Родина

Мы с Галей стоим на пороге дедовой комнаты в двухэтажном «брущатом» доме, что приютился на окраине Соцгородка. Мокрые варежки на резинках спускаются почти до пола под тяжестью влажного куржака. Одной рукой я прикрываю затёкший глаз сосулькой, второй сдерживаю бабушкин порыв прижать меня к своей груди. Бабушка плещет руками, тут же пытаясь описать в красках степень нанесённого ребенку ущерба. За её маленькой круглой фигуркой маячит тень тощего деда.
— И незачем поднимать панику! Я просто хотела спросить, что делать человеку, если у него остался только один глаз?
— От скаженные, и где вас бисы носють?
Цепкие руки втаскивают меня в дом, отделив от группы поддержки.
— А ты, Галю, подь до дому, нехай тебе мамка в угол поставить, чтоб не гуляли где ни попадя.
Галя, вздохнув на прощанье, помахала зелёной варежкой и убрела в сумрачный туннель коридора, оставляя влажный след набухшими от воды валенками.
Встретившись с баб-Улиным возмущением, понимаю, что сопротивление не имеет смысла. Через мгновенье тёплая вода в тазу смывает с моего лица грязь и стружку ржавчины, выставив напоказ всему миру лиловый фонарь, который, по словам невозмутимого деда, тут же «осветил нам путь к коммунизму». Бабушка в отчаянии приседает на табурет и, двумя руками удерживая мою голову, заглядывает в здоровый глаз.
— Маруся, тебе ж ни на хвилину одну оставить нельзя! Вот скажи мени, детина, що вы с Галей на вулице робили?»
Опыт подсказывает, что лучший способ закрыть тему — всё рассказать начистоту.
— Вот ты, бабушка, только и делаешь, что беспокоишься, а мы просто в цирк играли, в эквилибристов. Я же не виновата, что хочу циркачкой стать. Мне сегодня уже весь двор хлопал и кричал: «Давай, жми!» Ну, я и нажала.
В этот счастливый выходной на задворках «Овощного» мы с подругой Галей нашли обруч от огуречной бочки и по очереди катали его на проволочном крючке по обледенелой разгрузочной площадке. Потом Галя стала переступать ногами, как по ниточке, и подбрасывать обруч в воздух.
 — Что это ты, Галя, делаешь? — спросила я.
— Представляю, что я эквилибрист. Мы с мамой и папой летом ходили в шапито, там циркачи выступали. Вот так, так и так!
Она снова принялась за свои чудесные приёмчики, ловя обруч то одной, то другой, а то и сразу двумя руками. На штабелях деревянной тары стали собираться первые зрители. Как по волшебству, из-за крыши «Овощного» выполз солнечный луч, прожектором высветив артистку на воображаемой арене.
— Давай ещё! — крики зрителей подогревали Галкин ажиотаж. Её щёчки раскраснелись, упрямая чёлка выбилась из-под шапки, глаза горели неутомимым огнём. Она сделала оборот по сцене, вращая обруч на вытянутой руке. Наши глаза, как заворожённые, следили за зелёной варежкой, оказавшейся в центре суетящегося круга, красные помпоны развевались на «заячьих ушах» шапки, не поспевая за хозяйкой. Подруга явно переживала триумф.
Я безвозвратно уходила в тень Галиного превосходства. Ускользающая слава в отчаянии дёрнула меня за язык:
— А слабо тебе, Галя, этот обруч без рук подбросить?
— Как это? — прима встала как вкопанная, теряя в весе. Оркестр затих. Зрители замерли. Стрелка весов заколебалась, подбрасывая мне последний шанс на удачу.
— А вот так, я в телевизоре видела!
И, пытаясь подцепить реквизит ногой, я наступила валенком на край обруча, совершенно неожиданно тот принял вертикальное положение прямо перед моим лицом. Удар в переносицу — и фейерверк ржаво-звёздной пыли смешался с воплями толпы. Зрители рукоплескали. Сознание отказалось принять причинно-следственную связь такого финала. Мой глаз закрылся, оплыл и прекратил функционировать. Вместе с ударной волной в звенящую колоколом голову влетела счастливая мысль: «Реванш взят!»
И вот теперь, под причитания бабушки, я стою перед повидавшим виды зеркалом с повязкой из её головного платка через всё лицо.
— Ось подивись на сэбэ! На тебе ж обличча немаэ! — бабушка попыталась поправить мои косички и назидательно погладить по голове. — Маруся, ты же девочка!
— Я не девочка!
