Иллюзия призвания

Лето — прекрасная пора, но изнуряющая жара никогда не шла на пользу ни телу, ни разуму. Помню, как в июле 1988 года зной принялся терзать моё воображение…

В Подмосковье на заре я просыпался под сухие щелчки пастушьего кнута и раскатистое мычание коров. Утро, ещё не тронутое жарой, приветствовало меня. «Доброе му-утро!» — пели бурёнки своим нестройным хором. А я, ещё во власти сна, шептал, как ребёнок: «Любимые вы мои, славные коровушки».

В советское время в доме отдыха молодым людям зачастую бывало скучно, если не удавалось обзавестись товарищами. Скучал и я: моё веселье оборвалось, когда юноши и девушки разъехались, лишив меня своего общества. Без друзей-волейболистов, шахматистов и подруг-пловчих время для меня будто остановилось. Настал период между заездами — так называемая «пересмена»: новые отдыхающие ещё не прибыли, а прежние в большинстве своём уже вернулись в город.

Пение в клубе под переливы пятирядного баяна массовика меня не увлекало. До пятничного киносеанса оставалось целых три дня. Смотреть телевизионные программы мне не нравилось: приходилось устраиваться в холле перед единственным на этаже телевизором и вглядываться в чёрно-белый экран из-за спин малочисленных, но тучных отдыхающих. Поездка в автобусе на водохранилище в один из жарких дней (о событии которого здесь пойдёт речь) не состоялась — водитель крепко запил накануне. Почти обезлюдевший дом отдыха «Бухловка» казался по-сиротски пустым в окружении лесов и полей. Всюду царила тишина, и лишь громкая перекличка грибников и собирателей ягод тревожила дятлов и соек. И до моего уха доносились голоса любителей тихой охоты:

«Саша, ау! Я заблудилась!»
«Ленуся, иди на мой голос, ау!»
«Я нашла белый... Ой, Саш, это желчный гриб...»
«Выброси эту дрянь, твою мать!»
«Сашка, я тебя вижу... Ой, обозналась, это не ты! Бродят тут всякие лоси!»

Как и всем гостям «Бухловки», мне был доступен казённый спортивный инвентарь: видавшие виды теннисные и бадминтонные ракетки, шахматная доска с изгрызенными слонами и обезглавленными конями, а также волейбольный мяч с дырявой сеткой — всё это всегда выдавали под залог. С клетчатой доской под мышкой, покинутый моими приятелями, я часто играл со старушками в домино.

В удушающую жару не до чтения было мне, поэтому иногда я отправлялся на пляж мелкой речушки, куда обычно шёл по тенистой лесной тропинке — как это бывало раньше в компании милых мне друзей. Дорога до пляжа занимала час быстрой ходьбы. Не стоять же полдня под душем! Но порой я всё-таки так и поступал — когда сил на пешую прогулку к речке совсем не оставалось.

Едва прохладный по ночам июль давал мне передышку, как в дневное время вновь пытал гнетущим зноем. Вскоре пекло окончательно свело меня с ума. Я отчётливо помню и день, и тот странный миг, когда единственным признаком помутнения рассудка стала галлюцинация. Во вторник перед обедом, приняв душ, я погляделся в зеркало и обомлел, встретившись взглядом с незнакомцем. Тот, одетый в белый халат, своими тонкими пальцами теребил бородку и глядел на меня сквозь очки. На его широких плечах чернел стетоскоп, а на голове белел накрахмаленный медицинский колпак, украшенный красным крестом. И в отражении увидел я не себя, а настоящего Айболита.

Так вот, в тот день, сидя в душном помещении, опоясавшись вафельным полотенцем, я буквально вообразил себя ветеринаром. И поверил вымыслу. Жара, что тут скажешь! В палящей духоте моего номера мне неудержимо мечталось лечить коров.

«Они же не просто так каждое утро ревут под окном?! — подумалось мне. — Они нуждаются в лучшей заботе».

