Иван Васильевич и его друзья Гл 1. Ундюк

Наконец-то в салоне автомобиля стало тепло. У Сафроныча, белые тряпки-веревки на лице закапали, оголяя седые усищи с бородой, он – взбодрился.

– А че, колючек-то тягал, Ванька? Скоко кликал тя, полосачи, во! - Раздвинул он руки на ширину плеч. – А?

Что говорить, рыбак, он фантаст, окушка стограммового представляет килограмма на два, а сорожку – с крупного язя.

– А-а, Ванька-то?

– Да ерш-то, Сафроныч, видел какой у меня? С твою ладошку. А чебак, маленький, да жирнючий. Люблю такую рыбку. Слаже карася, – защищаюсь.

Сафронычу то, семьдесят восемь лет, а глянешь на него, ну, пя…, не шестьдесят, не больше ему, юркий, на ногу быстр. Крестьянин, а самогону нее, не пьет. Ну, может чуть-чуть, так – для сугреву. Дрова рубит, как молодец, да не простые, а с полметра в длину. Бац – колун, вогнал сверху в полено, и обухом топора, вбивает его – раз, другой, и располовинил. А видели бы вы, как снег он с дорожки до баньки и до ворот убирает? Как трактор. Сафроныч и соседкам помогает. А жинка у него, бабка Лукерья ревнива, как злая собака лается. Вроде и под деда своего по возрасту она – стара, а тоже шибка, такая же юла. Сафронычи, что говорить, так их и в поселке кличут – Сафроныч и Лукерья Сафрона.

– А че свет такой длинный включил? – продолжает докапываться до меня. Привычка у него такая, спрашивает, словно допрашивает. – Слеп че ли?

Как заколебал. Берешь его с собою, больше из жалости-то, дружил он с моим батькой.

«Да так дорога лучше видна. Ночь-то кромешная. А ближний свет не даст рассмотреть, что там впереди, кругом зимняя белизна, сливающаяся с обочиной, перелесками, покрытыми инеем со снегом, с согнутыми от мороза худыми березками, упирающимися своими вершинками в сугробы. Поэтому слететь с дороги в лес, болота, можно в два счета. Потом копайся, стоя по пояс в снегу, а где и по грудь», – я так думал про себя. И утром, когда ехали на рыбалку ему это же говорил, только вслух, видно склероз у Сафроныча.

Тепло в машине не смаривает старика, все допытывается, то, почему полосачей (окуней) не люблю, с них то уха знатная. Что в тех ершах такого, что притягивают. А ведь только сказал почему. Склероз? Да нет, не склероз, он всегда таким приставучим был. Мой батя, когда Сафроныч доводил его до белого каления, с кулаками на него бросался.

Приближающиеся сзади фары грузового фургона, слепят меня, через зеркала. Его водитель забыл выключить дальний свет. Наверное, такой же Сафроныч. Сближается с моей машиной быстро, словно не видит ее. Неужели он уснул!

Хотел было уже на газ надавить, чтобы уйти от столкновения с ним, но тот включил поворот и начал обгонять нас. Вот жуть!

– А че так медленно катишь? – как лист банный снова начинает приставать дед.

– Стольник на спидометре! – Оправдываюсь. – Так меньше солярки ест мотор. А у того видно, карман набит деньгами.

Красные задние фары удаляются, потом, что-то заерзали по дороге – со стороны в сторону. Но водитель молодец, справился, выровнял машину и исчез в снежной пылюке.

А я, потеряв из-за нее видимость, сбавил скорость наполовину, и «ползу», ожидая, когда пыль осядет.

Что-то с правого боку черным пятном промелькнуло. Притормозил, джип немножко юзом повело, но не сильно, выровнял машину и остановился. Дед заерзался с перепугу, чего, спрашивает, колесо продырявил. Не стал ему отвечать. Сдал назад,
развернулся к тому черному пятну фарами, не поймешь, что там. Вроде птица. О-о, точно, глухаря я сбил, а может, тот гонщик.

Птица еще жива, увидев меня забила крыльями и проваливаясь в рыхлом снегу, пытается убежать. А у меня азарт появился, не упустить ее! Прибавил шагу, догнал. Крыло у него перебито. Клюется еще. Килограмм на пять, не меньше, не старик.
Ухватил правой рукой его за голову, а тело ¬ под мышку левой руки зажал, и несу его в машину. Зачем? Нет, не для того, чтобы приготовить шулюм (суп) с него, а попробовать вылечить его перелом. Четырех-пяти дней вполне хватит, чтобы косточки срослись. Пусть живет петушок.

