчал Дрюндиль.
Он презрительно взглянул на семейную чету, потом на отвесную часть своей горы, возле которой стояла его клетка; эта часть простиралась до самых облаков. Дрюндиль о чем-то подумал, и зашвырнул камень в са-мую высь. Немного выждав, и с наслаждением убедившись, что ответа не будет, он пошел к своей тюрьме. Войдя внутрь, он отпустил еще одну злую каверзу: «Если народ такой, то и хрен с ним». Еще одной скольз-кой шкуркой на территории стало больше.
  Приехал Ефим. Чем-то озадаченный он ходил мимо клеток.
- Ефим, а Ефим, чего Адам в раю делал? – пережевывая банан, вдруг спросил его, расположившийся на соломе Дрюндиль.
  Что-то у Ефима не получалось, и он явно был застигнут врасплох.
- Да что ты все… - с обидой процедил он сквозь зубы, но затем, усилием воли взял себя в руки и достал из портфеля бутылку.
- На, поздравляю, с Днем заключенного.
- Нет, все смеетесь, - звякнув подарком о прутья, загнусавил ком-паньон, - будто ничего и не происходит. Вот придет война. Придет, а вы все, то с днем пограничничка, то с днем жестян-щичка, то вот с днем меня…
Иногда Фима не мог выдержать этот ядовитый взгляд из-за пруть-ев. Временами в нем что-то присутствовало такое, от чего нельзя было отмахнуться.
- Да чего ж тебе еще нужно, черт рыжий?
- А на кой ты все суетисся?
 В очередной раз Фима был поставлен в тупик. В редкие моменты, там, на равнине, его кто-то мог поставить в тупик. Там он никогда не терял присутствие духа и всегда повторял себе, что у меня был дед-кузнец, ко-торый начинал с нуля, у меня отец был торговец, который всем помо-гал, даже большевикам, и который всегда повторял, что честный чело-век, желающий чего-то добиться, должен пахать, пахать и пахать, по-этому и я должен пахать, пахать и пахать…и пахать,- добавлял он уже только себе. Подобные рассуждения нередко помогали Ефиму в труд-ных ситуациях, но здесь в горах, в месте порой совершенно не приспо-собленном для нормального передвижения, он иногда затруднялся.
  Дрюндиль откупорил сосуд и указал птице, чтоб готовила стаканы. Орел поерзал. На воле стоял полдень, и водку пить было жарковато.
- Вот на фига ты суетисся? – повторил вопрос Дрюндиль и по-вернул клюв соседа к наполненному стакану.
Ефим не ответил, он вызвал охрану.
- Так! Заклеить скотчем. Всю, целиком, – переводя дыхание, ука-зал он на клетку. - Нет, сперва дайте вот этому рыжему краски, пусть сначала ее покрасит, а если не уймется, пусть еще и вон тот контейнер, то же, выкрасит.
«Как раньше все было просто: плохих – в тюрьму, хороших – в кос-мос», - почти стихами подумал Фима. – «Теперь же, на этой странной горе ничего не понять. Все перевернулось с ног на голову. Хорошие са-ми в космос лезут. Плохие сами садятся и сидят, и ничем их не вытра-вишь, словно им тут медом намазано. Глаза мозолят».
Из Ефима вырвался стон, когда он снова посмотрел на Дрюндиля. Тот как раз закусывал бананом водку. Закусил половинкой и передал птице.
- М-м!! – вырвалось из Ефима.
«Глаза мои бы не видели! Так что заклеить всю и никаких гвоздей. Да, это раньше нужны были гвозди, и всегда их почему-то не хватало, и жди, пока их подвезут, кругом один саботаж был. Зато теперь у нас скотч, скотч и скотч. Хорошо!»
Клетка была почти уже вся заклеена. Оставалась только полголовы Дрюндиля с его красноречивыми глазами. Много боли и правды было в этих глазах. И тут даже не надо было изучать язык, наречий, владельца этих вот глаз. Они просто молчали. Самое страшное было в этих глазах – отсутствие желания всякого диалога. «И не пошли бы вы все….»

С каким наслаждением Чижик ощутил, что выбрался. Действительно, после ночных сотрясений, скала чуть обрушилась справа, образовав что-то вроде крутой, но вполне пригодной для подъема тропинки. Он и представить себе не мог, что теперь, поднявшись по ней на какие-то де-сять метров, он окажется на огромном плато. Как странно, как все быст-ро может измениться в этом мире.
Перед ним разлеглась песчаная гладь, чуть затененная пасмурным не-бом. Воздух был полон трепетного ожидания скорой живительной вла-ги. И грудь Чижика то и дело вздымалась наподобие паруса. Как здоро-во! Опьяненный он побрел по пустыне; ноги немного вязли в набухшем от влаги песке; встречный ветер толкал его в грудь и пел бодрую поход-ную песню. Как давно Чижик не слышал этой песни! Ветер забирался в волосы. Как давно я тебя не видел, Чижик! – словно бы отвечал ветер. Чижик побежал. Он размахивал своим рюкзаком, и странные непонят-ные звуки рождались в его душе. Он подбрасывал рюкзак и когда тот оказывался у самой земли, прыгал за ним как футбольный голкипер. А потом бросал снова. И так до тех пор, пока совсем не выбился из сил. Мудрая мать-природа смотрела на маленькое распластанное тельце по-среди огромной пустыни, и не решалась выпустить дождь. Но когда время его стало неотвратимо, она обдала путешественника сырым вздо-хом, и обернула в ту сторону, где поверх песка лежала полоска густого леса. Лес! – обрадовался Чижик. Как он захотел со всего хода окунуться в пышную зелень и плыть, плыть…. А листва будет что-то нашептывать, а диковинные птицы распевать на все голоса, и небольшие травоядные зверьки с тихим свистом спешить по своим хозяйственным делам. Чижик запрокинул голову и сделал порядочный вдох. Вот она высшая точка! Вот оно когда-то потерянное человечеством место всеобщего блага.
До леса оставались десятки метров, и уже различался низенький зеленый заборчик. За ним виднелись кое-какие нехитрые постройки. Ну, конечно, это аборигены, - догадался Чижик, - тихие беспечные жители этого под-небесного уголка планеты.
По мере приближения Чижик примечал правильные формы построек. Они имели коричневые двухскатные крыши и бежевые одинаковые фа-сады с продолговатым окном по середине.
- Они знают геометрию! – наивно воскликнул Чижик.
Забор имел огромное множество абсолютно одинаковых ромбовидных отверстий, что подсказало Чижику о любви аборигенов к порядку, а может и о наличии в племенах некоторых технологий. Прямо по центру забор связывал длинный полосатый шлагбаум. Но ничто не могло оста-новить Чижика! Естественно, что шлагбаум он принял за палку для су-шения нехитрого белья, а полосы за обыкновенные, оставшиеся от бе-лья, влажные отметены.
- Куда? – пророкотал грубый голос, когда Чижик вынырнул из-под шлагбаума.
В упор смотрел абориген в пятнистом зеленом жилете, и таких же пят-нистых бриджах. Прямо из пятнистой, куполообразной каски аборигена произрастали местные экзотические растения, класса вересковых или хвойных. Нет, все-таки хвойных, - решил Чижик.
- Куда!? – вторично пророкотал грубый голос, и хвойные зака-чались, разметая песок длинной разлапистой тенью.
Чижик только теперь обратил внимание, что поверх жилета и волосатой смуглой груди покойно здравствовал автомат.
- Добрый день! – воскликнул, наконец, путешественник, отметив при этом выбритое скуластое лицо аборигена и несколько тяже-ловатый боевой подбородок.
- Куда!!? – снова затряслись ветви и подбородок пошел на не прошеного гостя.
- В лес, - с удивлением ответил Чижик. -  Куда ж еще-то?
- Пропуск есть?
Какой еще пропуск? Чижику хотелось так много поведать этому перво-му встречному, которого он так долго ждал, и, может быть, ради кото-рого лежал над пропастью. Но разговориться Чижику не дали. Вскоре стало ясно, что проход без пропуска запрещен, а чтобы его получить необходимо пройти курс подготовки в лагере, прямо за этим забором.
- Лес…, -  с сожалением пролепетал Чижик. Он привык преодоле-вать крутой подъем горы и находить компромиссы между фун-даментальным законом тяготения планеты и красивым, но при-зрачным сиянием небесных светил. Забыл он, что на равнине тоже имеются препятствия и нахождение компромиссов здесь не менее важно.
«Какого года рождения? Какая ученая степень?» – ломал голову Чижик,
заполняя анкету. В руке его прыгала авторучка, и он никак не мог при-способить ее для письма. За столько лет скитания по горам руки совер-шенно отвыкли что-либо писать, а голова отвечать на бумажные вопро-сы.
- Не знаешь, – ставь прочерк, - подсказал ему загорелый коро-тышка в спортивных трусах и кедах.
 Коротышка, средних лет, восседал на бежевой пластиковой табуретке и в сочетании с бежевыми пластиковыми стенами казался истинным або-ригеном, вставленным в коттедж с целью житья. «Нет, он не абориген», - с разочарованием решил Чижик, обратив внимание на то, как тот обли-вался потом. Казалось, дядьку насильно подняли из нижних слоев, пря-мо за бока (потому что он никак не хотел их отпустить), чуть нагрели на солнце, и прилепили к этой табуретке как кусок сургуча. И вот теперь он оплывал, принимая окончательную форму.
- Ну, скорее, написал уже, что ли? – изогнулся сургуч.
-   Я не помню, - сказал Чижик.
- Ну, так и пиши, что не помнишь, какая разница. Наприсылают вас снизу, а тут сиди с вами, а вы как…
- А вы кто?
- Тренер я твой. Давай быстрее, видишь жарко? Сейчас выдам те-бе трусы, и будешь меня слушать. Давай уже быстрее, а то вы все как…
Чижик не дослушал, и впрямь было жарковато. Прочерками он «добил» анкету и передал тренеру. Тот, не читая, отлип от табуретки и лениво жестом указал следовать за ним. Они вышли на двор, под палящее солнце. Туч не было и в помине. Чижик бросил короткий взгляд в сто-рону леса и вздохнул. Эх, оказаться бы там.
 Они подошли к шестому коттеджу. Из-под темного светозащитного окошка резко выдвинулся ящик. Как водится на равнинах, Чижик поло-жил на дно ящика все свои деньги, и отвернулся любоваться лесом. Но вместо ожидаемого наслаждения Чижик ощутил гнетущее безмолвие. Он повернулся. Так и есть, на него смотрело мокрое и строгое лицо трене-ра.
- Нет у меня больше! - взмолился Чижик.
- Вот вас наприсылают снизу! Тьфу, - тренер сдул с губы свиса-ющий пот. – А вы все как неродные, как вчера от мамки. Вы все как…
Чижик отвернулся к лесу.
Когда тренер закончил тираду, он положил анкету на деньги Чижика и ящик задвинулся. Вредная тонкогубая прорезь коттеджа выплюнула гладенький чек с кратким посланием: «Спасибо за участие».
- Пожалуйста! – легкозвучно ответствовал Чижик.
- Ну, ты давай без эмоций, - проворчал дядька и снова пристроил Чижика себе за спину.
«Может он не плохой мужик? - размышлял Чижик, глядя на сосредото-ченную, не привыкшую к беспечному образу жизни, походку тренера. – Просто холодно там внизу очень. А жене шуба нужна, а детям в люди надо. Да вот и забросили его, мастера по станкам с ЧПУ, на вертолете, в одних трусах…Чижик шел за ним осторожно, как бы сочувствуя и по-нимая, что жизнь есть жизнь.
Весь, прошедший на солнцепеке день, тренер объяснял инструкцию без-опасности пользования топориком типа «Томагавк». Сам топорик нахо-дился на далеких складах и, поэтому объяснение проходило на пальцах.
- «Если будешь валить пальму так, - объяснял тренер, укладывал указательным пальцем воображаемую пальму и утирал пот од-новременно, — она упадет куда надо, и никто не пострадает». Понял?
- А если не так?
- Надо так. Нет, если спросят, скажешь, что валить надо так.
- А если не спросят?
- Тогда вали как хочешь. – Замотал он головой, отмахиваясь от крупных назойливых капель.
- Как же? А если упадет на кого?
- Да нет там никого!  - выкрикнул дядька и сделал энергичный кивок. – Вот привязались!
Вечером, когда жара спала, и они расположились у остывающей стены коттеджа, (уходящее солнце не пробивало его броню прямым попадани-ем), Чижик был предупрежден о вредных насекомых типа гнуса и си-бирской мошки.
- Ну, такая, в общем, - тренер поморщился и соединил большой и указательный пальцы, - ну сам потом поймешь какая.
В заключении вечера, почти ночью, под звон оружия меняющегося ка-раула Чижик узнал, как правильно забираться на пальму.
- Главное пошире расставь пальцы у ног, - пояснял тренер, - и можно смело забираться. Если есть желание, можно потрениро-ваться вон на том столбу.
Столбом тренер окрестил флагшток, который возвышался посреди ла-геря и служил для утреннего поднятия флага. Тренер любил такие шут-ки. Пошлет, бывало, ученика на флагшток, а сам пойдет спать. – А что такое? – спросит он утром, когда разъяренная охрана приведет к нему очередного осквернителя. – Чудак, шуток не понимает, - ответит он по-зевывая.
Итак, тренер пошел спать.
Солнце совсем закатилось. Неожиданно проскрипела ель, и Чижик по-чувствовал одиночество. Чижик, который в одиночку совершил такое долгое восхождение, вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Никогда еще он себя не чувствовал столь одиноким. «Нет, - тупо сооб-ражал он, - пусть там была твердая, иногда царапающая поверхность, которая и не знала ничего кроме обжигающего солнца, да дикого упря-мого ветра, и все же сквозь нее кое-где прорастали кустики, на ней жили орлы и удивительно играл свет. И, в конце концов, она трансформиро-валась под устремлением человека к вершине. Она становилась покла-диста, открывала тайные тропы, укрывала от холодного ливня и хули-ганский посвист северного ветра упором плеча превращала в колыбель-ную…Нет, не понимаю, ради чего я поднимался?»
- Эй! – выкрикнул Чижик. – Всему живому! Всем, кто меня слы-шит!
Мгновенно замерло бряцающее оружие и насторожилось в надежных руках.
- Эй, всем кто меня слышит!
Как в бреду, Чижик звал каких-то необъяснимых коней. Может, он бу-дил неведомый лес, оберегаемый ненадежным забором, и хотел преду-предить его об опасности? А может, сказывалось перенапряжение? Все-таки человек столько карабкался, жил в неестественных условиях. В об-щем, понять можно. Во всяком случае, в походке тренера ничего не из-менилось. Он спокойно дошел до коттеджа и исчез за мощной обитой полипропиленом дверью.
Над тренировочным лагерем в эту ночь не звенело оружие, не скрипели не смазанные шлагбаумы. Там молчала мудрая пожилая сова, впервые прилетевшая из леса, да и примостившаяся на коньке близлежащего кот-теджа. Еще, в неясном невысоком небе, висела мутная Луна и сквозь будничную дрему слушала, как какой-то очередной сын степей, при-шедший с горы, собирал свой растерявшийся на равнине табун.
- Акклиматизация, - шепотом решили охранники, и ветви их касок дружно принялись разметать прожекторный свет.
Тренеру в эту ночь спалось плохо. Он со злобой метал искры не смыка-емых очей в толстый полипропилен своей спальни. Он перекладывал подушку с места на место. Укрывался с головой толстым шерстяным одеялом, которое удачно перехватил у жены при посадке в вертолет.
«Ну, чего, чего плохого я сделал? – докучал он себе вопросом. – Что же мне так не везет-то? Внизу у всех густо – у меня пусто. Куда не устро-юсь – все разваливается. А жена все тратит, говорит – еще молодые, - всего же хочется. А ты не будь простофилей-то, — это она мне! – рабо-тай, говорит. Это я-то не работаю?»
Тренер со злостью отбросил одеяло в угол и пошел по телам порожних консервных банок. Он добрался до окна, вгляделся в темноту и рывком закрыл жалюзи. Теперь, решив идти обратно, он включил кондиционер «на полную», чтобы со свистом. Пусть со свистом, с механическим, нуд-ным, но ровным, без психических перепадов.
«Эх, Дим Димыч, - посетовал он, снова укрывшись. – Поверил я тебе. Чему поверил? На что клюнул? На южную высокогорную надбавку!? Ты, говорит, бульдозерист, тракторист, слесарь, ты, высшей марки. Да там, на верху, говорит, тебе цены не будет. С руками оторвут. Тьфу, брехун».
Тренер высунул голову и сплюнул.
- Кони!!! – тут же донеслось до его чуткого уха.
- Ой! – прошептал он и скрылся под одеялом.
«Жена говорила: лопушок, тебе счастье в самые руки идет, в самые ноги должен Дим Димычу бухнуться. Поверил! Будь проклят этот Ми-8 с его вечной тошнотой и пьяным летчиком, и Дим Димычем этим в придачу».
Он опять сплюнул.
«Поверил.…И я же ведь не против работать: копать, ломать, строить. Но для кого? Здесь же никого нет. На такую высотищу без вертолета добираются немногие. Да и то, сказать, психи».
- Ведь правда! – высунул он незлое честное лицо. – Ведь психи? – спро-сил он громко. Кондиционер поперхнулся и взял паузу. Тренер насто-рожился и лишь когда кондиционер прокашлялся и взял прежнее рав-новесие, он без возражений вернул голову под одеяло.
«А психам, что! Им ведь ничего не надо. Ни домов высоких, ни стен красивых. Психи! Все неприятности от их брата – от дурака от умного. Господи, да накажи же ты этих придурков! Ведь поначалу же выходили из положения, поднимали же нормальных людей вертолетами! Была ведь работа?! Текли бабки, бабульки, бабулюшки! Я их дважды в месяц жене спускал. Все дома строил. Не дома – домины, да камины, во как! А ты, говоришь. Да жаль не долго. Некоторые обратно потянулись. Скука говорят, да воздух жидкий. И охотников снизу поубавилось. А может, были охотники, да не на чем везти? Опять внизу войнушку развязали? …Во, брат, как.
Ладно, хорошо Сан Саныч тренером устроил. А то бы совсем… хоть вниз. А в сущности, чего мне? Я хоть завтра канат навострю, да поми-най как звали. А с другой стороны приятно. Скажут Шурка – голова, завербовался. На самой верхушке работает! Голова! - ни дать ни взять голова. Не греши – отдай почесть».
Долго еще Чижик звал своих коней, прыгал вокруг столба и даже пы-тался на него влезть. Караульные таращили на это стеклянные от бес-сонницы глаза,  - некоторые находили забавным, а некоторым ничего не оставалось:  ночь была длинна и ее необходимо было коротать. Чья-то добрая душа вынесла из караульного помещения котелок с кашей и по-ставила его недалеко от обессилившего Чижика.
- Вот тебе и студент! – выругался тренер, когда утром увидел распластанную на песке фигуру своего курсанта. Живот его ти-хо вздымался. Рядом стоял пустой котелок.
- Угомонился, гулена!
Тренер полез в свой лохматый загривок. «А не достать ли мне рулетку, - сообразил он». Проворным движением руки он пробрался в карман спортивных трусов и через мгновение взвешивал ее на ладони. Метал-лическая лента оказалась в полном порядке. Она легко вытянулась и за-трепетала как выпущенная на волю змейка. Тренер с ехидством прищу-рил глаз:
- А вот сейчас как отмерю тридцать три сантиметра, да как скажу «подъем», будут тебе тогда кони в яблоках.
Чижик спал крепким первозданным сном, словно отсыпался за все тяго-ты вертикального положения, преподнесенные скалой.
- Эй, ты, гулена! А ну-ка подъем?
Надо полагать, вопрос его был адресован к совести курсанта.
- Я кому говорю? – очень строго повторил дядька и, запихнув руки в карманы, обошел спящего.
Он снова достал рулетку и недвусмысленно стал отмерять тридцать три сантиметра. И когда их отсчет дошел до тридцати двух, он воскликнул:
- А накрою ка я его тряпками ядрена-матрена! И пусть себе дрыхнет. Что он мне, в самом деле, шурин? А если спросят, скажу -  удрал, не выдержал курса. Тяжелый курс.
Радуясь удачной мысли, тренер приволок кусок старой обивки, и надежно укрыл подопечного.
Чижик проснулся на следующее утро, то есть проспал еще сутки. Перед ним стоял счастливый тренер и протягивал листок. Ехидно ухмыляясь, словно в его руках была санкция на арест кровного врага, он поднес ли-сток к самому носу Чижика.
Чижик протер глаза и принялся разбираться в каракулях тренера. 
- Эй, а что это ты так спокойно подписываешь? – возмутился тре-нер, когда Чижик взялся за авторучку. – Это же документ. Ин-струкция твоей безопасности, можно сказать. А ты ее так, не глядя. А вдруг неверно срубленная пальма задавит? – дядька хитро прищурил правый глаз. – Или какой кокос упадет на го-лову, неприкрытую специальной касочкой? А то ведь гадюка незамеченная выползет… - казалось, сейчас, от удовольствия у дядьки закроется и второй глаз. - На все ведь сноровка требует-ся. Да-а, мы для этого здесь и стоим.
Чижик благодушно улыбался.
«Веселый парень, - думал тренер, глядя вслед удаляющемуся клиенту. – Хорошо жить таким. Дурят их везде, дурят, а они не переводятся. И ведь жалко таких. Наприсылают их снизу, беспомощных. А что сдела-ешь? Дураков учить надо. А кому? Нет, ты мне ответь, - Кому!? – крик-нул он, и когда караульные обернулись, победоносно почесал затылок. – Дела-а».
«Неплохой мужик, железный, - думал Чижик, поглядывая в сторону сво-его желанного леса. – Денег ему заработать побольше».
Шлагбаум, что выпускал в лес, был, наконец, разбужен. Караульный еще издали получил отмашку и теперь прилагал всего себя и вес мас-сивного бронежилета к тому, чтобы застывший от скучного времени ме-ханизм пришел в движение.
Чижик с участием смотрел, как этот полосатый исполин сначала просто-нал, потом изогнулся и нехотя пошел вверх. Наконец, набрав побольше инерции, он устремился на незыблемое высокогорное пространство. И когда казалось, вот-вот оно раздвоится и рухнет, шлагбаум сам угодил в необъяснимую твердь и завибрировал. Как он вибрировал! Сейсмиче-ские волны досады так и желали разделить близлежащие горы. Чижик невольно опустил глаза. Ему было горько и больно смотреть на бесси-лие самоуверенности. Всего лишь маленький хитроумный крючок, во-время переброшенный караульным, да твердая рассчитанная «оборон-щиками» чугунная болванка, снова закабалили этот бывалый испытан-ный непогодой стержень.




