Дитя ленинградской блокады История одной жизни

С любовью и глубокой благодарностью
я посвящаю этот рассказ памяти всех детей и взрослых,
погибших во время ленинградской блокады,
а также тех, кто чудом выжил 
и смог передать своим потомкам воспоминания о ней,
чтобы они сделали выводы
и больше не допустили на Земле ничего подобного. 

 
Ленинградская блокада длилась 872 дня – с 8 сентября 1941 г. по 27 января 1944 г. и унесла много человеческих жизней, в том числе и детских.
Дети блокадного Ленинграда в силу своего юного возраста не участвовали в боях и сражениях. Однако все они были героями и мучениками. Они отдали свою жизнь ради того, чтобы мы, их потомки, могли жить в мире и комфорте, не знали, что такое голод и холод, бомбежки и постоянный страх за близких, а также не испытывали глубокой душевной боли и чувства беспомощности от того, что не в силах помочь своим самым родным и любимым, не в силах спасти их от медленной и мучительной голодной смерти.
Жертва детей-блокадников была напрасной, если люди не примут её как духовный дар  и  не расширят свое сознание до понимания того, что война – это проявление старых темных энергий, в которых тысячелетиями пребывала Земля. Сейчас, когда на планету приходят новые светлые энергии Божественной любви, пришло время проснуться и осознать: в духе человечество – это один живой организм, поэтому убивая другого, ты убиваешь себя, любой конфликт можно решить путем мирных переговоров, не прибегая к насилию, потому что любая жизнь бесценна.
Я хочу рассказать вам историю жизни моего папы Графова Алексея Александровича, по крайней мере рассказать то немногое, что я об этом знаю.
Он родился 2 ноября 1924 года в маленькой деревне Вдицко (Апраксино) Тосненского района Новгородской области (теперь это территория Ленинградской области). Его отец, Александр Дмитриевич Графов, был сельским учителем, его маму звали Мария Ивановна, и у него был младший братик Борис и младшая сестренка Зоя.
Папа был самым старшим ребенком в семье. Он как раз закончил 10-й класс средней школы, когда 22 июня 1941 года Германия напала на СССР и началась Великая Отечественная война. Фашисты стремительно наступали. Папины родители, спасаясь от наступающих немцев и не желая попасть к ним в оккупацию, приехали вместе с детьми в Ленинград. Здесь папа поступил в Ленинградское военно-медицинское училище имени Щорса.
А потом Ленинград оказался в кольце немецкой блокады, во время которой вся папина семья умерла от голода. Все, кроме самого папы, который чудом выжил. Он тогда потерял всех своих родных – родителей, младшую сестренку Зою и младшего братика Бориса, да и сам остался в живых совершенно случайно.
Мне кажется, что папин отец умер первым, видимо, он отдавал свой хлебный паек жене и детям. В папином стихотворении, написанном много лет спустя и, к сожалению, не сохранившемся, была строчка, которая потрясла меня до глубины души и впечатана в мою память навсегда: «Я лежу в постели с мертвым папой…  » От этих слов у меня до сих пор — мурашки по телу.
Однажды, видимо, уже после смерти своего отца папа пошел за хлебом, который выдавали по карточкам, но до пункта раздачи хлеба не дошел – потерял сознание, упал в голодный обморок. Он мог бы тогда умереть, замерзнув на улице, как это нередко происходило с ослабленными голодом жителями осажденного города. Но папе повезло: его подобрал на улице и выходил хирург из военного госпиталя. И это было настоящее чудо. В сущности, этот врач дал ему шанс на вторую жизнь.
Почему он это сделал? Я думаю, что этот человек знал папу лично, вполне вероятно, он был его преподавателем в медицинском училище или папа проходил у него практику в госпитале. Иначе сложно объяснить этот жест доброй воли, спасший папу от неминуемой смерти.  В те страшные суровые блокадные зимы 1941-1942, 1942-1943 и 1943-1944 (прорыв блокады произошел 27 января 1944) люди часто теряли сознание от слабости и голода, замерзали и умирали прямо на улице.