Я оделся и вышел на улицу, чтобы освежиться. Куда бы я ни шёл — в берёзовую рощу или прохладную тень беседки, — фантазия сопровождала меня неотступно. В голове, свободной от забот, кружились причудливые образы.

Через дорогу от дома отдыха находился совхоз «Бабаево», куда я и отправился после обеда. Передо мной как море раскинулось неоглядное картофельное поле, близ которого на зелёном островке под безоблачным небом жили счастливые бабаевцы. Они находили упоение в простом труде: управляли тракторами в поле, возделывали свои огороды, разводили скот для семьи и на пользу совхоза. Селяне по воскресеньям обычно отправлялись на «колбасных электричках» в Москву, а вечером возвращались с добычей — сумками, полными дефицитных продуктов.

Сама среда в «Бабаево» была удивительно здоровой. Воздух пьянил запахом клевера, луговых ромашек и силоса. Звенели шмели, кружились назойливые слепни и атаковали без промаха. На яблонях зрели плоды, благоухая и наливаясь соком. Во дворах всхрапывали кони, обмахиваясь хвостами. Суетливо бегали куры и блеяли козы. Собаки на привязи неистово лаяли, а при виде меня некоторые с визгом бросались к изгороди. Всё вокруг ожило с моим приходом. «Бабаево!» — чудесное слово, словно припев, звучало во мне. Вскоре на краю поля показались заветные коровники — именно туда я и держал путь.

В ту пору я был студентом медучилища, проучившись уже два курса. Диплом фельдшера, о котором я мечтал, открывал путь в любой вуз — прежде всего, конечно, в медицинский. Я давно определился с выбором: видел себя врачом-педиатром. Но в тот жгучий летний месяц разум мой помутился и фантазии сыграли со мной злую шутку.

Приблизившись к одному из коровников, я заметил поблизости женщину с косой. Не испугавшись, я подошёл к ней, а она, наморщив лоб и чуть выдвинув челюсть, переминаясь с ноги на ногу, пристально всматривалась в моё лицо. Наконец, не найдя во мне знакомых черт, женщина хмыкнула. Я же вежливо поздоровался и спросил:

— Можно ли увидеть ветеринара?
— А почему же нельзя? Во́на, глянь, в труселях на сене валяется у коровника. Я только от него. Вишь, лежит себе, как скошенный.

Подойдя к стогу, я оказался перед человеком, распластанном на сене. В первое мгновение мне показалось, что это белобрысый мальчишка, раскинувший руки в стороны и слегка согнувший ноги. Однако, шагнув ближе и вглядевшись в бесчувственное тело, я осознал, что передо мной сухопарый, низкорослый мужичок. На нём были лишь сандалии, надетые без носков, плавки и лёгкая панама, едва прикрывавшая его седую голову. Впалая грудь была покрыта белёсыми волосами, которые скрывали выцветшую татуировку — изображение женской головы над словом «Галка». От стога исходил резкий запах перегара, но это не помешало мне приблизиться, надеясь на приятное общение с незнакомцем, который жевал травинку и, забыв про неё, криво щурился от солнца. Это оказался совхозный ветеринар по имени Петрович. На вид ему было за сорок лет, хотя истинный возраст врача оставался загадкой.

— Позвольте с вами поговорить, — я наклонился к нему.

Распластанный задвигался и разлепил один глаз. Им он зыркнул из-под козырька ладони, приложенной к густым бровям под панамой. «Мальчишка» кивнул и хрипло произнёс:

— Давай, ёпть!

Разговорились. Сбивчиво, не без преувеличений, я поведал доктору о своей якобы неуёмной тяге к бурёнкам — вымысле, целиком порождённом изнуряющей жарой. Невольно сгущая краски, я живописно расписывал увлечённость ветеринарией, приплёл даже романтизм, будто присущий работе скотского доктора, — мол, работа ветеринара — она особая, возвышенная.

— Какая-какая работа, возвышенная? — хмыкнул Петрович, как только я закончил завиральную исповедь. — Ну, пойдём, горожанин! — и травинка во рту оживилась.