- Ну, зачем я тебе нужен? – тихим надтреснутым голосом спра-шивал муж, бережно по-товарищески обхватив прутья. – Отпу-сти, не мучай, какой тебе от меня прок?
«Прок, - размышляла жена. – В самом деле, от тебя прока – одни убыт-ки. Бизнес взялся делать – пролетел как башмак над площадью. Проле-тел, лучше не вспоминать. Мести тебе доверь – так только щепки от мет-лы, да пыль в разные стороны. Ну, какое дело тебе поручишь? Мар-тышку изображать и то не умеешь по-человечески. Вон Дрюндиль - дело другое. За неделю не руки, а передние конечности. Теперь корчи рожи, да жри свои бананы. А этот все: да как, да зачем, да с какой, извиняюсь, целью? «А не будете ли так любезны, ввести в курс дела?» Да какая, те-бе, хрен-разница, с какой целью? Еще черт попутал, - хотела Иваныча за него просить. Чтоб сторожем ночным, Дрюндиля с орлом охранять, чтоб. Какой из него сторож! Проспит всех, вместе с клеткой. Да что там с клеткой, - гору проспит. Проснется нагишом в море. Нет, лучше уж я сама его сторожить буду. Какой ни какой, а заключенный – штатный сторож к нему положен. Какой ни какой, а муж. Да и потом гений! Да, Верка так и сказала: «Погадала я на твоего - вылитый гений. Карты ни-когда не брешут. Повезло тебе Алка, эх повезло». Повезло…, да я б тебе за даром такое везение, да хоть за твоего Петьку. А что, Петька твой мужик работящий, ему только вентиль прикрыть, чтоб хлестал в меру и в дело. А что, это б мы быстро наладили. А этот ведь не пьет, не жрет, все только мяу, мяу, отпусти, да отпусти. Ну и мужик пошел.

Солнце неторопливо скрывалось за низким далеким горизонтом. Зубцы близлежащих гор утомленно, но добросовестно отражали его последние лучи. Внизу тихо серебрилась речка. Жители благополучных деревень загоняли скот и готовились к ночлегу.
Где-то на склоне высокой горы сидел счастливый человек и бросал в до-лину ритмичные фразы. Почему он был так счастлив? Может потому, что кроме семейных трусов не имел одежды? Может потому, что за-брался на высоту, доступную только птицам? Он даже не сильно заду-мывался над ритмичностью своих фраз, которые через щели железного контейнера летели в ладони долины. Да, вся нелепость, которая могла поразить стороннего наблюдателя, заключалась лишь в том, что чело-век, поднявшийся так высоко, сидел в одних трусах, под замком в же-лезном контейнере с прорезанными неровными пазами.
Он сидел, прислонившись к стене, лицом к закату, лишенный шнурков, бритвы и даже зубной щетки. Был ли он преступник? Может его рит-мичные высказывания настолько раздражали долину, что она решила избавиться от них, выслав человека на недоступную слышимость? Но нет, человек, посаженный в клетку, не был политическим преступником, он никогда раньше не рождал ритмических фраз.
Его охраняла женщина. Зачем? Чтобы полностью его унизить? Она имела одежду: хороший добротный военный камуфляж, высокие ботин-ки на крепких шнурках и еще, ко всему этому вдобавок, очень может быть, что карман ее отягощал импортный перочинный нож.
Обычно, вечером, дождавшись, когда человек уснет, она проверяла за-мок и тоже шла спать в свое небольшое оборудованное в скале помеще-ние. Там, на столике, ее ожидала нетронутая человеком каша. Кое-как женщина присаживалась, расстегивала форменный ворот, вздохнув, протирала ложку, и принималась за еду. Потому что не дело это – быть голодным.
Но сейчас, хоть давно наступил вечер, человек не спал. Он вбрасывал и вбрасывал в пространство общие фразы. Ответ за оскорбление. Каприз маленького человека.
Женщина, удобно расположившись с краю, чтобы не загораживать пре-красного заката, терпеливо записывала. Ведь что я скажу Ефиму Ивано-вичу, - шмыгала она носом, - сидит, мести не хочет, есть отказывается. Болтает не пойми чего. Про леса, про границы… чушь. А ведь Ефим Иванович будет спрашивать: Какая такая чушь? Вот отдам и скажу: Разбирайтесь сами.
Совсем стемнело. Из контейнера все вываливались отягощенные бессон-ницей фразы. Казалось, подставь под них жестяную кружку, и они бы вскоре с добротным звоном наполнили ее до краев.
Наконец, заключенный умолк, и темное беззвездное пространство пре-кратило свое существование. Только в маленькой пещере еще горела оплывшая воском свеча, да и то скоро погасла. Женщина убрала тол-стую коричневую тетрадь в тумбочку и отошла ко сну.
Утром, открыв коричневую тетрадь, Ефим долго подбуравливал ее про-сыпающимися глазами. По настороженному лицу женщины, тихо стоя-щей рядом, он уже знал, что этой ночью произошло ЧП.
Ефим еще раз взглянул на покорно стоящую рядом женщину и снова углубился в чтение. Стихи, ну и что? Пишет и пишет себе. Многие пи-шут, и я писал в свое время.
- Ну и что? – наконец не выдержал он, окончательно одолев сон, и не желая дальше разбирать каракули супруги заключенного.
- Гений, - просто сказала та.
- Кто? – испугался он.
- Гений, - повторила она, карты ведь никогда не брешут.
У Ефима сразу открылись и забегали глаза. Кто гений? Где он? Сначала он искал гения на противоположном склоне, среди далеких горнолыж-ников, потом перебрался за старый бесформенный камень, что лежал на уступе с тех пор, как сюда пришли люди. Наконец, он поднял глаза к небу и поискал его за облаками.
- Где? – уже с раздражением спросил он.
- Вот, – скромно кивнула она на коричневую тетрадь, и уверенно показала большим пальцем себе за спину.
Там, на полу контейнера, укрытый солнечными полосками отдыхал ее супруг.
Ефим повел подбородком. Видел он гениев. Не сказать, что все они бы-ли огромного роста и сажени в плечах. Скорее даже Ефим представлял их внешне хилыми, примерно такими, как существо, лежащее на дне же-лезного контейнера. Но гений, он на то и гений, что вся сила его внутри, а именно, скорее всего, в голове. Вот! – словно обрадовался он, - голова должна «Варить!». Нет, это не гений. Голова у него скоро высохнет от солнца, если он так и будет валяться. Но, с другой стороны, - строгое рассуждающее лицо Ефима озарилось улыбкой, - гений, который метет. Или нет, Метущий Гений! Вот это да!
- Не пролезайте мимо! - просиял Ефим и торжественно положил руку на плече женщины. - Да здравствует Метущий гений!
Ефим моментально отдал команду записывать все, что говорил супруг.
Теперь, каждое утро он принимал от жены заключенного рукопись, вно-сил коррекцию и отправлял с вертолетом в долину.
Как Ефим и ожидал, через пару недель на высоту прибыла группа кор-респондентов, чтобы снять фильм-очерк о гении. Ефим во фраке важно сидел за столом и оговаривал последние нюансы сделки с сухощавым седым человеком, видимо, режиссером.
Молодые парни из киносъемочной группы, будущие корифеи кинемато-графа, свалили оборудование в кучу и сновали по площадке, вдыхая разреженный кислород. Гений их занимал мало. Они больше норовили сбросить камушек или завести непринужденную беседу с полногрудой женщиной-охранницей. Один из них включил свой приемник. Но вклю-чил он его больше не для веселья, а может, чтобы как-то проявить свою индивидуальность. Невзначай, с озадаченным лицом они подходили к клетке и смотрели больше не на того, кто в ней сидит, а на что-то отвле-ченное, будь то навесной замок или настоящая деревенская солома. Они будто бы пугались взглянуть на гения. Будто бы взгляни они на гения, им сразу же пришлось бы его признать. А признать они его не могли, потому что сами были гениями. «Да кто он такой-то, в конце концов? - думали они, — вот если бы он попал на ТВ, тогда другое дело».
 Они поочередно смотрели на него. А он на них. И никто не догадывал-ся, что это всего лишь шутка Ефима. Целый небольшой мир гениев. Ми-рок. Один сейчас начнет говорить, а другие объединятся и будут сни-мать его на кинопленку, с совершенно отрешенными лицами. Будто бы шахтеры, будто бы не кинокамеры у них, а профессиональные отбойные молотки. А как еще с гениями? Только так.
Не перл, - стрекотала пленка. – Акын, о чем вижу - о том пою, - подда-кивала другая, - хоть бы прутья выбросил. Нашел, о чем петь. О скаль-ной породе, которая, напротив, о горнолыжниках, которые влажны от пота, о диких орлах… это уже совсем никуда не годится, этого никто уже не читает. Опять материал не получится. Спасибо, большо-ое спаси-бо Ефиму Ивановичу, подсубботил, подкузьмил, подкукрыниксил, вот – это перл. Вот, что надо писать!
Вечером, за ужином, один из репортеров таки пожаловался Ефиму о скудности материала. Нет, не по объему написанного, а скорее по тема-тике. Ну что это? Одно и то же: горы – скалы, скалы - горы. В целом скучно, вот если бы в этих горах что-нибудь произошло. Ну, обвал, например.
- Обвал, - задумался Ефим и сразу же посмотрел на противопо-ложный склон, по которому послушно взбирались спортсмены. – Обвал, - задумчиво повторил он.
На следующее утро, в девять тридцать, Ефим, при помощи мегафона оповещал окружающее пространство. – Товарищи лыжники! Попрошу минутку внимания.
Лыжники, с лыжами на плечах, уперевшись в воздушную стену, созда-ваемую винтом вертолета, пытались расслышать высунувшегося из него человека.
- Уходите немедленно. Немедленно уходите, сейчас будет обвал.
Видно, они не слышали.
- Уходите! – кричал Ефим и размахивал мегафоном.  – Немедлен-но уходите, - грозил он.
Лыжники по-прежнему не слышали или не хотели слышать, у них обвал был свой: если завалят соревнования.
Полчаса Ефим кружил над лыжной трассой. Горючее было на пределе, он сорвал связки. Лыжники в круглых желтых шлемах с черными непроницаемыми очками (на фоне абсолютной белизны и синевы очень живописно) только слушали, по-прежнему упершись в воздушную сте-ну. И ни один из них не съехал вниз.
- Фиг с вами, - ругнулся Ефим, и сказал пилоту, чтобы поворачи-вал на базу.