Когда папа пришел в себя, немного окреп и вернулся домой, он не застал в живых никого из своих родных. Все они умерли от голода, когда его уже не было рядом. Как предполагал папа, это случилось из-за того, что соседка украла их хлебные карточки. Насколько я помню, об этом тоже что-то говорилось в стихотворении, которое я упоминала раньше.
Так, в 17 лет отец остался круглым сиротой, один-одинешенек на всем белом свете. У него даже не осталось ни одной фотографии своих близких. Единственное, что я о них знаю, — это их имена. Сохранился только один документ – сопроводительное письмо, с которым его семья отправилась из деревни, где они жили, в Ленинград. Я часто вспоминаю своих родных по папиной линии, поминаю в церковных записках, ставлю свечи об упокоении их душ.  Несколько раз они мне снились, я также видела их во время медитации... Хотя я точно не знаю, как они выглядели, я ощущаю их на энергетическом уровне, чувствую сердцем, уверена без какой-либо тени сомнения, что это именно они.
Спустя какое-то время спасший отца врач-хирург (предположительно Митрофанов Геннадий Иванович. Я точно не уверена, потому что мои попытки найти его в Интернете оказались безуспешны) помог папе покинуть осажденный немцами город,  отправил его по Дороге жизни, как её тогда называли, через замерзшее Ладожское озеро, которое регулярно обстреливалось фашистскими бомбардировщиками. Папе и на этот раз повезло: при переходе через озеро их не разбомбили. Он отправился по направлению врача-спасителя доучиваться в военное медицинское училище куда-то далеко за Урал. Там он завершил начатое в Ленинграде обучение и 17 февраля 1944, вернувшись в Ленинград, получил свидетельство военного фельдшера уже там.
После окончания войны папа приехал на родину — в деревню, где родился и вырос. Здесь он обнаружил, что дома у него тоже нет: дом был полностью разрушен, сгорел дотла, остались только одна обгоревшая печь и пепелище. Немцы сожгли всю его деревню.
Итак: ни дома, ни семьи, ни родных. Надо было начинать жить заново, с нуля. Оставаться в Ленинграде папе было психологически и эмоционально тяжело – слишком болезненными были воспоминания о погибших там близких. И он поехал в Москву, чтобы продолжить свое медицинское образование на новом месте. В столице поступил в Первый медицинский институт.  Затем, после его окончания, — в аспирантуру.
Здесь, в Москве, во время учебы в аспирантуре, он встретил мою маму, которая проходила ординатуру в этом же институте.
Мама впервые увидела папу и обратила на него внимание на студенческой научной конференции. Она спросила сидевшую рядом с ней подругу-однокурсницу: знает ли она, кто тот молодой человек в военной гимнастерке, который сидит на несколько рядов дальше, за ними. Подруга ответила: «А, да это тот самый Графов, который прицепился ко мне в отделе кадров». Это дословная цитата, только не подумайте ничего плохого, папа с ней не заигрывал, к ней не клеился. Просто как-то раз папка с его личным делом каким-то образом приклеилась и прицепилась к ее личному делу. Вот подруга и запомнила его фамилию.
Все годы учебы в институте папа проходил в военной гимнастерке, в которой приехал из зауральского военного медучилища, и вовсе не потому, что хотел казаться героем (он всегда был очень скромным человеком), просто другой одежды у него тогда не было. Я видела его фотографии тех лет: худое, если не сказать, изможденное лицо с выдающимися скулами и глубоко печальный взгляд человека, который за свою еще не слишком долгую жизнь много чего успел повидать, пережить и выстрадать.