Доктор достал из-под себя мятую клетчатую рубашку — без рукавов и с оторванным карманом — и надел её. Встал и принялся за брючки: натягивал их, попеременно прыгая на одной ноге, и даже однажды рухнул в сено. С этим человеком, который оказался мне по плечо, мы вошли в коровник и прошли вглубь помещения мимо красно-пёстрых и чёрно-белых коров: животные крутили хвостами и с интересом разглядывали нас. Мы же остановились у противоположного входа — там Петрович, сдвинув на ухо панаму, снял с крючка длинную жёлтую перчатку.

— Коровки нравятся, говоришь? — ветеринар, подойдя сзади к одной чубарой бурёнке, изогнул её хвост. Придвинув к своим ногам табурет, он как воробей вспрыгнул на него. — Вот чем заниматься будешь! — не морщась, он погрузил правую руку в корову.

Сначала пропала кисть, а затем рука исчезла по локоть. Мгновенно ветеринар погряз глубже: теперь уже по плечо. Он припал щекой к коровьему заду, левой рукой охлопывая пятнистую ногу. Сощурив один глаз и, подмигнув мне другим, врач облизал губы и выплюнул былинку. Корова завертела ушами, мотнула головой, замычала и, задрав хвост кочергой, оглянулась на меня. В тот же миг коровник взорвался оглушительным рёвом. Бурые тёлки, перекрикивая пёстрых, мычали наперебой, не переставая жевать.

— Впечатляет?! — прокричал Петрович.
— Му-у, — отозвалась Зорька, словно ожидая ответа.
— Очень! — громко ответил я.

Доярки, деловито сновавшие между стойлами, косились на меня, перемигивались, кивали и многозначительно поводили плечами. Прошла мимо нас и та женщина, что раньше стояла возле хлева. Теперь в её руках лоснилась доильная аппаратура. В свирепом взгляде труженицы, устремлённом на меня, явственно читалось недовольство моим присутствием в коровнике.

Ветеринар вынул из пегой тёлки руку без перчатки и спорхнул с табурета.

— Резинка моя утонула! — развеселился Петрович. — Позже всплывёт, — уверенно сообщил мне.

Его рука вся была покрыта зеленоватой глиной вперемешку с травой. Врач струёй из шланга словно сбрил с кожи травяную щетину. Затем он нащупал в кармане брюк изогнутую папиросу, достал её, задумчиво покрутил между пальцами и закурил.

— Тёлка-то я́ловая, Мань! — огорчённо крикнул Петрович, убедившийся в том, что корова не беременна.
— Может быть, сам покроешь, Петрович? Не все силы ешо пропил, а?! — отозвалась находившаяся где-то поблизости «Маня-невидимка». — Или, во́на, пусть «штудент» сработает! — всеобщий женский смех слился с мычанием.

Петровичу, будто не услышавшему обидной колкости и лишь выпустившему струйку дыма, пришлась по душе идея скрестить корову со «штудентом».

— Значит, коровок любишь? — передразнил Петрович, ехидно улыбнувшись.
— Да, очень.
— А под хвост сходить не желаешь? Тут сноровки нужно не больше, чем у быка!
— Вы уж как-нибудь сами, уважаемый, — смутившись, парировал я.
— Тогда обойдёмся без тебя! — хрипло рассмеялся ветеринар, и нелепая панама на его голове качнулась. — Надумаешь — загляни завтра.

На следующий день в «Бабаево» я не пошёл и больше никогда не навещал Петровича с его доярками, навсегда забыв о ветеринарии. Жизнь потекла в привычном русле: я с удовольствием играл в шахматы и волейбол с новыми приятелями. Приехали отдыхающие — и я тут же сошёлся с молодёжью. Купался, загорал, по пятницам ходил в кино и на танцы с очаровательными девушками, поселившимися в «Бухловке». Жара отступила с началом августа. По утрам до меня всё так же доносились щелчки кнута и грустное мычание.