Как-то быстро контейнер был зацеплен тросами и уже вздымался на воздушных волнах. Проснувшегося Александра то и дело разворачива-ло на сто восемьдесят градусов. Теперь, сидя на месте, ухватившись за решетку, он получал массу новых впечатлений. Долина простиралась гораздо шире. В ней появились новые лиловатые оттенки. Нельзя ска-зать, что Александр раньше был к ней равнодушен. Он хотел и даже мечтал ее когда-нибудь увидеть полнее. А уж сколько новых вершин и склонов раскачивалось вокруг. Винты вертолета крутили во всю мощь, и от вибрации, казалось, что скалы стекают в долину. В последствии Александр напишет:
Пропеллер нарезает, зает, зает,
И не устает.
Пространство уступает
И части отдает.
Перл! – восторженно застрекочет камера.
И хоть не раз Александру посоветуют «зает, зает» выбросить. Мол, это режет и слух, и ритм, и вообще режет все на свете, он ни за что не согла-сится. Что же, ему виднее, все же это он кувыркался, а может и кукры-никсился, на этих окаянных тросах в то обычное солнечное утро. И да-же, когда с ним соглашались, говорили: убирать не хочешь – не убирай, ладно, поменяй хотя бы «зает»  на знает. Он всегда спрашивал «КТО знает?», сопроводив это тяжелым взглядом из-под бровей. И разговор заканчивался.
И все-таки обвала не хватало.
Через неделю бессонной ночи Ефим пошел и записался в горнолыжную секцию. Вскоре ему даже удалось покататься в общей группе, пролить пот, набить шишки. И темные непроницаемые очки понемногу стали приподниматься в его направлении. И простые, как оказалось улыбчи-вые парни, стали делиться советами. И, в конце концов, одним прекрас-ным вечером, когда тренер спал, Ефим увел их подальше.
- Зачем мы за ним идем? - недоумевал капитан команды. - Гото-вились себе и готовились. Совсем не плохая трасса. Ничего не могу сказать плохого.
И тут же был переизбран Ефимом.
Ефим и сам понимал, что затеял рисковую игру. Он понимал, что только «вчера» взял лыжи, и это было видно, видно, будь они неладны. Но что делать, кто не рискует - тот не выигрывает. Пошел мелкий снежок, а был второй час ночи. Спортсмены устали и хотели есть. Они зло смотрели на Ефима. И уже врать было труднее. А теперь и вовсе нельзя. И Ефим остановился, и сказал:
- Ладно, скажу вам по секрету, что в этих краях снимается фильм про войну. И вершина горы должна быть взорвана, чтобы на ней не оста-лось всякой нечисти. И вот теперь я вывожу вас из опасной зоны. Это нужно для искусства, товарищи. А кто с нами фильм снимать не хочет, пусть остается под лавиной. А теперь делайте со мной все что хотите. Но хотите вы этого или нет, взрыв будет в три часа ночи.
Ошарашенные лыжники молчали. Ужин «накрывался». Да и весь трене-ровочный процесс.
- Там же Палыч остался, - опомнился экс капитан.
- Я его спрашивал, - спокойно сказал Ефим, - он сам не захотел идти. Он даже не проснулся.
- Зачем? - взбунтовались лыжники, - надо пойти Палыча забрать. Успеем.
Группа развернулась и ушла за тренером.
В душе Ефим чувствовал не покой. Нет, все-таки никак не хотел он при-знать себя циником. Ведь все равно же не будет никакого взрыва ни в три, ни в четыре часа ночи. «Ни в восемь, - размышлял Ефим, - ни в двадцать восемь его не будет. Как дети. - Он с иронией взглянул в след удаляющейся колонне. - Его не будет до тех пор, пока этим долбаным зенитчикам не разрешат залп.  А его разрешат только тогда, когда на склоне не останется ни одного человека». А сейчас он проводил проб-ный эксперимент. И никакой он не циник. И ребятам полезно прогулять-ся, сменить обстановку. А то все время вверх-вниз, вверх-вниз. Поперек тоже полезно. Также свихнуться можно!
 И надо сказать он сам жертвовал сном, теплым помещением, своим здоровьем, если на то пошло, (а поди-ка надень горные лыжи в первый раз в жизни). «Ладно, предположим, что ребята поверили, клюнули, - снова рассуждал он, - но как быть с тренером. Денег не возьмет. Этот старый спортсмен утверждает, что есть только одно место на свете, под-ходящее для него и для всех настоящих спортсменов, это первое».
 Ефим взглянул вверх. Непроглядная ночь не выказывала даже слабого намека на очертание вершины. - Будет время, - подумал Фима, - устрою там дурдом, вот что первое.
 
Наконец-то сплетение ветвей подарило Чижику свою загадочность; яв-ление, которое он тогда более всего ценил в жизни. Он с удовольствием разглядывал чешуйчатую еловую кору, гладил ее ладонью и ощущал как там, внутри, бежит упругая прохладная сила. Солнце жидким золо-тым расплавом, охлаждаясь, стекало по широким степенным колючим лапам и застывало на кустистых лужайках. Как преобразуется эта дикая беспорядочная энергия пустыни? Как она из бесформенного обжигаю-щего марева становится послушной и ритмичной, и выталкивает к небу причудливые зеленые силуэты? Как? Чижик шел и радовался. Как муд-ро здесь устроена жизнь! Какое равновесие тепла и холода, света и тени. Еще не насладившись переливами прозрачного осинового листа, не разобравшись в его скелете, Чижик ослеплялся мощным световым пото-ком и опускал голову. Фиолетовая тропинка становилась чуть тверже и реальней. Она словно бы говорила: обрати внимание на меня, нельзя же вечно смотреть вверх, я тоже достаточно интересна. Корни - мои вены, давно заждались человека. Но тут же молодой куст орешника перехва-тывал Чижика за рукав, чтобы показать ему свою легкую светло-зеленую волну; она водопадом, вприпрыжку, разбрасывая изумрудные капли, спадала и уходила в почву. А размокшие деревья беспорядочно валялись в разъезженной просеке, и Чижик боялся на них наступить. Нет, он не боялся поскользнуться и упасть, просто уважал их покой. Он уважал внезапный ропот осины, задумчивые скрипы высоченных елей. А надо всем этим плыли, вечные странники и артисты, вечные спутники Чижика, - облака. Чижик вспомнил, как в детстве они с Вовкой кричали одному такому облаку, правда оно было ниже, на закате и фиолетового цвета, они кричали, чтобы люди, которые прилетели на облаке с другой планеты, увидели, что на Земле тоже есть жизнь и что их с нетерпением ждут, и, если нужно, дадут хлеба. «А они нам жувачки», —говорил Во-вка. И солдатиков, - подсказывал Чижик.
Чижик и не заметил, как вышел на мостовую, и скалолазный его ботинок распространял бодрое цоканье. Он не заметил, как лес ушел на второй план, а слева и справа выпячивали грудь красивые витрины. Видимо он шагал внутри современного супермаркета. Он не сразу очнулся от вос-поминаний, - Вовка тогда очень смешно просил жвачки, - «ну хоть пол пачечки», - повторял он, гримасничая.
Теперь перед Чижиком мигом расстелилось целое царство жвачки, сол-датиков и тысяч других важных вещей. Между тем, он старался поймать ту зеленую световую волну, которая совсем недавно ласкала его созна-ние. Он согласился принять нагромождения цивилизации и принялся ис-кать ее в остроугольном рельефе круглосуточного супермаркета. Но тот ритмично выдавал надпись об удобном курсе валют и Чижик не мог со-средоточиться. Надпись, как шикарная улыбка была ярка и расчетлива; она пульсировала с такой силой, что Чижик невольно остановился и мысленно отдал ей должное: «Что умеет, то умеет». И все-таки память о светло-зеленой волне заставила возобновить ее поиск.
С плоской широкой крыши близлежащего склада взлетало неостывшее солнце и уносилось бомбить противоположные окна и витрины. Но те исправно отражали его удары своей непостижимой механической учти-востью. Ведь за ними, в глубине магазинов, обитало безропотное покор-ство готовых к реализации вещей. Брюки, свитера, юбки, заколки, шу-бы, туфли, сапоги штабелями и на вешалках терпеливо дожидались сво-ей очереди. Мерный стрекот кассовых аппаратов, да щелчок реле кон-диционера, иногда вырывавшиеся наружу, оповещали пространство о спокойствии и планомерности.
Чижик шагал по ровной мостовой и словно принимал парад молчаливой услужливой цивилизации, которая только с виду, разодетая в фанерных ковбоев, казалась воинственной и бесшабашной, а вблизи навивала тос-ку о зеленой волне.
Где же люди? – с надеждой озирался Чижик. Неужели какой-то добрый человек, возможно инопланетянин с облака, при помощи надежного ин-струмента отогнал лес, построил все это, наладил и улетел? Да быть может, под самым неотесанным камнем оставил записку: «Живите, люди. Не поминайте лихом»? А мне ничего не надо. Я как этот неотесанный камень готов выполнить свою работу и остаться, кем был. «Очень может быть, - размышлял Чижик. -  Но почему лишь солнце здесь хозяйничает, дубасит витрины, превращает в пыль шерсть и хлопок, обращает в тру-ху сапоги и ремни? Солнечные бомбардировщики давят плоские несо-вершенные крыши. Песок – вот какая участь ожидает этот инопланетный подарок, если его не отдать людям. - Я приведу людей! – воскликнул Чижик. – Нельзя пропасть этим залежам красивых и нужных вещей.
Белые стрелочки, нарисованные прямо на полу, не давали запутаться. Четвертый день Чижик шел по супермаркету, минуя кухни, обширные глубокие ванны на четыре персоны, фойе с приглушенным светом, гос-тиные с тихой призрачной музыкой, истекающей из-под занавесок или прямо из кресел. В таком кресле можно было бы остаться навечно. А может, и нет? Может потому этих кресел и было так много, что неисто-вая человеческая воля, подчинившись сиюминутному капризу сначала насоздавала их тут целую прорву, а потом, испугавшись царства вечно-го покоя, не стала их эксплуатировать, а бросила, и бежала. Но хорошо было то, что Чижик теперь был обут полностью.
       -Але! Але! Равнина! – вдруг послышался голос. – Вы почему пре-кратили отправки? Высылайте, высылайте немедленно. Всех подряд! Какие могут быть анкеты в таком важном деле? Аргументировано, по-настойчивей….Да пусть разнесут, в конце концов, снова отстроим.
Чижик пошел на голос и вскоре оказался в небольшой светлой комнате. Лицом к окну и спиной к Чижику, склонившись над столом, с телефон-ной трубкой стоял человек и вел беседу. Трубку он держал обеими ру-ками, словно бы она была очень тяжелой.
- Присылайте-присылайте…! – крикнул человек в последний раз, и словно бы трубка и впрямь была атлетическим снарядом, сбросил ее плечом на рычаг.
- Вы кто!? – больше не спросил, а обрадовался он, словно уже давно чувствовал появление Чижика.
- Турист.
 Чижик прошел в комнату и положил свой походный рюкзак на крутя-щееся кресло.
Человек был худ и бледен. На вид ему было лет семьдесят. Его кос-матая седая борода напоминала отдаленные спутавшиеся ветви дрему-чего леса. Да и сам он казался разбойником с большой дороги. Ведь одет он был в шубу, посреди жаркого лета. У шубы кое-где повылез синтетический мех. Он был перепоясан вездесущим ремнем монтажника. Да, в горах существовала мода на широкие ремни верхолазов-строителей. А на голове у незнакомца имелась бейсболка защитного цвета с надписью Мак Дуглас.
- Тимофей, - с жаром вытянул он худую белую руку и рванулся на встречу Чижику.
Сандалия на голой ноге на мгновение выскользнули из-под шубы и Чи-жик замер.
- А что Вас смущает, - с нечеловеческим вниманием незнакомец уже глядел в самые глаза Чижику и тряс его покорную руку, - босым ходить это знаете, полезно, - понял он смущение гостя. - Практика великой йоги показывает удивительные результаты. Нет-нет, вы не смущайтесь, совсем босым здесь ходить опасно, гора все-таки, - словно бы предвидел он следующий вопрос. - Йоги они, конечно, йогами, но для нашей местности, знаете, требуются кое-какие поправки.
- А шуба? – еле проговорил Чижик.
- Ну, шуба, знаете, вещь вообще, знаете, уникальная. – С удо-вольствием потер Тимофей руки и, наконец, отвел глаза. — Это как толстый халат в средней Азии. Да и потом морозы могут ударить. Ведь йога йогой, а богатый опыт моей жизни, молодой человек, показывает, как нужно ко всему быть готовым.  Да, мо-розы…
Тимофей запнулся, - Чижик по-прежнему смотрел на его сандалии.
- Да, нет. Валенок у меня на этот случай пока не приготовлено. Нет, - смущенно, больше себя самого, теперь разубеждал Тимо-фей. – А вот мы и посмотрим, - бодро воскликнул он, ответив самому себе и, приподняв козырек бейсболки, - каковы на самом деле йоги! Какова их практика.
- Ловко, - вставил обезоруженный аргументами Чижик и предста-вился.
Тимофей снова затряс его руку и с нечеловеческим вниманием вгляделся в глаза.
- Ведь опыт древней цивилизации Майя нам красноречиво пока-зывает…
- Минуточку, - перебил его Чижик, - я очень извиняюсь…
- Да-да, - с жаром и все тем же вниманием отозвался Тимофей.
- Наверняка вы здесь уже давно, и знаете, как много красивых и нужных вещей пропадает без дела. Честно говоря, я особенно не испытываю желания их использовать, но уверен, они могли бы пригодиться кому-то другому. Я разыскиваю людей…
Пламенная радость отразилась в глазах Тимофея. Он снова схватил ру-ку  Чижика.
- Я знал, что надежда моя не останется без внимания! – восклик-нул он. - Придет-придет ко мне хороший человек. Ученик! Ведь вся моя трагедия заключалась именно в том, что не оказалось у меня хорошего учителя. Но вас эта кара не должна постигнуть. – Он осторожно потряс Чижика за плечо своей слабой рукой.
- Я не совсем понимаю.
- Да я ведь тоже, тоже разыскиваю людей! – Воскликнул Тимофей с радостью.
Чижик потупил взгляд
- Давно? – осторожно спросил он.
- Давно. Но теперь нашел, кажется, нашел. Ведь я по профессии учитель рисования. – Тимофей взял Чижика под руку и повел по комнате. – Понимаете, всю свою жизнь я искал ту глину или тот кусок мрамора из которого получится великое вечное. Рафаэль, Микелянджело, знаете ли, в некотором смысле, тоже искали свой материал….
Он снял ремень монтажника, повесил на гвоздь и зашагал по комнате один. Раскачиваясь вперед-назад, он сделал круг. В свободной от ремня широкой шубе, он напоминал самодвижущийся колокол, который не просто может звонить, но и, перемещаясь, звонить, где нужно. - У меня была масса учеников. Одна девочка была очень способна. Очень. Мы с ней прозанимались три года. Но родители посчитали, что ей лучше за-ниматься у другого преподавателя. Еще чуть-чуть и из нее вышло бы нечто непередаваемое. Еще чуть-чуть… - он остановился перед Чижиком и пристально взглянул ему в глаза. – Эх, проклятые завистники! Это они развернули против меня травлю. Мне пришлось покинуть школу, создавать свою… но теперь я спасен, у меня есть Вы!
- Постойте-постойте, я не совсем понимаю, - Чижик отступил на несколько шагов. - Я не хочу учиться рисовать. Если популярно - я хочу сделать доброе дело людям, для этого я их и разыски-ваю, и уйти.
- Совершенно верно, и я хочу сделать доброе, - Тимофей снова направил к Чижику свои сандалии, - именно доброе. И преду-преждаю Вас, молодой человек, уйти от меня у Вас не получит-ся. Как говорится, страна должна знать своих героев.
- Погодите, мы так совсем запутаемся, - дальше была стена. – Вы – школьный  учитель рисования. Каким образом вы попали сю-да, на вершину?
- Что ж такого, - засмущался Тимофей, и на мгновение остановил-ся, - я всегда стремился к высокому.
- Нет, я не про это, - сразу же среагировал, чтобы сбить динамику наступавшего, Чижик. - Все мы иногда ставим великие цели. Я про то, как конкретно вы попали в это реальное место пустын-ного изобилия, расположенного в высокогорье? Ведь вы теперь не художник, если я не ошибаюсь? Ведь, если бы были настоя-щим художником, то сейчас бы писали пейзаж на равнине или в горах, не так уж и важно где, верно?
- Да, тысячу раз да! Я менеджер по продажам! – Тут Тимофей со-всем остановился и замер, лицо его выразило отрешенность от земных благ. Он немного постоял, развернулся и пошел в об-ратную сторону. – Сегодня я не художник, я должен искать лю-дей, чтобы совершенные по форме вещи, совершенные, прошу заметить, сработанные не на совесть, а на точность, не пропали.  – На ходу раскачивался он. - Но мне ведь не привыкать. Вечный поиск, мой друг, вечный поиск совершенной формы, в этом для художника и есть смысл существования. Так что я теперь не просто художник, а художник-менеджер. Свободный художник по продажам, если можно так выразиться.
Странно, Чижик никак не мог уловить сути рассуждений Тимофея. Он устал слушать и отключил внимание, зато теперь ему вспомнились мо-менты из собственной жизни, тронутые Тимофеем.
Форма. Чего не сделаешь ради формы? Еще на равнине, когда одного знакомого Чижика, по имени Филипп агитировали в военное училище, а он не очень хотел идти (нет, он в детстве мечтал стать летчиком, но к во-семнадцати годам что-то изменилось, и он уже сомневался), и тогда ему сказали: «Чудак, форму дадут». «Форму? Дадут…» – только подумал он, и тут же был поставлен на довольствие.
- Хотите, я покажу вам работу той девочки? – как с другой планеты прозвучал голос Тимофея.
- Извольте, - согласился Чижик, очнувшийся от размышлений.
Тимофей заботливо достал из вороха бумаг рулон и раскатал его.
На листе ватмана было контурное изображение трех солидных грибов. По всей видимости, подберезовиков. Особенность контура заключалась в том, что он был выполнен крохотными точками, словно работал меха-низм, подобный матричному принтеру.
- Ну как? Тут еще должен был стоять четвертый, но, увы, как я уже сказал, продолжить обучение нам не дали.
«Не просто точность, а точность по контуру. Что-то интересное, - поду-мал Чижик». - То есть в год по грибу? – Чижик, сидя на корточках с лю-бопытством рассматривал произведение.
- Совершенно верно.
- Лихо. Ну и терпение у девочки. Это единственная ее работа?
- Зачем вы спрашиваете? Я же сказал, обучение нам продолжить не дали. Еще чуть-чуть и она могла бы, по выбору, в точности изображать любую форму. Но вы угадали верно. Терпение ле-жит в основе моего метода. А сейчас давайте не будем терять времени. У вас его так мало осталось, а вам надо так много сде-лать. Прошу вас, присаживайтесь, мы посмотрим с вами ряд ви-деокассет. Там будут выступать наши юбиляры. Они достигли больших успехов в плане менеджмента. Своим трудом, прошу обратить внимание, только своим трудом, они создали себе огромное состояние.
Чижик вздохнул. Еще на равнине слышал он о таких людях, видел пе-чальные выступления обманутых вкладчиков с высказываниями «пока-рать», «наказать».
- Не отвлекайтесь, не отвлекайтесь,  - с нетерпением вставляя кас-сету в видеомагнитофон, видя, что Чижик о чем-то задумался, окликнул его Тимофей.
-    Турксиб возводили, Днепрогесс восстанавливали? – ехидно спросил Чижик.
- Не понял? - на лице Тимофея воссияла форма искреннего изум-ления.
- Своим трудом говорите?
- Напрасно вы сразу так воспринимаете, в штыки. Менеджмент – это труд, огромный терпеливый труд.