Образ одноногого пирата с чёрной повязкой на глазу перекрывает знакомое отражение в зеркале и кажется мне симпатичным. Захотелось лечь в постель, чтобы в одиночестве помечтать о путешествиях в неведомые дали на боевом фрегате под полными парусами.
— Баб Уль, можно я лягу?
— Бедна дитина, лягай, милая!
Меня укладывают в постель, укрывают «солдатским» одеялом и ходят на цыпочках, оберегая покой раненого флибустьера. Одеяло, натянутое до самого носа, приятно покалывает кожу, наполняя деталями мое представление о суровой пиратской жизни. Вытканные на нем белые полосы барашками бегут по синеве морской глади. Корабль отчаливает.
Зимой деды частенько забирали внуков из детского сада к себе домой до прихода родителей, а то и вовсе оставляли ночевать. Здесь, в маленькой комнате двухэтажного деревянного дома, пропахшего овечьей шерстью и варевом для поросят, в компании многих соседей по коммунальной квартире, я провела лучшие дни своего детства, окутанная заботой и покоем.
Глаз болит. Мне хочется почувствовать себя несчастной, а вечно минорная тема бабушкиных воспоминаний могла бы прекрасно довершить картину дня.
— Баб Уль, спой про Родину!
Непонятная и неоправданная, на мой взгляд, тоска слышалась в её голосе всякий раз, когда она пела на родном языке, смысл этих песен я угадывала интуитивно, будто черпая знания из генетического кода.
Родина представляется мне далёким тёплым краем, покинутым дедами по никому неведомой причине. Эта разлука частенько оплакивалась бабушкой в песнях про орлов, парящих над Доном, про хутор, затерянный в Азовских степях, зелёный виноград и гарну дивчину. Я пытаюсь представить себя в образе черноокой красавицы в венке с атласными лентами, под сенью виноградной лозы.
— Бабушка, возьмёшь меня в другой раз с собой на хутор?
— А як же ж, возьму! Ось прийде лито, мы с тобой, Маруся, и поидемо на Батьковщину, а там и хутор.
Тем временем я чувствую себя достаточно несчастной, и неустойчивый образ красавицы начинает терять резкость, венок сменяется чёрной повязкой поперёк пиратского лица, а заунывная бабушкина песня переходит в бравурный марш флибустьеров. Неведомые дали Азовского моря ждут своего героя!
Ароматы Родины были знакомы мне с рождения. Каждую осень бабушка привозила «с Ростову» мешки с сушёной курагой и черносливом. К моменту её возвращения из сарайки доставалась тележка, заботливо скулёманная дедом для такого случая. В назначенный телеграммой день родня задолго до прибытия поезда отправлялась на вокзал. Поезд был проходящим, стоял на нашей платформе несколько минут под парами, что приводило меня в ужас от скоротечности момента. Из прибывшего вагона пожитки путешественницы выбрасывались прямо на перрон, горкой укладывались на тележку и закреплялись ремнями. Ульяну Никитичну спускали последней. Кряхтя и причитая, бабушка пересчитывала «места», затем, встав впереди колонны, опершись на руку старшего сына, отправлялась домой. Тележку с добром тянули и подталкивали прочие сопровождающие. По дороге Ульяна Никитична торопилась передать приветы от Вари и Доры, сестёр, существующих за границей моего воображения, рассказывала о жизни любимого ей и полузабытого детьми села. Те слушали вполуха, вовремя поддакивая и задавая ожидаемые вопросы. Тем временем процессия поворачивала в наш тупик, где внуки, за пронизанным сквозняками окном, уже махали руками навстречу ей: «Приехала!»
Дверь распахивалась, впуская морозный воздух и толпу шумных сопровождающих. Подарки сваливались в углу и без того маленькой комнаты. Под занавес вместе с бабушкой вплывал усталый, перевязанный бечёвкой, подкованный медными углами чемодан. Ульяна Никитична садилась на кровать, та, обрадованная возвращению хозяйки, взвизгивала пружинами, на мгновение проваливалась и, откликаясь восторгом, подбрасывала бабушкины ноги в вязаных чулках. Мы бросались к ней кучей-малой. Повеселев, бабушка распахивала концы платка и обнимала нас, внуков, тёплыми узловатыми руками, от которых, как и от угла с пожитками, пахло сладко-копчёным ароматом её путешествий.
Всю следующую зиму из сухофруктов варились компоты и стряпались пироги. Эти запахи собирались в копилку моего воображаемого путешествия, подогревали ожидания и обещали неминуемую встречу с Родиной предков. Бог весть — когда наступят времена, придёт их черед быть востребованными настолько, чтобы, смешавшись с воспоминаниями о детстве, подтвердить реальность пережитых нами событий.