Так мой отец делал. Сколько чаек с переломанными крыльями мы с ним спасли. О-о, да и уток, куликов, при перелете ломавших крылья о провода. Жалостливым отец к ним был, хотя и заядлый охотник.

В салоне машины придавил коленом глухаря к полу, свободной рукой вытащил из аптечки бинт, соединил сломанные косточки крыла между собой. Сверху и снизу крыла положил толстые ветки березовые, собранные мною в лесу для метлы и стянул их между собой крепко накрепко бинтом. Птице больно, пытается вылезти из-под колена, но держу ее.

Голову глухаря засунул под ее левое крыло и в таком состоянии засунул ее в широкий пакет. Тем же бинтом спутал ее ноги и умостил птицу между задним и передним сиденьями, чтобы не дать ей свободы в движении.

– На суп-то его, надо! – фырчит Сафроныч. – Ой, Ванька, дураком был, тем и остался.

В очередной раз пытаюсь не «обращать» внимания на его упреки.

Поехали.

– Так, Ванька-то, день-два и помрет твой петух, – продолжает наседать Сафроныч. –
То Валька был безмозглый, то и ты такой же!

Надел наушники, вставил в магнитофон флешку с песнями Высоцкого, дальний свет, нажал на педаль газа, и… быстрей бы до дому добраться. А вдруг повезет, у глухаря срастутся кости на крыле, вот это удача будет. И хорошее настроение с этой мыслью прибавилось. Да и понятно почему. Сколько с батей мы выпустили на свободу таких покалеченных птиц. Чайки нас знали в лицо. Приедем с отцом на озеро, очередных раненых птиц выпускать, так они, прямо как голуби, не только кружились над нами, а и садились рядом, встречая радостными криками своих подруг. Сколько радости от этого было не только у них, а и у нас с отцом.

– Завтреха околеет, глухарь, – дергая меня за локоть, говорит Сафроныч, – он гордый, тюрьму не любит, помрет. На суп не возьмешь, так не выкидывай, мне отдашь…

И как только бабка Лукерья его терпит. Полста лет с ним прожила, героиня.
Усилил звук

«Рвусь из сил — и из всех сухожилий, – с хрипотцой поет Высоцкий. –
Но сегодня — опять как вчера:
Обложили меня, обложили —
Гонят весело на номера!
Из-за елей хлопочут двустволки…
...И снова что-то мне говорит Сафроныч, дергая меня за локоть. Оттолкнул его руку от себя и слушаю Высоцкого:

– Идет охота на волков,
Идет охота –
На серых хищников
Матерых и щенков!
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты…»

Наконец и дом Сафроныча, до моего от него пять шагов.

– Ты это, Ванька-а-а, - снова рвет мои нервы Сафроныч, – завтра зайду за петухом,
– машет рукой и закрывает за собою калитку.

Кулек с замороженной рыбой оставляю на веранде, выбираю из ящика пол ладони мороженной брусники, и насев сверху на глухаря, во вставленную в его глотку трубку, по несколько ягод, ссыпаю в нее. Петух затряс шеей, пытаясь забить крыльями. Значит правильно сделал, проглатывает ягодку. Всю ссыпал, сыт будет.
Несу его в курятник. Примет ли гостя хозяин – кочет, вот в чем вопрос? Правильно говорил Сафроныч, глухарь птица вольная и гордая, в хате долго не проживет, а вот во дворе… Не-не, с ума сойдет. В холодном курятнике может и продержится, если с петухом сойдутся. А через недельку и выпущу его на волю.


- 2 –

Утром не нашел его ни в холодной, ни в теплой части курятника, ни под машиной, стоящей посередине двора. На белом полотне огорода тоже нет, как и следов. Если и были, то вьюга ночная засыпала их. На улицу вышел? Нет, навряд ли, на забор ему с одним крылом не взобраться. В дровнике его тоже нет, как и под сараем. В будке, засыпанной снегом – тоже. Был бы жив Шарик, сразу же показал, где гость спрятался.

Протаптываю дорожку до стога с сеном. Пару раз его обошел, все оно покрыто ровным снежным покрывалом, значит не залез в него. Прошелся по границе забора – нет птицы и там. Зашел домой, скинул валенки, куртку, зашел в дом. А жаль, может Сафроныч ночью, пока я спал, за ним пришел, а? Да не такой он паскуда, побрехал и хватит.