Как ни странно, сам Тимофей оказался достаточно нетерпеливым чело-веком. Он мог посреди занятия сбежать на кухню чего-нибудь переку-сить. И также быстро возвратиться обратно, чтобы, кусая бутерброд и собственную бороду, объяснять какие хорошие люди, эти менеджеры по продажам. Это даже не люди - это боги с небес, которые возвращают созданный работягами товар тем же работягам по довольно приемли-мым ценам. — Ну это, знаете, Марксизм, - осуждающе размахивал он бутербродом, когда Чижик пытался возражать.
Так все-таки, кто он, менеджер или художник?
И как меня вынесло на этого сумбурного деда? По наблюдению Чижика дед выполнял как минимум сразу две задачи – это привлечение людей для предложения им товаров. И второе – это поиск ученика. Он посто-янно лавировал между задачами.
А что меня занесло сюда, к нему? Любопытство и жалость к вещам, - честно ответил себе Чижик и смиренно опустил буйную голову.

Иногда Чижик смотрел на Тимофея, и его одолевала мысль, что борода у деда не настоящая. Он с трудом удерживал себя на диване, чтобы не подойти и не дернуть за нее как следует. Дед все время скакал, как ребе-нок: то подсовывал кассету с очередным юбиляром, то показывал, как ловко в детстве рисовал бычка, то, вдруг, повелевал Чижику все бросить и слушать рассказ как он мечтал купить пианино; как все откладывал с мизерной стипендии, а уже был женат. И было восьмое марта, когда он купил вполне сносный инструмент  у Мордыхая Петровича, и подарил его жене.
Чижик смотрел и слушал про далекую не всеми понятую Японию.  –  При чем здесь Япония? Но и там ведь у него будут жить одни «юбиля-ры»! Эх, схвачу за бороду, - решил Чижик и уже встал. – Нет, сразу так не могу.
- Сколько Вам лет, Тимофей? – спросил Чижик.
- Шестьдесят три, - мгновенно ответил дед и замер. В глазах его сияла неподдельная правда.
Шубы теперь на нем не было. Зато была мастеровая спецовка темно-синего цвета. В старые времена такие широко использовали для занятий запрещенным «подвальным» каратэ. Из нагрудного кармана куртки торчали остро отточенный карандаш и линейка. Босые ступни, как пока-залось Чижику, который уже третий день был знаком с учителем Тимо-феем, обрамляли сандалии. Да, учитель Тимофей, - именно так он про-сил себя называть. Единственно, что было несменяемо в облике учителя, - это бейсболка Мак Дуглас, которая увенчивала ту же седую длинново-лосую голову. «Это подарок нашего юбиляра, - бывшего летчика-испытателя», - то и дело  пояснял он.
Какие наивные глаза вставали перед Чижиком! Бог их знает, неужто они готовы поверить любому, кто спросит едва убедительным голосом: ка-кого года рождения, семейное положение, образование…. И рука, по-мимо воли, уже лезет за паспортом, чтобы показать, что женат, женат ведь! Имеет двоих детей, все путем, образование высшее, прописка как положено, только возьмите, возьмите же в дело. А там прорвемся! Жену напрягу, дети помогут, уже немаленькие.
Чижик сел.
А ведь жалко. Чего ради старается? Дети выросли, жена устала от фоку-сов.
Не повезло, не поняли в школе. Художественные работы не признаны. Да и бог бы с ними… Но ведь много же человеку и не надо. Он же не просит много, - коттедж, личные музеи. Всего лишь и нужна-то малень-кая литера в правом нижнем углу, всего лишь ТЗ (Тимофей Заплутыкин) и все. Да еще ученик на старости лет, как в книге про Вероккио. И все. Нет, вранье! Все вранье. – Чижику стало стыдно, что допустил такие мысли в отношении Тимофея. Да ведь он тоже такой, Чижик, куда его все несет?  Да и что он может знать об этом пожилом человеке?
 И все-таки в любом случае надо уходить. Сыт по горло будущей сума-сшедшей зарплатой, плевал на будущее достойное положение в обще-стве. Надо уходить. Людей мы с ним не найдем. Уходить и уносить по-следнюю банку тушенки, которую еще не успел отдать за третий день обучения художеству и менеджменту одновременно.
Выложив эту последнюю банку, Чижик забросил свой пустой рюкзак за спину, и в раздумье опустился на диван учителя Тимофея.
И все-таки у Тимофея Чижик прозанимался три года. Не все ладилось, но постепенно он начал справляться с методом учителя и на гриб сред-них размеров у него уходила всего неделя. Тимофей радовался. Чижик полностью оправдал его надежды. На днях он признал, что из ученика Чижик превратился в мастера и оставаться на этой высоте ему больше нет смысла. Он должен нести их общий метод людям, раз те сами к ним идти не хотят. Увы, Тимофею так и не удалось завлечь к себе людей. Так никто и не клюнул на красивые вещи. И теперь Тимофей слезно расста-вался с Чижиком, который попал к нему, как известно, не из-за какой-нибудь личной корысти, а «из жалости за вещи перед человечеством», - так говорил он сам. Тимофей воспрял духом, у него была масса творче-ских планов. У него горели глаза!
«Пожалел вещи, пожалел Тимофея, не пожалел времени и обрел метод, - с улыбкой рассуждал Чижик. – Хитрец, хитрец Тимофей, вот ведь чем людей завлекает. Ведь посадят, как пить дать посадят, за сектантство. А вообще дедушка молодцом. Человеком! Жизнь прожита не зря. И ведь я, его ученик, теперь с ним за одно. Нет, но неужели времени не жалко? Три года! А, Чижик?»
 
 Раннее утро розовым светом облизывало камни мостовой. У него опять было лишь высокое чистое небо, дорога, и такое простое, до непонятно-сти, желание идти. Бог с ними с красивыми вещами, пусть висят себе на вешалках, ждут своей очереди. Найдется добрый человек, применит. А он пойдет дальше.
Только где она гора-то?
 Где?
- Сто-ой! - донесся до Чижика вроде бы человеческий голос.
 Старик, едва накинув спецовку, в одном сандалии, подняв слабую руку, стоял, опершись на блестящую дверь супермаркета. Чижик не мог не вернуться.
 Тимофей смотрел на него все теми же преданными глазами. Он метнул-ся в магазин, обул вторую сандалию и вынес ворох разного трепья.
- Возьмите, в дар, - с жаром проговорил он. – Возьмите-возьмите. А школу мы еще создадим. Мы будем сумасшедшими миллио-нерами. Мы будем….
- Тьфу ты….