Спустя какое-то время мама с папой познакомились в институтском общежитии, где мама жила в одной комнате с тремя подругами-студентками. Вот как это произошло. Как-то раз их сокурсник Борис без предупреждения и предварительного согласования привел к ним в гости своего друга Алексея, моего будущего папу. И привел его со вполне определенной целью — познакомить с Жанной, одной из маминых соседок по комнате.
Но судьба распорядилась иначе: папа увидел маму и влюбился в нее с первого взгляда. В тот вечер девушки не ждали гостей, расположились за столом, чтобы поужинать. Дело было перед стипендией, и все, что они могли себе позволить, были селедка и сливы. А тут вдруг нежданные гости, явившиеся без приглашения, да еще в такой неподходящий момент.
Но, как мы все знаем, в жизни ничего не происходит случайно, и этот визит оказался судьбоносным для мамы с папой и, естественно, впоследствии для меня с братом. Видимо, так было предначертано судьбой, так встали звезды — этому суждено было случиться именно там, тогда и именно таким образом.
Когда папа учился в мединституте в Москве, произошла еще одна удивительная история и судьбоносная встреча. Одна девушка, которая знала папу и его жизненную историю, а также была другом семьи супругов Мещеряковых (Эльзы Андреевны и Виктора Васильевича), потерявших на войне своего единственного сына Андрея, намеренно познакомила папу с ними. Они встретились, начали общаться, а потом приняли и полюбили друг друга, как родных. Так вот нежданно-негаданно папа обрел приемных родителей.
В какой-то мере папа заменил Мещеряковым их погибшего сына, а они отцу – умерших во время блокады маму и папу. Кстати, мы с моим младшим братом очень долгое время были уверены, что это наши родные бабушка с дедушкой, и только когда выросли, узнали, что Эльза Андреевна и Виктор Васильевич – папины приемные родители. Я хорошо помню, как папа каждый день звонил своей маме, бабе Эльзе (так мы с братом в детстве называли нашу московскую бабушку) и как она приезжала сидеть со мной, когда у родителей совпадало ночное дежурство в больнице. Их отношения были настолько теплыми, что нам с братом даже в голову не приходило, что они нам родные не по крови, а исключительно по широте своей души, доброте и чуткости сердца.

Мещерякова Эльза Андреевна (в девичестве – Виттке)
Баба Эльза родилась в лютеранской семье и училась в гимназии еще до революции 1917 года. Она знала три иностранных языка (английский, французский и немецкий), вплоть до самой старости не утратила живого интереса к жизни, всегда интересовалась живописью и культурой в целом.
Меня всегда поражала её прямая спина и горделивая осанка — видимо, во времена её детства в школе и дома этому уделяли большое внимание.
Я помню, как в детстве мы приезжали к ней в гости. У бабы Эльзы было несколько фирменных блюд: заливное из судака, блинчики с мясом и два вида Наполеона: традиционный зимний вариант с кремом и летний — с лёгкой яблочной начинкой.
Она жила в Измайлово, на 5-ой Парковой улице, я помню наши прогулки в Измайловском парке, который она называла лесом. В те годы он действительно больше походил на лес, чем на парк, как сегодня.
У них с мужем и компанией близких друзей была традиция каждый год совершать путешествие на теплоходе по Волге. У меня сохранилось детское воспоминание о том, как однажды мы провожали их в очередное речное путешествие с Северного речного порта.
 
Мещеряков Виктор Васильевич
Моего приемного дедушку Виктора Васильевича я почти не помню, так как он умер намного раньше бабушки. Я знаю о нем в основном по фотографиям и рассказам родных.
Виктор Васильевич был по профессии нефтяником и даже был награжден Государственной премией.
Еще в царское время его отец, Андрей Мещеряков, судостроитель, владел несколькими кораблями. В те времена по Волге ходил построенный им теплоход, который он назвал в честь своего сына, моего приемного дедушки – Виктор Мещеряков.