Чижик шел, поднимаясь на носках, но ничего не мог увидеть, кроме нефтяных вышек, да молчаливых брошенных телебашен. Гора исчезла. Кругом простиралась равнина. Скучная, полная кубических нагромож-дений предназначенных для жизни. Кое-где куб пытался вытянуться и стать параллелепипедом, но палящее марево атмосферы делало его та-ким же серым и одинаковым. Куб – совершенная форма этой местности! Где у него верх, где низ? И ведь устойчив! А если придет какой бога-тырь и свалит, потратив уйму средств, он только скажет нормальным, даже сверхнормальным, человеческим голосом:
-   Ну и что? Мне и так не плохо. И кто вам сказал, что я лежу? Что меня свалили? Пойди разбери, где у меня верх, где низ! Да, я трачу все свои силы на поддержание внешней беспроигрышной формы, делая пласти-ческие операции, занимаясь в тренажерном зале, одеваясь по примеру самых передовых умов цивилизации. Чтобы не дай бог, ни заподозрили, что не уверен в себе, что плохо выгляжу в этом мире. Сталкивайте сколько угодно, катайте по всему полю, а лишь бы деньги платили. А с виду я не зыблем. Кто скажет, что я поле перекатное? Профессионал! И ведь это тоже работа – не рассыпаться, когда свалят. 
Ну и где все эти поборники красивой формы? Уф. Дышать тяжело. Вы-сокогорье.
Лишь однажды, на востоке мелькнуло видение чего-то серого, и боль-шого как слон. Как Аю Даг в Крыму. Чижик пошел на восток и через некоторое время уперся в  очередной шлагбаум.
Молодой охранник зевал. У Чижика была справка, выданная ему при входе в лес. За шлагбаумом возвышалась гора. Чижик только теперь ее разглядел.  Она была стройна. Чижик даже назвал бы ее излишне краси-вой. На ней почти отсутствовала растительность. Он пробежал по ней глазами, и у него застучало сердце. Оно вспомнило тот непередаваемый праздник подъема, где ежеминутное напряжение моментально оплачива-ется радостью нового открытия.
- Выпустить из леса не могу, - вернул документ охранник.
- Почему?
- У вас только на вход.
Чижик почесал макушку. Денег у него не было. Зато рюкзак был набит вещами. Чулки, свитера, брюки, пачка тюбиков после бритья, все, разом вывалилось под шлагбаум. Чижик был похож на молодого индейца, увидавшего давно необходимый ему Винчестер и теперь не стоявшего за ценой.
Охранник скривил физиономию и почесывал щеку. На лицо выходил подкуп. По инструкции верное увольнение. Верный открытый подкуп. Ни рубль-два - по уму, тайком, а наглый, словно вызов, - вот, смотри общественность. А ведь он для того и поставлен возле этого шлагбаума, чтобы пресекать всякую контрабанду. Он – Гаврилов Ю.П., для того и поставлен, чтобы охранять этот мир человеческого изобилия от расхи-щения.
Охранник перевел дух и почесал другую щеку. А если рассудить иначе? Не будь таких людей как он – Гаврилов Ю.П., как бы остальной мир узнал, что где-то за синими горами существует мир благоденствия и всеобщего достатка? Как узнают? Ведь давно уже нужно привлечь лю-дей? Все же разбежались. Где они? Их нету. Эй! Але-о! И чего бегут, почесал он макушку? Надо пропускать. Хочешь – ни хочешь, а пропус-кать надо. Ты как хочешь про меня думай. Начальник, хоть и хмурится за непорядок, а сам знает, что пропускать надо. Это он только нам ниче-го не говорит, а самому уже давно пришло поручение (совершенно сек-ретно), чтобы пропускал и как можно чаще. Не дело это, чтоб барахло пропадало. Столько барахла понаделали. Нет, не может оно пропасть. Не-а, никак не может. Сам посуди.
Охранник закусил губу и кивнул Чижику. Чижик расценил кивок, как то, что поднимать шлагбаум охраннику лень, но пропустить он его все же согласен. Чижик тоже кивнул и полез через полосатую перекладину.
- Не-не-не, - охранник закачал головой. – Сначала собери вещич-ки, здесь они мне не нужны. Собираем, значит, и уносим с со-бой.
Странный народ охранники, они никогда не говорят по-человечески, они думают, что их должны понимать с полуслова, с полу жеста. Куда уносим-то? Чижик собрал вещи.
- Вот, другое дело, - одобрил охранник и поднял шлагбаум.
- А зачем вы гору охраняете? — спросил Чижик, видимо он хотел понять, все-таки, что за люди охранники, и задал вопрос не из любопытства, а для знакомства.
- А зачем она нужна-то?
Перед Чижиком снова простиралась свобода в виде новой огромной блестящей горы. Она походила на отдыхающего кита.  Все нутро Чижи-ка так и потянулось к ней на встречу.  Он тут же забыл, как когда-то, с наслаждением входил в долгожданный лес.  Он и не заметил, как ступил на первые камни, и руки расправились, словно крылья.
Гора приняла его дружелюбно. Поверхность ее оказалась теплой, а по-рода уступчивой, не состоящая из уступов, а скорее из какой-то гутта-перчевой глины, которая проминалась под ботинками Чижика. И Чижик довольно легко вставлял в нее свои ботинки и поднимался. Следы его сразу же затягивались первозданной ровненькой гладью. Так, подняв-шись метров на десять, он задумался о том, не скатится ли вниз при ма-лейшем ветре. Ведь и ухватится не за что будет. Весь пройденный его путь лоснился как гигантское женское бедро. Он решил провести экспе-римент.
Что есть силы, он вставил башмак в тело горы. Нога ушла внутрь по са-мый пах.
- Ого!
Он с трудом вытащил ногу. Перед ним зияло продолговатое черное от-верстие. Взлохмаченные края отверстия напоминали прорванный кар-тон. Чижику стало страшно. Конечно, десять метров ни такая уж высота для альпиниста, но находиться на картонной горе ему не очень хоте-лось. Из дыры веяло холодом и плесенью, несвежими овощами. Он осторожно стал перемещаться правее. И тут оторвался продавленный Чижиком, но еще висевший, картонный клочок. Из отверстия раздалось хлопанье крыльев. Жуть. Чижик обернулся, он взглянул на небольшую фигурку охранника, на шлагбаум. Ему захотелось назад.
- Эй, але! – вдруг раздалось из отверстия. – Опухли совсем?
Чижик обмер.
- Эй, чего молчишь? Совсем опухли, спрашиваю, - раздалось вторично именно из отверстия.
- Нет, не опухли, - негромко ответил в отверстие Чижик.
- Тогда давай денег! Денег! – завибрировало эхо.
- А вы кто? — осторожно спросил альпинист.
- Неважно. Важно, что ты дырявить будешь, а мы за тобой заде-лывай!? – Вроде как спросили, а вроде как обвинили из отвер-стия. И волны вибрации пошли по горной поверхности.
 Логика в заявлении была. И Чижик снова обернулся к охраннику в надежде занять некоторые средства. Но тот внимательно разглядывал небо. Казалось, о Чижике он забыл сразу, как только тот оказался за шлагбаумом.
- Дайте мне материал, я заделаю, - робко предложил в отверстие Чижик.
- Мы сами заделаем. Дай денег!!!
Чижик осторожно начал искать спуск.
- Куда полез!? Кто заделывать будет!!?
Чижик вспомнил про рюкзак.
- Может возьмете вещами? Есть хорошие свитера, брюки, вели-колепный крем после бритья. Целая пачка.
- Ха-ха-ха! У нас такого барахла завались.
- Что же вам надо?
- Мартини!!!
Гора затряслась. Чижик закачался, как на батуте. Вот сейчас это папье-маше не выдержит, и он провалится в орущую черную глотку, прямо в огромный ящик несвежих овощей, туда, где не признают ничего, кроме денег и Мартини. Он ухватился за красивую гладкую поверхность. Чи-жик ощутил, как под его ладонями гора стала влажной, словно бы она вспотела. «Елки зеленые!» – возмутился он, и тут же обрадовался тому, что сейчас благополучно заскользит вниз. Как вдруг страховочный крюк вывалился из кармана и провалился в дыру. Сказать честно, крю-ка было жаль. Чижик вгляделся в темноту.
Присмотревшись, он увидел четыре сидячие фигуры, которые расписы-вали пульку и пили пиво. Он покрепче ухватился за самую кромку влажного отверстия и крикнул:
- Эй, вы не видели мой крюк?
- Чтоб повеситься?
Гора расхохоталось, и затряслась.
- Какого черта вы там делаете? – зло заорал Чижик, чтобы сбить ее адский кураж.
- Видал, Жора, какого черта мы здесь все делаем? – проговорила пасть.   
- Товарищи! Пощадите, нет у меня денег.
- Тогда закрой рот! – обезумевшим хором вырвалось из чрева.
Чижик попытался стянуть увлажненное, ставшее эластичным, отверстие руками, но не смог.
-    Эй, вы! – снова заорал он. И теперь гора задрожала именно от силы его крика.
Детонация дошла до самого низа, отразилась от чего-то упругого и по-шла вверх. Чижик едва успел пригнуть голову, как два могучих невиди-мых крыла вырвались наружу. Они захлопали совсем перед носом Чи-жика и создали ощутимое разряжение в близи отверстия. Чижику стало страшно, его затягивала в отверстие и хлестала по щекам невидимая си-ла. Он невольно поднял руки, чтобы защититься от крыльев, и тут хит-рая гора невообразимо расширила пасть и поглотила его.
Чижик не падал. Он медленно опускался, словно погружался в трясину. Отовсюду слышались причмокивания, словно гора смаковала свою до-бычу. Как ни странно, дышать тяжелее не становилось, скорее безраз-личнее. С каждым новым метром падения ощущалась эта безрадост-ность дыхания. Видимо здесь меньше озона, - тупо соображал Чижик, встретив, наконец, твердую почву.
Темнота и липкий сладковатый воздух, в который словно подбавили Мартини, главенствовали в этом мире. Только японский фонарь, лежа-щий на столе, за которым сидели картежники, тускло подсвечивал их со-средоточенные лица. Да чинарики красными угольками прижигали эту непроходимую сладковатую темень.
Стол, как и предполагал Чижик, был сколочен из обычной овощной та-ры. По нему кое-где еще змеилась металлическая лента, переломленная в трех местах, но не сдавшаяся и не оставившая в покое своих несчаст-ных досок. Те тускло белели острыми концами и напоминали обглодан-ные кости благородных рыцарей.
Сидением картежникам служил таз и что-то другое, что Чижику не уда-лось разглядеть.
Игроки делали вид, что очень сосредоточены. Их совершенно не волно-вало, что к ним попал новенький. Они знали, что, как покончат с игрой, так сразу примутся за него.
Им было примерно по сорок. Опухшие, лоснящиеся, словно из желтого воска, лица с дружным молчанием несли достоинство и честь. Резкие, хорошо взвешенные картежные шлепки заставляли Чижика вздрагивать. Ему казалось, что играют искусно созданные механизмы. 
- Елки зеленые, - прошептал Чижик, - да это же Витька.
Самый крайний ближний к нему был его старый знакомый, с которым в классе шестом или пятым они хотели стать гребцами спортивного обще-ства ни то «Динамо», ни то «Водника».
Не злой, физически сильный Витька обещал вырасти в хорошего спортсмена. Что с того, что шапку он носил лишь для красоты, на самом затылке. Что с того? Тренер видел в нем рекордсмена.
Витька, надо же. Совсем не узнать. Мягкие ткани лица порыхлели. Мо-жет это не Витька?
- Я позволю себе попросить еще раз, - неожиданно задрожал го-лос из темноты слева.
Чижик вздрогнул. Думая о Витьке, он не заметил, как самый дальний от него картежник поднялся и проскользнул к нему.
- Я позволю себе….
 Чижик обернулся и вгляделся. «Ба-а, да это же Хомяк». И тоже старый знакомый. Сильные руки, большие кулаки. - Дима, - точно, Чижик тогда назвал его по имени, и он как-то сразу отозвался. Поделился, что хочет пойти на соседского дога с голыми руками. Он был совсем не злой, и доверчивый. Он очень доверял своим большим кулакам.
- Сейчас трудное время, - комканой скороговоркой заговорил Хомяк, словно хотел не заострять на себе внимание.
Видно было, что узнал он Чижика.
- Ушла жена, я в запое, дай руб-бль. – Тряслось сладковатое про-странство.
Чижик не полез в карман, он был уверен, что денег у него нет. Но чтобы не обижать Хомяка прямым отказом, он отошел, чтобы снять рюкзак и на всякий случай поискать в нем. Хомяк стоял не двинувшись. «Гордый, он еще и не возьмет, коли, не так дашь, подумалось Чижику».
- Я найду в себе силы. Я изменю жиз.., ход событий, - проскрипел как старый дуб Дима.
Свет наверху совсем стал тусклым. Видимо гора, заглотив Чижика, те-перь решила подремать, и смежило отверстие.
- Я ей верил. Все для нее, - жалобно взвыл просивший к похотли-вой сузившейся дыре, и воззвание это тут же гасло в тлетворной слизи.
Чудо! Чижик нашел рубль. На самом дне рюкзака.
- На, вот, - сразу же протянул он его в темноту и тут же опомнил-ся. Он поднялся, подошел к Хомяку и вложил его в большую теплую ладонь.
Хомяк тут же поставил его на кон, и «просадил».
Третьего картежника Чижик вспомнил тоже. Как раз сейчас он забирал банк. Его лукавая улыбка по-прежнему представляла его лицо. Этаким флажок корабля была его улыбка. Это он был главным хулиганом шко-лы в своем возрасте и ниже. Отбирал деньги у младших и был счастлив тем, что учителя с болью за его судьбу постоянно заполняют педсоветы разговорами о его персоне. Слухами и небылицами возводилась его картонная гора. Он ей гордился. Она возвышалась, и многие боялись к ней подойти. - Зачем нам эта гора? – рассуждали люди. – Мы обойдем.
И четвертого он вспомнил. Сашка, как он-то здесь очутился? Вроде как у всех: отслужил, женился. Дочка. То же добрый. Слетел с работы, жена ушла, пришел к «этому» за помощью. Утешил.
- Не в падлу! – взывал Сашка с той стороны столика, не желая сделать и шага.
Господи! Да у него же шланг прямо из самой печени, не дает ему дви-нуться.
И у всех шланги? Только они не показывают виду? Потому что игроки?
- Не в падлу?! – громыхнуло так, что у Чижика заложило уши.
- На! – неожиданно резануло пространство, и послышался гро-хот.
- Ты меня за лоха считаешь!? Ты смятую пробку на кон поста-вил?
Что-то опять грохнуло, покатилось, раздался треск рвущейся материи. Матерные ругательства, глухие удары посыпались как картофель в кар-тофелечистку. И машина заработала, стремительно перемешивая звуки. Чижик отошел к стене. К холодной мягкой стене, которая, как живая, плавно колебалась.
Уплотненный сладковатый воздух, заключенный в горе, стал упругим мячом и метался между стенками.  Его пинали с силой, с ожесточением, этот невидимый воздух. То, что рвалась человеческая плоть, ничего не значило,
били воздух, его хотели убить или хотя бы наказать за то, что он такой сладкий и обманчивый.
И вдруг Чижик почувствовал, что стена заерзала. Она несколько раз ритмично уплотнилась и растянулась, словно выходила из спячки. Она прыжком спрыгнула с кровати, надела шлепанцы и пошла в ванную.
- Н-н-а! – то и дело ухала машина, словно от старой, долго ко-пившейся усталости.
- М - мм! – завывала она, словно потрепанная обмотка ее статора, дымившаяся ни раз, снова не могла вынести хлынувших в нее бешеных токов.
Из-за чего они дерутся? Из-за какой-то пробки! Пусть даже из-за рубля. Нет, они дерутся за честь. За честь, которую, как известно, искупают кровью. Где набраться крови, чтобы искупить всеобщую честь? Да и честь ли это? Может это больное самолюбие? В оголтелом вихре они молотят друг другу морды, раскручивая все более маховик машины, словно пытаются пересилить время и повернуть его вспять. Назад, туда, где совершены роковые ошибки, туда, где отходит последний вагон, а человек курит и думает, что еще успеет прыгнуть на последнюю сту-пеньку. Как много умчалось времени, как мало осталось крови.
Но ведь не нужно больше крови. Приходил уже Спаситель и сказал, что тем, кто поверит в него и раскается, тем все простится.
- Ищи дурака! – ревет раскрученная машина человеческих стра-стей и тугой картофель «шарашит» во что попало.
Еще не поздно.
- Ищи дурака! –  ревет она с удовольствием и упивается роковы-ми токами.
Не поздно.
- Ищи дурака, - взвывает она, и мужчины и женщины выливают друг из друга последнюю кровь.
Не нужно.
- Откуда слизь малодушия? – останавливается она, сплевывает и устремляется дальше.
И вдруг она начинает трястись и захлебываться. Побочное, противобор-ствующее электромагнитное поле, о котором твердят еще в школе, сво-дит ее в судороге.
- Ребята, остановитесь. Это моя пробка, - будто опомнился Чи-жик, - это я перепутал, перестаньте драться.
Чижик сам себя не слышит. Он боится машины. Он у стены. Видимо, он чувствует ее хищную коварную сущность.
Машина с трудом, но успокаивается. Не слышно озлобленных выкри-ков, глухих ударов. Наконец она останавливается, чтобы остудить де-формированные тела своих сборочных единиц.
- Какой чистенький, - наконец раздается из темноты. – Прямо и не знаешь, с какой стороны его портить.
В восемь прищуренных глаз Чижика разглядывает остывающая маши-на. Она его оценивает, словно принимает за металлическую болванку. Сейчас она приноровится, потом установит себе в зубы и начнет обтачи-вать. Не спеша, с чувством, с толком. По зубам, по зубам…. Ведь на ли-цо подлог. Грязный, плохо пахнущий, он даже грязней, чем она, потому что она немного умылась. А он свежий, он его только сейчас совершил. Да сам же и признался, чудно….
- Так что же из него будем делать? – раздается задумчиво.
Ехидные хохотки прыгают как бесенятки.
- Ребята, я честное слово не знал, что это пробка.
- Ребята…, честное слово, - ворчит машина. – Как пионер. А зна-ешь ли ты, пионер, как Алеша Птицын вырабатывал характер?
Чижик молчит, он пытается взять в толк.
- Ребята, да ведь вы меня должны помнить. Мы же учились с вами в одной школе, жили в соседних дворах.
«А ведь, правда, - осекся Чижик, - почему они должны меня помнить? Ведь я для них ничего не сделал. Ничего, ни плохого, ни хорошего. Ме-ня интересовала абстрактная вершина, когда Витька перестал ходить на тренировки или когда Хомяк начал пить. Но, Хомяк, ты же помнишь, я дал тебе денег, когда у тебя умер отец? Или об этом не стоит?».
- Мы тебя не помним, - как приговор, громко раздалось из темно-ты.
Чижик оглох. Теперь, когда кругом стояли густые сумерки и он ничего не видел, он потерял и слух. Пространство навалилось на него всей тем-ной непроницаемой грудой, и он чувствовал полное одиночество. Вот он пик его восхождения. Только в голове чуть подрагивают неразбор-чивые мысли.
«Что же? Неужели я зря мерз на 4.500, чиркая последней спичкой, когда в мозгу рождались адские картины, и я пытался раскрутить их в обрат-ную сторону? Неужели напрасно я пытался разбавить их лесными озе-рами и пеньем птиц, которые изображал углем прямо на скале, за не-имением холста; или едва пойманную музыку свежего ветра я хотел вне-сти в свой стих, чтобы вы когда-нибудь ее услыхали? Вы же ничего не слышите, и не видите в своем пьяном «братстве». Вы, вырвавшиеся на волю, чтобы, видите ли, «развеется», сами порой, усаживаетесь в банку «Джина с тоником», чтобы ничего не видеть и не слышать. И откуда же вам знать какое оно, это зовущее, отвергнутое, брошенное вами про-странство…
        - Кто это щебечет? Это все тот юннат? Эй, скажите там, кто побли-же, что мы тут видим иногда такое, что ему и не снилось.
- Иди сюда, - простонала живая горячая плоть из-за столика. И плотный воздух в последний раз, оглушив Чижика, врезался в стенку горы, чтобы передать ей всю свою боль.
- Ах, - раздался стон из ниоткуда.
- Иди сюда, - вновь простонали из-за столика.
Чижик почувствовал, как плотная сладковатая пелена подступает к са-мому горлу.
- Нет, не вам меня судить, - проговорил Чижик, жарким дыханием сбив сладковатую тину. – У меня своя правда, и судья свой.
О чудо, мгновенно пелена рассеялась и тяжесть спала.
- Не троньте его! – неожиданно, совсем рядом прозвучал женский хрипловатый голос.
Чижик обернулся. В метре от него, у стены стояла женщина. Как она сюда попала, Чижик понять не мог, - его внимание было приковано к столику. На женщине был шелковый халат. У нее были черные вьющие-ся волосы. Ее бледное круглое лицо, словно кусочек льда, как нельзя кстати, появилось в теплом сладковатом коктейле. Глаза мерцали, слов-но бы из них исходил холод. Под ними лежали застывшие впадинки те-ней.
- Простите их, пожалуйста. Они совсем одичали и забыли, как нужно обходиться с гостями. Я вас приветствую в нашем скром-ном жи..  коридоре, - объявила Чижику женщина.
- До чего вы довели свое помещение! – обратилась она к бедола-гам. – Почему я должна каждый раз вас контролировать?
- Но, Людочка, - растерянно прозвучал голос Хомяка.
- Сколько можно повторять, здесь нет Людочки! – истерично ударил голос металлическими нотами. - Людочки на базаре се-мечками торгуют. Есть Людмила Герольдовна, пора бы запом-нить. Я вернусь через час. Ясно вам? И чтобы здесь был поря-док. Ричард за старшего. Всем ясно? Проследить, чтобы ввер-нули лампу.
Короткие фразы, словно рвали плоть спертого пространства.
-  Пойдемте, пожалуйста, со мной, - обратилась женщина к Чижику, как можно мягче и взяла его под локоть.
Они вошли прямо в стену и почти сразу оказались в просторной ярко освещенной комнате. Огромная хрустальная люстра, словно солнце освещала настенные и напольные ковры, головы мраморных богов и богинь, высокие вазы полные цветов и огромных размеров кровать под шатром из белых тюлевых занавесок.   
Женщина села на край кровати, достала из-под халата красивую ногу и, положив ее на другую, оставшуюся под халатом, оперлась на выстав-ленные назад руки.
- Который час? - спросила она усталым, но обворожительным го-лосом.
Чижик полез в рюкзак, потому что часов у него не было, и сколько вре-мени он не знал, но, также как и Хомяка, сразу обижать незнакомку ему не хотелось. Пока он перебирал свой рюкзак в поиске часов, женщина взяла с изящного столика длинный черный мундштук, и вставила сига-рету. Оголенная нога, лицо и шея, подобно мраморным, слепили глаза, и Чижик, пришедший из темноты, смешно щурился и никак не мог найти ответа в своем рюкзаке.
- Да оставьте вы свой рюкзак, - едва слышно, словно из другого мира, донеслось до Чижика.
- Какой смешной, - прозвучало в самой голове Чижика. – Сегодня меня зовут Элга.
 Он уже не держал рюкзак. Против собственной воли он приближался к женщине. Она втягивала сигаретный дым так, что Чижику казалось в нее входит все окружающее пространство и сейчас войдет он сам. На секун-ду она замерла, и глаза ее выразили безразличие к этому миру. На са-мом деле она прекрасно видела Чижика, она осматривала его со всех сторон. И вот она выдохнула огромный клуб сизого сладковатого дыма прямо в лицо Чижику. Он остановился и выронил рюкзак, оказывается, он был у него в руках. Теперь она снова втягивала дым, и Чижик тянул-ся к ее мерцающим глазам. Вот она снова остановила вдох, и Чижик по-чувствовал, что он тоже остановился и раскачивается на краю пропасти. Сейчас она выпустит дым, и он провалится в этот черный, обрамленный красной помадой, дымящийся рот. Зрачки ее сузились до крохотных черных отверстий, через которые незаметно уже просачивалась часть Чижика. Он покачивался. Он чувствовал блаженство. Незаметно его по-кидало напряжение восхождения и его было совсем не жаль. Чижик даже хотел провалиться.
К белой ноге неожиданно присоединилась белая грудь. Она была круп-на и мраморна, она выпала сама собой из халата и тут же, почти присо-единилась к близлежащей ноге. Но мрамор был мягкий. Он ежесекундно трансформировался, - подрагивал и набухал. Или это подрагивало со-знание Чижика? Казалась грудь сейчас, как следует, набухнет и сосколь-знет по ноге на пол. А на ее месте станет набухать другая, а потом тре-тья. Она разбухала по мере того, как светлые водянистые глаза через свои крохотные отверстия впивали Чижика и дымилась черная вулкани-ческая воронка.



Чижик обнаружил себя на полу подземелья, того самого, где стоял кар-точный стол и сидели его старые знакомые. Он чувствовал в себе силь-ную слабость. Даже привстав на локте, он определил свое, некогда натренированное тело безвольным мешком земли и соломы.   
- Очухался, юннат, - прошипели из-за столика.
- А ну ка иди, спроси, не будет ли у него еще одной пробки.
- Ха-ха-ха.
- Откуда, Жора, посмотри, он пуст как его рюкзак, какие у него могут быть пробки?
- Ха-ха-ха-ха, - тряслась темнота.
На кону лежали вещи из рюкзака Чижика.
Чижик проваливался в небытие. Он падал и падал, и как ни странно, мысли не оставляли его и в этом незавидном положении. Но почему, ду-мал он, почему при первой встрече тебя иногда стремятся измерить с точки зрения принадлежности, как болванку? Почему не скажут: При-вет, как дела? А молча ощупывают и про себя повторяют: А, кто ты та-кой-то? И что ты можешь нам дать? - Да никто, ближний я ваш, даже ес-ли у меня ничего нет, даже рюкзака с вещами. Еще вчера я был полон сил, но их забрала красивая женщина. Наверное, они были ей необхо-димы. Откуда у вас эти дурацкие шланги? Может через них в ваши го-ловы поступает та бурлящая и гогочущая сила, которая дает вам смысл существования? А может, по этим шлангам уходят в неведомый мир ва-ши вчерашние чаяния и желания? Может они уходят в ту красивую женщину? А через нее еще куда-то? Наверно вы сами согласились на та-кой расклад. Что ж. Но есть небо, ребята. Оно не картонное, оно насто-ящее и очень красивое, оно даст много сил.
- Юннат в бреду.
Вот молодец дедушка. Теперь он знает, что жизнь прожил не зря. Метод свой придумывал, а теперь мне передал. Умереть он может спокойно. А я уж отнесу его людям. Не может он не пригодиться, его метод. Должен. Жил же человек, мучался, не зря ведь он его придумывал. А я, может, чего и не понимаю, пока, но он же мудрый Тимофей Иваныч, ибо он жизнь человеческую прожил.
- Дурак твой Тимофей, - раздался резкий голос. -  Клоун. Как в цирке, все крохотные точки различает. А для чего? А чтоб про-дать их повыгодней. А станут они не выгодны, он руками заше-велит, ушами замахает. А руками, а ногами можешь? Могу, - кривлялся голос. - А ушами? И ушами могу. Все могу, чего пристали? Бабки платите. Понял, кто твой Тимофей? Бабки пра-вят миром. Бабки, а не дедки.
Чижик очнулся и понял, что с ним разговаривает тот картежник, кото-рого Элга назвала Ричардом, а друзья Жорой и которого он помнил со школы, как главного хулигана.
- Да ты не переживай, юннат, присаживайся, может тебе повезет, станешь богат. Построишь дом своему Тимофею.
- Ему дом не нужен, - с трудом проговорил Чижик, и почувство-вал, что голос его изменился и стал похож на дребезжащую расщепленную доску. - Он живет в огромном супермаркете. И вещей у него навалом и даже Джакузи навалом. И кетчупов с ветчиной в последнее время много подвозить стали.
- Тогда…- Ричард хитро прищурился, словно решил сменить агрессивную наступательную тактику разговора. Он секунду выждал, легко размахнулся, да и послал свою даму крестей по кругу. – Его надо было к нам завлечь. Я знаю, чего ему не хва-тает.
- Людмилы этой твоей Герольдовны? – страстно выпалил Чижик дребезжащим голосом. - Или Аскольдовны, что ли?
- А ты не коверкай. – Спокойно, не отрывая глаз от стола, произ-нес Ричард. - Сам в дерьме, а хочешь героем казаться? Людмила свои дела знает и дедами не занимается. Не интересуют они их. Для твоего деда у меня есть штука похитрее.
«Бац», — это Ричард опустил потную ладонь и забрал проворную, уве-ренную в себе крестовую даму. Она собрала хороший урожай из десят-ки, валета и короля.
- Вот так, мой друг. Кстати, - оживился Ричард, - друг наш, - обернулся он к Чижику, - может и тебе сгодится эта пустякови-на?
«Ничего мне от вас не пригодится», хотел сказать Чижик, но одумался. Ведь сам недавно рассуждал о ближних и дальних, и уж, коль хочешь, чтоб тебя принимали как ближнего, сам должен проникнутся делами и предложениями других. 
- Ну и что это за пустяковина?
Ричард спокойно отложил карты и просунул руку под стол. Можно ска-зать из-под овощных ящиков он вытащил настоящий эстрадный микро-фон с этикеткой Филипс, который сразу же заблестел приглушенным блеском.
Ричард поднес его к губам и произнес:
- Раз, два.
Через мгновение гигантское эхо горы усилило эти два ничего не знача-щих слова. От неожиданности Чижик смешно поежился.
 Хомяк и Витька засмеялись. Но их богатырский смех остался не уси-ленным и Чижик даже не обратил на него внимания.
- Чижик знаменит. Он нормальный пацан. Любите его. Он досто-ин, – тихо и весомо сказал Ричард.
Через мгновение гора задрожала от грома аплодисментов и комплимен-тов. «Он достоин», «Он достоин», «Чижик», «Чижик», - подобострастно повторяло на распев самодельное картонное пространство. Вот тебе и «раз, два».
- Он великий путешественник, - шептал Ричард.
«Да, да, он путешественник» - оглушало Чижика сумасшедшее эхо, и подбородок Чижика дрогнул. «Вот оно, наступило, - мелькнуло в голо-ве Чижика, - не зря шел, мерз на 4.500, все-таки чего-то добился».
«Герой, путешественник» - разносилось по всей округе и картонные сте-ны, словно крылья, словно большие чуткие ладони, смыкались и размы-кались.
Приятно, приятно, елки зеленые. И все ведь правильно. Что, не путеше-ствовал?  - Путешествовал. Что не мерз? - Так мерз ведь! Заслужил, за-служил, Чижик. Бери свою долю славы и набивай свой пустой рюкзак. Знаменит! А, почему? А потому что любил людей. А почему? А потому, что, не сворачивая, шел к цели. А потому что хороший парень. Это всем видно, даже Ричарду бросилось в глаза.  Даже он, отнимавший деньги у малышей, и то не мог не отметить, что Чижик хороший парень. А рассу-дить, - ведь Ричард ни так уж и плох, он деньги-то отнимал у самых за-житочных, которые сами делится не хотели. Молодец, Ричард. Ричард 3-й, да и только.
- Люди, любите Чижика, потому что и он вас любит, - нашептывал в микрофон Ричард, и гора, словно радиостанция «Голос Наро-да» разносила это шептание куда подальше.
Да, в сущности, Ричард прав. Я люблю людей, иногда мне даже кажется, я в них души не чаю. Встречались, правда, они мне на горе редко, но за-то уж как встретятся, так сразу же я их и люблю. Черт возьми, какая че-пуха, - ужаснулся Чижик.
- Любите, люди, Чижика, - шептал Ричард, - за то, что он любит хорошего деда. Дед, ты меня слышишь? Чижик у тебя отзани-мался три года. Он потратил на тебя целых три года, часть сво-ей жизни, можно сказать. За просто так. А ты хотел превратить его сначала в микроскоп, а потом в фотоаппарат, чтобы он стал Великим художником-миллионером. Ты меня слышишь, деда? Нашего доброго Чижика, в подобие микроскопа! А! Каково! Как ту слабенькую девочку. А ведь он тебя любит? Он тебе за так, отдал три года. Чудак Чижик. А любишь ли ты его, деда? Ты его любишь, как средство передачи своего странного метода в окружающий, странный для тебя мир, чтобы этот мир, вдруг, понял, что ты хоть и странный, но Великий дед.
- Э, Ричард, кончай! – воскликнул Чижик. – Не так все было.
- Да так, Чижик. Глупый Чижик.
- Нет, Ричард, ты не прав. Пусть дед чудаковат. Пусть у него странный метод. Но при всех своих корыстных заблуждениях, он его смастерил бескорыстно. А что есть у тебя, Ричард, кроме твоих зловредных высказываний?
- Ха, неизвестно, как еще его метод ляжет на глаза окружающих, - не унимался Ричард. - В прямом и переносном смысле, не из-вестно. Люди поломают глаза на его методе. Это будет куда ху-же газовой атаки. Хуже изобретения огнемета. Люди будут смотреть на картины, созданные по его методу и будут силиться найти прекрасное. И не смогут. Черный квадрат, замкнутый круг…. Этот его метод - это «тень на плетень», это дань не из-вестно чему, в корыстных или бескорыстных целях, фиг его зна-ет…..
- Ничего подобного, как раз люди узрят хорошие ясные картины, благодаря тому, что художник сломает зрение.
- Чушь. Художник должен писать не глазами, а душой. Уж лучше быть художником с искалеченной психикой, чем со сломанными глазами.
- Откуда ты знаешь? Ты ведь не написал ни одной картины.
- Ха! - уже зловеще выплюнул Ричард в лицо Чижику.
 Как он побагровел. Было ясно, сейчас он пойдет ва-банк.
- Вот моя картина, - обвел он рукой столик, за которым сидели пристегнутые к нему шлангами, люди.
- Вот моя картина, - сладостно прогремел он, и на его жест из стены появилась Элга.
Она стояла безо всего, лишь в черных чулках и в черных туфлях на вы-соком каблуке. Ее округлые мраморные формы четким контрастом вре-зались в сознание Чижика.
- С искалеченной психикой, говоришь? – прошептал Чижик.
Еще секунду он разглядывал знакомые черты Элги, как вдруг, в его со-знании что-то сверкнуло.
- Тая?
 Да, перед ним стояла Тая. Или нет?
Людмила Герольдовна, Элга и Тая, все три в одном лице приподняли свои большие уставшие веки.
- Что ты на меня смотришь, Чижик? Я очень долго тебя ждала.
Это была Тая. Та девчонка, которая провожала его в горы, якобы на учебу. Те, до боли наивные, искренние глаза сейчас смотрели на Чижи-ка. Вот ты какой Чижик, стал. Вот где мы встретились. И тут же, Тая стала меняться в лице. У нее начиналась истерика. Она то смеялась, то принималась рыдать. Разными голосами она создавала несвязанные фразы: «Ведь не пойманный не вор, верно?», - как бы спрашивала она у Чижика. «Стыдно у кого видно, правда?» - робко бормотала она. «Не надо меня жалеть, лучше помогите матерьяльно!» – тут же голосила она деланным басом.
Чижик больше не мог этого слышать, он обернулся, сжал кулаки, и по-шел на Ричарда.
- Не спеши, юннат, - зло засмеялся тот, - лучше еще раз взгляни на нее.
Чижик невольно обернулся к Тае. Перед ним стояла все та же невозму-тимая, непреступная Людмила Герольдовна. Через окаменевшие ноздри она выпускала сигаретный дым и с ухмылкой смотрела на Чижика.
Чижик пошатнулся. Он почувствовал, что сейчас его или снова затянет в эту адскую воронку или он сойдет с ума.
- Ну, будет, будет, - проговорил Ричард. – Все-таки Чижик хоро-ший пацан. И я ему, пожалуй, отдам микрофон. Хотел отдать деду, а отдам ему. Ха-ха. На, владей, Чижик.
Чижик смотрел как маленькая круглая головка, защищенная тонкой ме-таллической сеткой, приближается к его лицу и юркий проблеск на ее поверхности, словно змеиный язычок, сверяют ее маршрут.
Рука сама потянулась к микрофону. Нет, Чижик не то, чтобы испугался, что его сочтут трусом, и поэтому руки не отдернул, - он скорее хотел испробовать, что будет дальше. Железное холодное тело само впрыгну-ло в ладонь и плотно зафиксировало ее на себе, как браслет, по закону взаимной индукции, или закону Кирхгоффа? Или Ампера? Или Фраун-гофера….
- Говори, Чижик! – крикнул Ричард, и Чижик очнулся.
- Что говорить?
- А все равно что. Тебя внимательно слушают. 
Чижик онемел, он не знал, что сказать, а микрофон следил за ним своим хитрым поблескиванием и Чижику показалось, что если сейчас он чего-нибудь не скажет, то микрофон его смертельно ужалит.
Нет, я не могу.
Он хотел отдать микрофон Ричарду, но тот демонстративно сложил ру-ки себе грудь. Чижик хотел положить его на стол и не мог, потому что из-за стола на него пристально взирали Хомяк, Витька и Сашка. У них тоже были сложены на груди руки, из-под которых прямо под стол ухо-дили узкие прозрачные шланги. Как связующие нити. Как нити-документы принадлежности этому миру. Очень простой дедовский ме-тод принадлежности. Их неосознанная плата, их дань неизвестно чему. Давно ли началась торговля органами?
Рука Чижика, удерживаемая микрофоном, шнур от которого тоже ухо-дил под столешницу, напряглась.
- Чего ты думаешь, дурачок? – проговорил Ричард. – Это верная карта. Ты даже не садился играть, а уже выиграл. А то, что про-вод коротенький, ты не кручинься. Зато как проживешь! Регу-лярно будешь вещать все, что захочешь, и эхо восхваления не заставит себя ждать. Да и потом, я тебе дарю ее. Он показал на женщину.
- Тая…? - словно спросил Чижик. Ему показалось, он снова раз-личил милые черты, но уже был не в чем не уверен.
- Называй ее, как хочешь, она может быть, кем угодно, - устало и повелительно сказал Ричард.
Чижик почувствовал, как он становится своим для этого подземного коллектива. Как глаза его все больше приспосабливаются к сумеркам, и он различает серые гипсовые силуэты богов этого мира в глубоких чер-неющих нишах. Словно сама комната-дворец Людмилы Герольдовны становилась для него все доступнее и желаннее.


На днях, а точней во вторник, Ефим откопал золотую жилу. Он ее даже не откопал, а отковырял, словно она была жилой электрической и при-надлежала ни горе, а старому дому, сданному под снос. Но то, что она была золотая или золотистая, - видели все, и Дрюндиль, и Орел, и Алек-сандр со своей супругой, и даже оставившие дела охранники.
Ефим обнаружил ее на рассвете. Он подошел к ней с детским совочком, убрал некоторую замшелость и поддел самым кончиком.
Дрюндиль смотрел во все глаза и крепко сжимал прутья своей клетки. Как? Как она могла проходить под самым его носом? А он ел свои ба-наны и ничего не видел. Мало того, он регулярно забрасывал то место, где она входила в площадку горы кожурой от этих надоевших банан. Досада. Он перевел взгляд на Орла. Тот, как ни в чем нибывало, сидел на жердине, словно на ножнах кинжала и спокойно грыз свои надуман-ные семечки. Тоже мне абориген называется. У него под самым клювом богатство находилось, а он и ни сном, ни духом. И Дрюндидю захоте-лось подойти к Орлу, схватить его за холку и хорошенько встряхнуть, чтобы сразу высыпались все воображаемые семечки и упали вообража-емые тапочки. Пижон.
Ефим наложил на жилу маленький железный хомутик и затянул его. Выше хомутика образовалась опухоль. «Следовательно, жила была ве-ной», - смекнул Дрюндиль. Ефим достал скальпель и рассек ее под хо-мутиком. Концы вены бесцельно закачались в пространстве; видимо, она была из прочного поли материала. Нижний конец вскоре стал бесцвет-ным, это означало, что жидкость, находившаяся в нем, ушла вниз. Оче-редным легким движением Ефим извлек из кармана блестящий, но в прочем обыкновенный, каких в магазине можно купить сколько угодно, водопроводный кран. Он обходился с ним легко, и не прошло пяти ми-нут, как жила возобновила свою перегонную деятельность.
 В размышлениях Дрюндиль устроился на куче кожуры поудобнее и приготовился коротать надвигающийся день.
«Что же там течет? – угрюмо думал он. – Ведь Ефим не будет так просто кран покупать в магазине, да еще поднимать на такой верх. Знаю я его, Ефима такого».
Не мог он осмыслить этого вопроса. Ничего он не понимал в этой жиз-ни. И может быть, поэтому он пришел к мысли, что теперь, каждое утро он станет требовать свои законные двадцать пять процентов.
- Чьи законные? Кому законные? За что? – не понял Ефим, когда впервые прочувствовал вопрос Дрюндиля.
- За наше открытое месторождение, - отрезал ответом Дрюндиль.
Ефим сильно удивился.
- За то, что я нахожусь с тобой на этой высоте, черт тебя подери, - пояснил Дрюндиль. - За то, что даже Лесной со своим войском сюда не смеет добраться. Ты понял за что? Мы для них, - пока-зал он пальцем вниз, - не досягаемы. И ты должен со мной де-литься. Потому что мы оба с тобой здесь сидим. Мы оба сюда поднялись, понимаешь ты это, шут тебя возьми?
- Понимаешь, старик, - устало отозвался Ефим и впервые присел на корточки возле Дрюндилевой клетки. – Поднялись-то мы, может, и оба, но если вспомнить, как ты сюда лез, то это будет такая история, что ни в сказке сказать, ни пером описать, и, если об это узнает пресса…. Да и сейчас ты ведешь пассивный образ жизни. Твоя высота ничего не значит, она фиктивна. Ты похож с ней на старого аристократа, имеющего лишь титул и долги.
- А я требую двадцать пять процентов, - капризно сказал Дрюндиль, не дожидаясь, что еще скажет Ефим. – Это же ни семьдесят, ни пятьдесят, это всего на всего двадцать пять. И по-том… - Дрюндиль совсем поднялся и стряхнул с себя банановые шкурки. Казалось, что сейчас он расправит слежавшуюся грудь и скажет, что не просто так сидел в этой дурацкой клетке и де-лил ее с Орлом. Довольно сидеть уже, насиделся! Вот он уже проверил голос высокой нотой Ми и, казалось, Дрюндиль сей-час скажет что-то резкое, страшное, ругательное, то от чего обычно бывают большие скандалы. Но вдруг он решил прове-рить горло менее высокой нотой, скорее всего это была нота До. Проверил и решил, что она ему нравится больше. Эта нота, на которой ведутся дипломатические разговоры, не истерична, спокойна и убедительна. Она не режет на прямую о том, что наболело, а скорее маскирует свои интересы и призывает ту сторону к справедливости, ради самой справедливости.
- Это не твое месторождение, в конце концов, - сказал он спокой-ным уверенным голосом, — это вот его месторождение, - указал он на птицу. – Он здесь родился. – Орел перестал грызть семеч-ки и прислушался.
Дрюндиль независимо пошел по клетке, поддавая кожуру. Судя по все-му, в нем пробуждался философ. Он начал хорошо, спокойно и уверен-но, птица забеспокоилась, оппонент молчал. Дрюндилю хотелось при-плюсовать еще кое-что.
Орел расправил, слежавшуюся за ночь грудную клетку, расправил крылья, ощупал жердину.
Ефим посмотрел на воинственного Орла и понял хитрость Дрюндиля. Он с жалостью посмотрел на своего компаньона, который босой и взъерошенный гулял на своей территории. Ефим давно знал, что такое могло случиться, поэтому ответ у него уже был готов. 
- Это мое месторождение, - произнес Ефим со значением. – И кран этот мой, и клетка моя, на мне числится. И вообще…. Вон, Александр, - кивнул он на контейнер, почему-то не о чем не спрашивает. И правильно делает, потому что он умный.
Слово «умный» было произнесено легко и свободно, словно бы, между прочим.
Дрюндиль перестал гулять по кожуре, и остановился. «Кто такой этот Александр? – задумался он. – Говорят поэт. Гений говорят. Да вы почи-тайте, что пишет гений этот! Это же для нормального русского человека непереводимо. Гений! И за что ему денег столько платят, гению этому? Он же сидит на откровенной дотации. У него план – семь страниц ахинеи в день. Вот если б мне так. А мы? Мы с Орлом не на дотации, а числим-ся как цирковые артисты, и отрабатываем наши денежки. Да-да, отраба-тываем, ни то, что некоторые. Так он еще и умный ко всему. Вон как». Разом все мысли Дрюндиля  перешли в сторону Александра, про Ефима он забыл тут же. «А я ему вчера: Привет, а он мне: привет, привет, - Дрюндиль бросил тяжелый взгляд из-под бровей в сторону контейнера. - И пошел в своих шлепанцах, и пошел…. Даже не взглянул, не поинте-ресовался даже как жизнь, свежий ли банан у меня, да ел ли я вообще сегодня. В общем, сидит на дотации – раз, от метения освобожден – два, нос задирает – три. Пора учить».
Ефим посмотрел на часы и пошел по своим делам.
Дрюндиль оценивающе взглянул на контейнер, потом на Орла с целью достать тротила. Орел заподозрил неладное и вопросительно взглянул Дрюндилю в глаза.
- Взорву к хреням собачьим.
- Что такое к хреням, Дрюндиль?
- К хреням, это значит к хреням, - сказал Дрюндиль и ушел в другой угол клетки.
Александр бывал очень занят стихами. У него появилась страсть и ра-дость. Отдушина в другой мир без границ и пределов. Он сочинял для себя. В том-то и дело, именно для себя, чтобы ощутить свободу и полет. Он физически не мог сломать рамок, в которые попал, потому что был интеллигент, не привыкший требовать и хватать, и еще потому, что в тайне верил и надеялся, что свободным можно быть всюду. И поэтому он никогда ничего не спрашивал у Ефима.
Александр почти все время думал о стихах. Они приходили неожидан-но, утром, в обед, ночью, во время сна, чтобы разбудить, всколыхнуть его в этом постылом контейнере и трудиться в полном смысле этого сло-ва. Он отбирал для них слова, самые лучшие рифмы, и писал, писал…
Жена боялась его. Сначала она боялась его, когда он сочинял. Вдруг, она что не так сделает, нарушит, и не получится тогда шедевра. Но по-том стала бояться его, и когда он спал. Ведь сам Ефим Иваныч возьмет, бывало, свежий, только что исписанный листок, прищурится, да и ска-жет: «Шедевр». «Оценил все-таки, - радовалась она. - Нет, карты нико-гда не брешут». Но потом, когда она увидела, как ее супруг молча ше-велит губами, прогуливаясь взад-вперед, она испугалась. Она испуга-лась непонятной силы, которая заставляет его делать такое. И все-таки она никак не могла понять главного, никак не могло уместиться в ее го-лове это, хоть ты тресни, как вот такой умный мужик, который только лишь шевельнет губами и сразу мурашки по коже, не знает, напрочь не понимает, что люди вокруг живут лучше нас. Вон Илюха еще в школе дурачок был, а уже на машине ездит. Вон Клим Сорокин всю жизнь ху-лиганом числился, а заграницу поехал. Ну, где ж она справедливость-то? А ты все губами шевелишь, губошлеп. И почему ему надо так мало?
«И почему ей надо так много? Ботинки, камуфляж, нож этот перочин-ный дурацкий, швейцарский. Чего она им делать-то собралась, кого ре-зать-то будет? - недовольно соображал Александр. Он всегда, когда оставлял стихи, невидящим взглядом охватывал окружающий мир и начинал недовольно соображать. – Это скорее пойдет в гору какой-нибудь голодный люд, - соображал он, - напорется на нее, свяжет, да и не дай бог найдет этот ножик. Шутка. Шутка вещь хорошая. Но ведь правда, ей чего не дай, ей все будет нужно и всегда будет мало, - смот-рел он скептически на свою жену. – Не удивлюсь, если у нее завтра ока-жется настоящий пистолет ТТ и две обоймы. Пусть она ни разу и вы-стрелить не сможет. А все равно пусть он будет, чтоб не хуже, чем у других. Что б ей, наконец, было ясно, что у нее тоже кое-чего имеется, и она так же уважаема в этом мире. Да уважаема ты будешь, уважаема. Я уж сотворю каких-нибудь стихов из ничего, на пустом месте и будешь ты уважаема». Таким образом, пообщавшись с супругой, Александр ушел вглубь клетки, чтобы дальше продолжить сочинять про орлов, горные хребты, восходящее Солнце. Про те неоспоримые радости, до которых мог докаснуться собственным взглядом.