История знакомства папы с мамой
Мама была родом из старинного русского города Шуи в Ивановской области. Окончив Ивановский мединститут, она приехала в Москву учиться в ординатуре. И так уж встали звезды, что здесь она встретила моего папу, и они полюбили друг друга. Наверное, это и есть судьба.
Мамина учеба в ординатуре подходила к концу, настало время распределения. Комиссия по распределению собиралась направить маму очень-очень далеко на Чукотку — заведовать районной больницей, но к тому времени они с папой уже познакомились и встречались, потому перспектива расставания их не сильно радовала. Тогда скромный и застенчивый от природы папа собрался с духом и сделал маме предложение.
Они подали заявление в загс, расписались, сыграли свадьбу в студенческом общежитии, и мама осталась в Москве. Ни о какой Сибири речи уже не шло. Разумеется, члены комиссия по распределению в мединституте были не слишком обрадованы этим обстоятельством, а ее Председатель, выступая перед выпускниками, как-то раз произнес свою историческую фразу:
- Не делайте так, как маленькая девочка с длинной фамилией (мама действительно тогда была худенькой и небольшого роста, а ее девичья фамилия – в самом деле, была длинная и звучная – Ромодановская).
Итак, родители поженились и остались жить и работать в Москве. Папа — в клинической больнице при Институте Биофизики, а мама — в Центральном госпитале КГБ, в котором она проработала всю жизнь, вплоть до выхода на пенсию.
Папа был по своей специализации невропатологом. Он одним из первых врачей в СССР освоил китайский метод лечения — акупунктуру, или иглоукалывание.
Папа также участвовал в ликвидации последствий Чернобыльской аварии, неоднократно ездил в Чернобыль в командировки, а потом лечил пострадавших в результате этой страшной аварии уже Москве, в специально оборудованном корпусе 6-й клинической больницы при Институте биофизики, где он работал.
Папа был очень добрым и мягким человеком, любил жену и детей, много времени проводил с нами. Он всегда называл маму Лютиком, и это было так мило! Он ходил на школьные собрания, водил меня в секцию фигурного катания. В выходные дни летом мы все вместе играли в бадминтон и устраивали семейные турниры в парке или на берегу Москвы-реки, а зимой в том же парке ходили всей семьей на лыжах – родители, мой младший брат Миша и я. Я помню, как несколько раз мы ездили в подмосковный пансионат на реке Клязьма. Там мы тоже не расставались со своими ракетками для бадминтона и воланчиками. Это была наша любимая семейная игра.
Папа еще очень любил играть в шахматы. В детстве он объяснил мне правила игры, я знала, как ходят фигуры, но по-настоящему играть так и не научилась. А вот у брата шахматы пошли намного лучше. Он до сих пор время от времени играет со своим сыном Мишей, моим племянником.
Папа любил петь в ванной, когда принимал душ, и мы иной раз подтрунивали над ним, когда он пел «Здравствуй, русское поле, я твой тонкий колосок». С возрастом он поправился, и уже явно не был «тонким колоском», как в своей юности и молодости.
Из-за пережитого им во время ленинградской блокады, когда вся его семья умерла от голода, он просто не мог оставлять еду в тарелке, тем более выбрасывать её, и мы этим иногда пользовались: если не хотели что-то доедать, перекладывали из своей тарелки в его. Сейчас мне неловко и стыдно вспоминать это, ведь мы тем самым вынуждали его переедать, что вряд ли было ему полезно.
Я во многом папина дочка, я похожа на него не только внешне, но и унаследовала от него некоторые черты характера и особенности поведения – доброту, мягкость и покладистость, порой чрезмерную, стремление избегать конфликтов и скорее идти на уступки, чем спорить и бороться, порой даже в ущерб себе. Папа не умел постоять за себя и отстоять свои интересы и права, из-за этого написанную отцом научную работу присвоил его научный руководитель и опубликовал как свою. В результате папа так и не защитил диссертацию.
Я очень сожалею, что почти ничего не знаю о его детстве и юности, и очень мало о его семье, о блокаде. Я с папой об этом почти не говорила. С одной стороны, я понимала, насколько тяжелы и болезненны были для него блокадные воспоминания, а с другой стороны, я всегда думала, что еще успею обо всем расспросить и разузнать. Но он, к сожалению, рано умер, и я так и не сделала этого. Папа умер так же тихо и незаметно, как жил, умер в больнице во время обследования и лечения, во сне. Просто не проснулся однажды утром.
Я бесконечно благодарна ему за всё — за то, что дал мне жизнь, за мое беззаботное детство, за его доброту, заботу и любовь.
Я помню папу живым, он всегда незримо со мной. Я чувствую, что он до сих пор находится рядом как мой ангел-хранитель, продолжает оберегать, защищать и любить меня с невидимого человеческому глазу тонкого духовного плана.
Я написала этот рассказ для себя  как дань уважения и признательности моему любимому папе, а также для моей семьи, моей дочери и её будущих детей, для всех моих потомков, чтобы они знали непростую историю его жизни, чтили и помнили этого прекрасного светлого человека.