Как-то Ефим подошел к клетке Орла и Дрюндиля, и предупредил их, что завтра воскресенье и надо бы побаловать публику цирковым номе¬ром, при этом, подмигнув Дрюндилю, он пояснил: «из ком-мерческих соображений». После этого, он вынул из чемоданчика лист бумаги и передал ее в клетку.
 Дрюндиль не спеша, еще спросонок, вчитывался в то, как завтра он должен будет взять орла за расправленные крылья и приподнять перед собой до такой степени, чтобы головы их находились рядом и на одной линии, так, как указано на Рис.1.
- Таким образом, будет создаваться впечатление двухголовости, - важно пояснил Фима. - Этот номер мы покажем группе монар-хистов.
- С ума сошел? – наконец заорал Дрюндиль, когда до него дошел весь смысл новой Фиминой затеи.
Фима отошел подальше от клетки, чтобы переждать неблагоприятную минуту и молчал.
Вскоре он вернулся и, просунув через прутья, два свертка, положил их на пол.
- Вот, это тебе и птице, задаток.
Не надо благодарности, говорило его лицо и хотело казаться замучен-ным непосильными заботами. Он умел ценить труд. Может там, высоко, есть боги, сумасшедшие горнолыжники, но здесь ОН был хозяином. «Это моя высота. И пусть они не лезут», - повторял себе он. Я здесь наказываю и милую.
- Куда ты мне их насовал? – снова взревел недовольный Дрюндиль, отупело вглядываясь в свежую пачку банкнот.- Мне на них что, клетку ремонтировать?
«Хорошая мысль» – подумал Фима и пошел по собственным делам.

Дрюндиль никак не мог подойти к орлу. Птица ни в какую не шла в руки. Может быть, она каким-то образом догадывалась, что ее хотят ис-пользовать в грязных коммерческих и политических целях, и поэтому устрашающе фыркала.
Группа уже подошла. Фима собирал туристические путевки и рас-хва¬ливал своих цирковых артистов, когда Дрюндиль все еще не знал, как подступиться к спесивому аборигену гор. Тот успешно отбивал по-пытки захода человека с тыла, посредством пощелкивания могучим клювом. Фима видел замешательство товарища и поэтому тянул время, рассказывая слушателям, в основном иностранцам, о видах, открываю-щихся с данной возвышенно¬сти, используя при этом свой альпеншток, в качестве указки. Он уже рас¬сказал все, что знал о горах, облаках, ионо-сфере, запуске космонавтов на орбиту, до которой отсюда гораздо бли-же, чем до самой глубокой впа¬дины мирового океана. Он также упомя-нул имена мореплавателей, мечтой которых было, как оказалось, изуче-ние неба. Много еще всякой другой чепухи, которая уже не восприни-малась с должным вниманием, зато неиз¬бежно готовила почву для воз-никновения главного вопроса: «Когда же покажут обещанное?». Во из-бежание этого нехорошего вопроса, Фиме ничего не оставалось, как пе-рейти к пред¬ставлению артистов. Первым был представлен орел:
- Это наш великий эквилибрист, по имени Орлан, - помпезно объ-явил Фима и приставил к пернатой груди острый металлический конец аль¬пенштока. Орел хотел возразить и открыл, было, клюв, но тут же получил указкой по голове. Дрюндиль сразу ухватил беспомощную птицу, как было указано в инструкции. Хоть орел получился и одногла-вый - только с головой Дрюндиля, потому как птица голову дер¬жать не могла, зрители все равно были довольны и нащелкали целый во¬рох фо-тоснимков.
На другой день, когда орел пришел в себя, картина повторилась, а на третий - орел уже сам предлагал различные варианты номеров, кото-рых потом подобралось так много, что вместо цирка можно было от-крывать театр пантомимы.


- Говори, что на Западном склоне вчера вечером было два под-рыва. На Восточном не подвезли питьевую воду. В правитель-стве сидят одни уроды и дегенераты. Ну, говори, чего молчишь? Говори, давай! – Настаивал Ричард.
Чижик недоумевал.
- Что за бред? Откуда такая информация?
На его вопрос никак не отреагировали.
- Говори сейчас же, что русские сплошь сволочи, лодыри и алка-ши, а евреи сплошь и рядом гады и сволочи. А ну, говори не-медленно, говори, ты слышишь меня?
- Что за чушь?
- Говори, что Мика Индюков подписал огромный контракт с клу-бом «Тайфун, причем сразу вам всем», и такой он заслуженный гад этот Индюков, что лучше об этом вообще молчать. Но мол-чать мы не будем.
- Ричард, - взмолился Чижик, попытавшийся взять в толк, - но ме-ня не интересует ни вода на обоих континентах, ни русские с ев-реями, ни Индюков с его контрактом…
- А ну, говори, говори немедленно, - тихо повторял Ричард, как заводная игрушка.
- Мне не нужно это! Мне не нужен твой микрофон, он мне уже и так отдавил руку…
- Нельзя отказываться от Священного микрофона, - истерично взвился голос Ричарда. – Люди годами ждут этой привилегии, десятилетиями, жизни кладут, и не дожидаются. Нехорошо, брат. Тебе достался Священный микрофон совсем еще не заслу-женно, а ты отказываешься, - говорил теперь Ричард без эмо-ций, как механизм, как учит искусство диалога, чтобы тебе больше поверили. – И потом зря ты так говоришь, что не инте-ресует. Ты должен интересоваться, быть начитанным.
- Я знаю, что должен совершать подъем, - мечтательно сказал Чижик.
- Хы, - все-таки вырвалось из внешне спокойного Ричарда. – Кто тебе сказал про подъем, назови? Ты никому ничего не должен, запомни!
- Но я должен быть начитанным?
- Не надо меня ловить, - снова монотонно ответил Ричард и также продолжил: - Только эрудированный начитанный человек имеет право говорить в этом мире, и вообще считаться достойным.
- Я знаю многих людей, которые читали взахлеб, в том числе и про то, что пьянство это порок. Однако это им не мешало каж-дый раз напиваться в стельку.
- Говори еще.
- Я скажу, что я, Чижик, хочу, чтобы не было войны.
- Так, хорошо.
- Чтобы не было пьяниц.
- Хо-хо, - кто-то покатился под столик.
- Хочу, чтобы каждый родившийся на свет не забывал свое при-звание, шел к нему и получал от этого радость.
- Так-так, но это мы вырежем.
- Я хочу, чтобы каждый живущий относился к другому с уваже-нием, будь он трижды урод, бедняк или богач.
- Так-так.
- Но, прежде всего, я хочу, чтобы каждый помнил свой долг, свое призвание. То дело, ради которого родился. Если ты художник будь художником, если учитель – учителем, если солдат – сол-датом, дворник - дворником.
- В общем не мир, а распределение по ролям. Классификация ка-кая-то.
- Что ты с ним разговариваешь, Ричард? Он же юннат. Он живет в мире сказок. Хо-хо-хо, - раздалось из-под стола.
Чижик зло посмотрел на микрофон, который превратился в один нагло поблескивающий  крупный глаз. Чижик сдавил его, что было силы, и рванул. Раздался треск, лопнул электрический провод.
- Ах ты, мерзавец! Сучий ты сын! – И восемь оголенных рук по-тянулось к Чижику.
- Не вам меня судить, - прохрипел Чижик в оборванный микро-фон. – Я знал, куда я шел, - тут же сказал он громко. – У меня своя правда и судия свой.
- Тихо, он болен, - произнес Ричард едва слышно, и руки засты-ли.
- Не тебе меня судить, - повторил Чижик. – Пока ты квасил, я пы-тался хотя бы выбраться. И не тебе с меня спрашивать и назы-вать психом.
- Да он сдурел. А ну-ка наденьте на него шланг.
Новая желтоватая гадюка блеснула из-под стола и поползла к Чижику.
Чижик почувствовал, что это конец. Сейчас змея прикует его к себе на веки вечные. И он будто бы инстинктивно подумал о последнем жела-нии. Нет, о последнем слове.
- А то, что дедушка не виноват!
Странное это последнее слово, в котором подсудимый заступается за ко-го-то еще, вместо себя.
- Тимофей просто очень доверчив. Он растворил свою неболь-шую веру в море сказок, которые ты, Ричард, выбрасывал на поверхность из своего темного пространства. А он все подби-рал, подбирал, как старьевщик и верил!
Змея совсем была близко. Вот она уже поползла по лодыжке.
- Вот он и растворил свой стерженек!
Ричард не отвечал, он предоставил действовать гадюке.
Чижик замолчал, сильнее сжал оборванный микрофон, словно чувство-вал его взаимосвязь с выползающей из-под стола сущностью. Но мик-рофон больше не выказывал своего существования. Видимо его уже давно отключили. Чижик размахнулся и швырнул его в стену. Ни в змею, ни в Ричарда, а по какой-то сверхъестественной логике, он швыр-нул его именно в стену. Оторванная хвостатая железка пробила в кар-тоне дыру и исчезла в ярком открывшемся небе.
Мощный сноп небесного света ударил Чижика в голову. Чижик пошат-нулся и на секунду замер. И вдруг он ощутил ту давнюю легкость и блаженство, которые приводили его к подножию. Вот оно, небо…
Какое оно, небо? – спрашивал он себя, когда обессиливший, мешком слежавшейся соломы, валялся подле самодельного столика.  – Ну, вспомни, - просил он себя. – Ты же можешь, вспомни.
И он вспоминал, как однажды вечером, он шел с работы через пустырь. Дорога вела на возвышенность, многоэтажек в этом месте не строилось, и небо во все четыре стороны раздвигалось и раздвигалось. Внизу про-падали сероватые дома, таяли бензоколонки и мачты подъемных кра-нов. Оставалось только небо. Предвечернее, предгрозовое. Как оно бы-ло прекрасно в разнообразии полутонов! В нем не было ярких цветов, а только тепловатые и холодноватые тона, которые соединялись у гори-зонта в зеленоватые и снова уходили ввысь, ввысь, чтобы там, где-то за темной-темной тучей собраться и пробить ее плотным синим выстрелом. Мимо шли люди, разговаривали, смотрели под ноги, но Чижик смотрел лишь в эти открывшиеся ему стороны. 
Ему тогда повезло. Бестолковый день, проведенный в тесном душном помещении конторы, наконец, родился.
Вот и сейчас он видел пластающийся живой островок, и слезы радости мыли его душу. Он их не стыдился, и островок становился все больше и все ближе.
Он вцепился руками в гору. Она стала жесткой. В ней появились трещи-ны. Но Чижик не замечал их, он выбирался. Вокруг обваливались куски сухой породы, но он видел только живой клочок неба с миллионом от-тенков, и выбирался к нему. По кропотливому, примитивному методу Тимофея он  отмечал каждый оттенок, и проговаривал, словно давал ему имя, как ребенку, как открытой земле.
Он лез медленно и осторожно, вооруженный примитивным методом по-лупомешанного человека, и теперь этот примитивный метод выводил к свету. Он скрупулезно отмечал новые и новые оттенки, давал имя и укладывал себе в душу. И она становилась мощнее. Она словно подни-мала его на крыльях. Глаза Чижика резало от плотного нескончаемого потока, и он поднимался.
- Чижик, а как же я? – донесся до него девичий голос.
Чижик оступился, еще мгновение и он закувыркается обратно, в бездну.
- Иди за мной! –  будто само, выкрикнуло из него.
- Я не могу! У меня забрали паспорт.
- Иди без паспорта. На все твоя воля.
Снизу доносилось мучительная борьба.
Доносились обрывки речи:
- Куда он тебя зовет? Куда ты собралась, он же сумасшедший!
- Но он поднимается.
- Кто поднимается? Это крыльями машут летучие мыши. Это барсук уснул на ветке и кажется мутным пятном на фоне чистого безоблачного неба. Ты сама подумай, глупая, кто его мог научить подниматься? Этот полоумный дед? Глупенькая…. Вот мы завтра разыщем этого деда и при помощи огня разложим на атомы, и ты сама увидишь, что ни в одном из них никогда не жило ничего выдающегося, ничего сверхъестественного, что могло бы устремить его к небу.
- Но он поверил….
- Кому? Этому помешанному старцу?
Смех сбивает отчетливость фраз в общую кучу.
- Нет, не ему, - робко пробивается через какофонию девичий го-лос.
- А кому? Кому я тебя спрашиваю! – грохочет объединенная на мгновение какофония.
- Не знаешь, так и молчи! – мощно ставит она свою печать.
У Чижика сбилось сердце, он ведь и сам не всегда знал, куда оно ведет его. Очень боясь свалиться, он крикнул в последний раз:
- Иди за мной.

Сколько сейчас времени? Какой сегодня день? Как мне надоел этот гам!!!
Дрюндиль сидел на полу своей клетки, обхватив голову руками, и стонал. Орел все так же сидел на жердине и с лю¬бопытством зыркая на товарища, пожимал плечами.
Обложили.
Сколько времени прошло с тех пор, как он попал в клетку, Дрюндиль не ведал. Он ведал лишь одну единственную картину, сплошь усеянную высунутыми язычками.
    Какого лешего они все не в школе?! Почему их родителям наплевать, чем они тут занимают¬ся? Это же ведь какая-то бесхозная прорва биоло-гического стройматериала. При такой беспечности их родителей придет какой-нибудь Лесной и вырастит из доброй половины прекрас¬ных ми-неров, а другую добрую половину угробит на учениях. Или, скажем, притащится какой-нибудь знаменосец с флагами и устроит себе гараж но¬сильщиков с хорошими крепкими загривками, опять же из половины, по¬тому что остальные просто переломают себе эти загривки в погоне за его великолепными обещаниями.
Ход таких правильных мыслей был прерван попада¬нием свежей кожуры банана в район переносицы.
- А-а! - взревел Дрюндиль голосом зверя, которого в принципе не может быть в зоопарках. Орел от неожиданности икнул, а потом свалил-ся с жердины, и долго еще лежал на полу, приоткрывая глаз, чтобы наблюдать за происходящим.
Дети тоже отреагировали на неслыханную доселе интонацию павиа-на. Подобрав язычки, они удивленно переглядывались. Шуметь они пе-рестали, за исключением тех, которые, являются на свет, лишь для того, чтобы твердо жить под девизом «если сегодня, на меня не замахнулись половником, то день потерян».
Реакция основной массы детей Дрюндиля поразила. Ему в голову не приходила мысль, что дети такие управляемые создания, зато теперь пришла другая: - а почему Я не могу стать их знаменосцем? По¬датливая детская душа только того и ждет, чтобы ей уделяли внимания, забавля-ли, то есть с ней работали. А что, сейчас, ради интереса, научу их жрать кожуру от бананов или натравлю их всем взводом на их же родите¬лей с Ефимом в придачу. Что не получится? И просиявший Дрюн¬диль, решил немедленно приступить к действиям. Он поднялся с пола, выпрямился и громко сказал:
- Дети, хотите научиться есть шкурки от бананов?
На удивление дружно, за исключением самых бестолковых, давно видимо попробовавших шкурки, дети ответили: - Да-а-а.
- Тогда я вам сейчас выберу самую вкусную, и Дрюндиль подобрал первую попавшуюся, и поднял ее на вытянутой руке.
- Кто первый хочет попробовать?
Не успел он договорить, как под разноголосые детские я-я-я, я, я, десятки маленьких ручонок устремились за границу решетки.
Дрюндиль сам удивился своим способностям и, с удовлетворением, признался себе, что машина завелась и теперь остается научиться управ-лять ей. Со всех сторон летели писклявые «я-я-я», Дай мне, - Ага, дай, это пока ты маленький, - продолжал размышлять Дрюндиль, а был бы здоровый, не было бы клетки, ты бы и спрашивать не стал, оторвал бы вместе с рукой и все. И все же, что я первым делом сделаю, когда нау-чусь управлять? - Мечтательно задал Дрюндиль себе вопрос, но вместо ответа его сознание вдруг посетило яркое воспоминание от старого фильма, ко¬торый он видел еще внизу. В нем был фрагмент с таким же изобилием оголенных детских ручонок. Дети точно так же тянули их к дяде, при этом, засучивая рукава своих полосатых пальтишек, а вокруг был за¬бор из колючей проволоки, а дядя, облаченный в серую военную форму и каску, типа как у Чижика, рассматривал чего-то на ручонках и выдавал миски с похлебкой. Это кино тогда на Дрюндиля произвело не-доброе впечатление.
Это воспоминание заставило Дрюндиля бессильно опуститься на пол, положить рядом свою дирижерскую шкурку и снова обхватить го-лову руками.
«И все-таки это невыносимо, ох, занялся бы я их воспитанием в мир¬ных целях, - порывисто решил Дрюндиль и осекся, - учить собрался, кто ты есть то, «павиан обыкновенный», друг вели¬кого Орлана».
- И тогда, Чижик, я понял, что не могу больше. Уходить мне надо из обезьянника. Всю ночь не спал, речь готовил, аргументы находил, ду-мал.
- Один в отпуск просится, - орал Фима на следующее утро, - и это в разгар сезона. Другой вообще. Скоро вон и охрана разбежится. Уселись вы на мою шею. Да уходите все, никого не держу, только по-че-ловечески отработайте до конца года и все. А я им еще гастроли хотел устроить.
- Я понял, Чижик, что говорить с ним бесполезно, и ночью совер-шил побег. Предупредил спящего орла, выбил ре¬шетку и удрал с по-мощью вон того каната. Только пока лез, они мне крови попортили - об-стреливали из рогаток, сволочи.
Было тихо, горели небольшие поленца. На западе навсе¬гда скрылся последний проблеск зари, а вокруг и над головой расположился мир звезд. Смотря куда-то далеко-далеко вверх, Чижик вдруг начал читать:

Там по бескрайним звездным весям,
тихонько, словно чуть дыша,
напевы колыбельных песен
необъяснимые кружат.
Они то слабо, то слышнее,
то чуждо, то родней звучат.
Но с каждым мигом горячее
они ворожат и манят.
Еще мгновенье - дух мой зоркий
уже не даст мне оглянуться.
И хватит лишь арбузной корки,
чтоб в эту бездну поскользнуться.

- Что там? - тихо спросил Дрюндиль, тоже вглядываясь в даль чер-ного неба, где сияла крупная звезда.
- Жизнь, - отозвался Чижик.

На утро, проснувшийся Дрюндиль, обнаружил себя на небольшом уступе. Солнце золотило безмолвные гордые вершины и куцый одино-кий стебелек, что произрастал метрах в пяти. Он держал необыкновенно свежую и блестящую каплю росы и, как мог, сопротивлялся ее весу.
 Чижик собирал рюкзак.
- Уже в дорогу, Чижик?
- Да.
- К вершине?
- Нет, вниз.
- Хорошие у тебя шутки с утра, но настроение мне не испортить.
Дрюндиль от души потянулся.
- Дрюндиль, я возвращаюсь на равнину.
- Перестань валять дурака с утра пораньше.
Чижик молча собирал рюкзак. Дрюндиль понял, что он не шутит.
- Как? Ты же сам так хорошо вчера читал стихотворение….
- Я забыл одно важное дело.
- Вот тебе и раз. И ты вспоминаешь об этом своем важном деле именно тогда, когда и я готов карабкатся с тобой не известно куда. Не известно зачем.
- Да, Дрюндиль, поэтому я и вспомнил об этом важном деле. Ибо не могу вести тебя, не зная куда, как ты выразился, пока его не выполнил.
- Да что ж это за дело такое? Чижик, человек ты или нет?
Чижик тяжело опустился на камень.
- Хороший вопрос, Дрюндиль.
И долго ты будешь так сидеть?
- Я должен идти вниз, чтобы стать одним изо всех. Это великое искусство, Дрюндиль.
- Чтобы стать серой мышью великого искусства не требуется.
- Ты знаешь, почему-то сегодня ночью я очень продрог. Может быть, то мое вечернее стихотворение повлияло на меня самого странным образом. Поскользнутся в бездну, это же страшно, Дрюндиль. Ты представь…. А они ворожат и манят, понима-ешь? Я сочинил его вчера и не спал всю ночь. А если там холод и бесприютность? Дрюндиль? Если то пространство мертво – то никакие колыбельные тебя не спасут.
Чижик посмотрел Дрюндилю  в глаза.
- Дрюндиль, я мерз на 4.500.
- Так что? Ты хочешь сказать, что больше не вынесешь? – вспых-нул Дрюндиль. Ради подъема, ради восхождения, ради … не вынесешь?
Чижик отвел взгляд.
- Дрюндиль, я хочу на самую простую работу.
- Ты съехал, Чижик. Чи-жик, ну-ка посмотри на меня. Тебе что-то приснилось?
- Оставь, Дрюндиль. Я хочу, чтобы у меня была работа, может не самая важная, но нужная кому-то. Еще я хочу возвращаться с работы дорогой ни длинной, ни короткой, но дорогой домой. Тогда любой клочок неба и любое солнечное пятнышко, будут настолько отрадны, что мне не захочется больше в горы.
- Чижик, ты знаешь, почему я ушел из клетки? Я бежал из нее по-чему, ты знаешь? У меня там были какие-никакие удобства, и ты знаешь, почему я их оставил?
Дрюндиль сделал паузу, будто бы хотел сообщить главное откро-вение.
- Я заскучал, Чижик.
Чижик молча собирал рюкзак.
- Я заскучал, Чижик! – прокричал Дрюндиль.
Грандиозное эхо снова побежало будить тысячелетние горы. Но оно быстро промчалось, и снова тишина воцарилась в высоком прохладном пространстве.
- Скука — это огромное бремя, как оказалось. Мало того, это безумный грех. Чего ты молчишь, Чижик?
- Хорошо, что ты это понял, Дрюндиль. Безумный грех, - повто-рил Чижик, словно передразнил собеседника.
- Чижик, ты страшный человек, - прошептал Дрюндиль и отсту-пил на два шага, чтобы лучше разглядеть своего друга. – Ты большой фантазер! - проревел Дрюндиль, схватив себя за голо-ву. - Я убью тебя, Чижик!
- И пусть у меня будет выходной день, - невозмутимо продолжал Чижик, завязывая рюкзак. – Как хорошо, когда есть выходной день, когда не нужно думать о восхождении.
- Ведь ты сам недавно кричал, что должно быть это странное призвание, к которому человек должен идти. А сейчас капиту-лируешь в дворники? Это не твое место, Чижик!
- Кто знает, где чье место. А тогда, - Чижик спокойно посмотрел в сторону, на туманный соседний склон, - я, наверное, погорячил-ся. Нужно же было что-то сказать в этот дурацкий микрофон.
- Оправдался, - с обидой выдавил Дрюндиль. - Я тебя предупре-ждаю, Чижик, ты станешь серой мышью. Как друг предупре-ждаю. И хочешь знать почему ты станешь этим животным? Да потому что у тебя нет ни увлеченности Тимофея, ни предприим-чивости Ефима, и даже терпимости некоторых супругов у тебя нет. Ты время потратил даром, ты ничему не смог научиться. Ты карабкался на неодушевленный предмет, и все силы отдал этому предмету.
Чижик перестал завязывать рюкзак и молча опустился на камень. Види-мо слова Дрюндиля поселили в нем некоторые сомнения. В лучах вос-ходящего солнца, Чижик казался теперь черным древним изваянием, о которых спорят ученые: то ли это памятник историческому деятелю, то ли древний астрономический прибор.
- Да, -  согласился с чем-то Чижик, - и главное, они внизу. Они пытаются найти общий язык. А я капитулировал в альпинисты, Дрюндиль. А тебе, наверное, нужно к вершине.
- Да, и еще раз да, и я пойду к ней!
Дрюндиль в запале хотел еще что-то сказать, но Чижик перебил его. Он оставил рюкзак и подошел к товарищу.
- Только не забудь, что на высоте 4.500 очень холодно. Я желаю тебе удачи, Дрюндиль. - И Чижик снова принялся за рюкзак.
- Нет, ты тоже пойдешь. Я заставлю тебя идти, - закричал Дрюндиль.
- Нет, я иду вниз.
- А если там. Там! Смотри на мой палец, - Дрюндиль был вне себя от ярости. Он указывал пальцем в небо и палец его дрожал. – Там, был бы твой отец. Ты пошел бы?
- Кто тебя укусил, Дрюндиль?
Полное ярости, багровое лицо Дрюндиля замерло в жуткой гримасе.
- Отвечай на вопрос, - прохрипел он. – Твой отец.
- Мой отец давно умер. Там, на равнине.
- А если бы ты знал, что он жив. И он поможет тебе добрым и мудрым советом, как жить в этом непонятном безумном мире. Не требуя ничего взамен, как отец. Ты пошел бы, Чижик?
Шло время, поднявшийся ветер завернул ворот ветровки Чижика и ше-велил ему волосы.
- Что ты молчишь, Чижик? – раздалось так громко, что Чижик невольно вздрогнул и пригнул голову. Может быть, ему пока-залось, что сорвалась лавина, и он теперь, так лучше сможет от нее укрыться?
- Дрюндиль, а ты думаешь какой он? Ну, отец, к которому ты призываешь стремиться? Большой, сильный, мускулистый? Или может быть он очень умен, почти как компьютер? Или может он благороден и добр? …
Чижик на мгновение замолчал.
- Но он сотворил небеса и горы, иначе бы нам так не хотелось сю-да. Но он сотворил и равнину.
Чижик стоял на коленях, низко опустив голову. Лишь однажды он еще раз посмотрел ввысь, где блистала холодная красавица. Она словно чешский хрусталь легко переливалась множеством оттенков и горделиво смотрела вниз, наслаждаясь своей великолепной недосягаемостью. Все также она слепила Чижика, и он устало опустил голову.
- Господи, мне плохо, - сказал Чижик. - Мне плохо и холодно.
Он медленно огляделся невидящими глазами. Даже та великая мечта, в которую так верил, к которой так долго стремился, была чужой холод-ной и даже враждебной. Дрюндиля нигде не было. Наверное, тот ушел вверх.
- Господи, - прошептал Чижик, - прости меня. Помилуй меня, Господи. Мне плохо и холодно. Помилуй меня и Дрюндиля.
Он еще долго стоял на коленях, потом оперся на ближний валун и начал вставать. Поднявшись, он замер, словно ощутил атаку еще одного встречного мгновения. Переждав, он все-таки приспособил за спину рюкзак и стал готовиться к спуску. И тут в последний раз ему захоте-лось взглянуть на высокую белую красавицу. Он уже поднял голову и в этот самый момент ледяная вершина, словно примагнитила огромный солнечный луч и со всей силы направила в глаза Чижика. Он вскрикнул. Черное пятно в радужной оболочке завладело его сознанием и повергло наземь. Он упал на четвереньки и смешно ползал, будто что-то искал в холодном колючем снегу. Но руки сжимали холодный прехолодный снег и не могли отыскать в нем ни чего.
И вдруг он увидел, что стоит в зимней аллее и кормит птиц. Вокруг суе-тятся прохожие, потому что будний день. А он стоит себе на дороге и кормит птиц. На нем старый плащ и вязаная шапка с помпоном. Силь-ный мороз, но ему не холодно. Он кормит птиц. У него в руках пол-батона и он счастлив. Он кормит птиц, там, внизу. Морозный воздух торопит прохожих, но они ему не мешают. Они обходят его с прилич-ным запасом. И ни у кого нет желания двинуть его чемоданом или по-крутить у виска пальцем. Он улыбается удивительно чистому небу, сол-нечным пятнам на роскошных сугробах, маленькому беспечному воро-бью. Он улыбается людям, просто так. У него нет больше дела, он кор-мит птиц.
- Дрюндиль! Дрюндиль! – вскричал он, словно позвал на по-мощь.
- Дрюндиль! Если ты меня слышишь, - будто, сильно испугав-шись, вскричал он. – Ты слышишь меня! – проорал он, стоя на четвереньках, смешно вывернув к небу слепую голову. – Если ты меня слышишь, запомни одно, я понял это, – первый безуте-шен!
На ощупь он выбрался из снега на камень, и долгие мгновения ждал, пока естественный солнечный свет не коснулся его сознания. Потом он поднялся и приспособил за спину валявшийся неподалеку рюкзак.
Он радовался, по-новому переживая оттенки снега, травы, всего восточ-ного склона, далекой и милой бирюзовой долины. Он по-новому видел прежнее, и не поднимал больше голову к вершине. Потом, внизу, когда он спустится и захочет ее вдруг увидеть, он просто закроет глаза и уви-дит черное пятно с радужной оболочкой и ощутит странный покой. Го-ра своей местью помогла понять ему, может быть, главную истину, что последнего утешает Господь.
Чижик спускался, его привычные шершавые пальцы легко ложились на острые твердые грани. Он спускался ниже и ниже, чтобы сказать. Ска-зать не много: «Да, я юннат, я Чижик, который мало что в жизни знает и умеет. Но я такой же несчастный, как и вы. И я скорблю, что пока еще висят на вас эти дурацкие шланги». Он спускался и говорил: «Здрав-ствуй, моя любимая единственная Тая, прости, если можешь, за то, что заставил тебя так долго ждать. Простите меня люди, зарабатывающие хлеб свой насущный, простите меня, одержимого романтика, который не различил ваших нужных повседневных забот. Простите и примите меня, я хочу быть одним из вас».
   Чижик проснулся. В тюлевой занавеске плескалось утро, из окна раз-давалось птичье щебетание.