Письмо благодарности моему папе
 
Спасибо тебе за то, что ты выжил, папочка милый,
в ту суровую, лютую блокадную ленинградскую зиму,
Спасибо за то, что мне жизнь подарил,
вырастил, воспитал и нежно любил.
 
Благодарю тебя за уроки кротости, любви и терпения,
За глаза твои добрые — голубовато-серые,
За чуткое сердце и руки надежные, сильные,
которыми ты так крепко и ласково меня обнимал,
За то, что маму всегда нежно Лютиком называл,
 
За то, что водил меня на фигурное катание,
И в школу ходил на родительские собрания.
Научил меня играть в бадминтон и на лыжах кататься.
Жаль, что так рано нам с тобою пришлось расстаться!
 
Прости, что при жизни мало внимания тебе уделяла,
Не всегда заботу должную о тебе проявляла,
мало интересовалась прошлым твоим,
Почти ничего о твоём не знаю детстве.
Тяжесть потерь не сделала тебя черствым и злым,
Не убила состраданье и любовь в твоем сердце.
 
Ты в жизни так много пережил, испытал,
Рано всех близких своих и родных потерял,
Но чувствую: ты рядом со мной незримо,
Пламя любви твоей в моем сердце неугасимо.
 
По-прежнему даешь мне силу своего душевного света.
Как в детстве, ты и теперь мне поддержка, опора, защита.
Ты был для меня лучшим в мире отцом,
И я всей душой благодарна тебе за это.
 
Ты умел принимать, прощать и крепко любить.
Ничто дороже и ценнее этого дара не может быть.
Знаю точно: твоя душа обрела Царство Небесное и вечный покой,
Воссоединившись с родными, до тебя ушедшими в мир иной.
 
Ты всегда будешь жить в мыслях моих и в сердце.
Вспоминаю тебя и душа радостью наполняется.
На твое незримое присутствие в жизни моей, как и в детстве,
Сердце нежностью и любовью откликается.
Спасибо, папа, за поддержку твою неизменную,
вопреки всем жизненным невзгодам,
за духовную связь со всем твоим родом,
о котором я так мало знаю, к моему великому сожалению.
 
Чужды были тебе гнев, злость, и жажда отмщенья.
Ты был добрым и тихим в своей жизни земной,
И так же тихо, бесшумно, во сне ушел в мир иной,
За завесу невидимую, в другое, высшее измерение.
 
Добрым ангелом светлым ты стоишь за моей спиной.
Ты прожил достойную жизнь, и я по праву горжусь тобой.
Ты был прекрасным отцом, и я счастлива, что сейчас об этом пишу.
Я рада, что на тебя похожа — цветом глаз, нравом кротким и костью тонкой.
Я благодарна тебе за всё, горжусь, что твоё имя с честью ношу.
И пусть всегда с гордостью и уважением помнят о тебе потомки!