Обидно, доброе дело хотел сделать… Может какая-то собака через забор перепрыгнула, да? Нет у нас такого волкодава. Да нет, глупости это все собака, если бы даже перепрыгнула бы, так без лая не обошлась бы. А лиса, рысь? Блин, еще и волка приплюсуй с медведем. Тогда весь поселок бы ожил из-за лая собачьего.

Еще раз вышел в тапках из дома, смотрю на огород. И зачем, спрашивается? Вон посерединке его палка торчит, и все, больше ничего…

Холодок снизу ноги клещами своими ледяными начал пробирать, эх морозец, тридцатка, поди… Чайник завыл, выпуская из носика своего струю пара, как из паровозной трубы, в потолок.

Из заварного чайника тонкой струей наполняется чашка коричневой настойкой из чаги с шиповником, да черной смородины. Запах. На серый хлеб с намазанным на него маслом сливочным, ложка меда. Он с нее медленно стекает, и заполняет блестящее масло своим золотом. А вкус-то!

Обжигаясь чаем, запиваю сладкую, пережеванную массу и проглатываю ее, щурясь от приятных ощущений. Откусываю второй кусок, да побольше. Вкуснотища…

Хм, останавливаюсь, а откуда в огороде палка торчит, а? Вроде и не оставлял ее там, ни летом, ни осенью, зачем? Может, кто из соседских ребятишек метнул копье ко мне в огород через забор? Погоди, погоди, что у Сафроныча с Лукерьей нет внуков, ни у соседей слева – Иванцовых. Старики сами по себе живут, лет пять к ним никто из детей не приезжал, забыли стариков.

Запил чаем. Третий раз укусил бутерброд, и в глотке он застрял: может это глухарь? Ведь птичка вольная, как и косачи, они зимой в снег ныряют и ночуют в его норах, скрываясь от морозов.

Так у моего крыло сломано и забинтовано, из-за этого теперь ровное, как палка. Хэ, не он ли это?

Забыв о валенках, в тапках бросился на огород. И не ошибся, глухариное это крыло из-под снега торчит. Жив он! А вот тапок в снегу потерял. И не один, а оба. Блин!

Снова через шланговый обрезок пропустил в глотку глухаря целый стакан мороженной брусники. Отнес птицу в курятник, накинул на нее ватник, и наблюдаю за ним с крыльца.

Погоди, – вспомнил, что курей с утками сегодня еще не кормил. Взяв ведро с остатками от рыбы, намельченной картошкой с морковью, да капустой, направился в курятник. Глухарь шею поднял, как страус, наблюдает за мной.

Нет дорогой, я не к тебе. Открываю створку, прикрывающую выход из теплого курятника, и тут же с кряканьем да кудахтаньем, вылезают и вылетают голодные утки, куры и заполняют таз с кормом. Петух. Статный Старик, и чего его так назвал(?), медленно выходит. Гордый. Смотрит на глухаря. Не на еду, от которой через минуту и кусочка не останется, а на гостя! Хозяин! И что же будет?
Звонок в воротах, отвлек меня. Кто ко мне в гости пришел?

– Ванятка, ундюка давай? – у Сафроныча голос как у колокола, тола низкие, а зычность, на всю округу.

– Сбежал, – вздыхаю я. – Ворота оставил полуоткрытыми, и выскочил, видно.
А от деда сивухой прет. Вроде и не алкоголик.

– Брешня-я! – Не верит, и в глазах его лисьих, блеск.

– Та-а, – махнул я рукой, и выхожу на руку. – Дед Сафрон, ты сыщик, штоль? С обыском пришел?

– А тый то, куда, собрался, Ванятка?

– За хлебом, порошком. Стирку нужно устроить, – нашелся я.

– А мне-то дрожжей возьми, – лыбится.

– А нет их там, деда Сафрон, – звонкий голос Зойки был настолько неожиданным, что я вздрогнул.

Зойка, баба еще та, бойкая. Одноклассница моя. Как стал я вдовцом, так с тех пор, проходу не дает, набивается в невесты. Может бы и согласился, да побаиваюсь, уж много у нее прыти, да наездов на мою свободу. Куда пошел? А зачем? К Машке, к Юльке? Будто муж ее, или раб. Да и телом, крупновата, чуть что, так сразу на абордаж пойдет. Нет, я не рыцарь, и не казак. Мне девка споконее нужна, а не командирша.

– Вань, а Вань, кран у меня потек, – встала между мною и дедом Сафроном, показываю старику, что лишний он.

– Так прокладку надо поменять.

– Я тебе, что, молодушка, а? – Уперла руки в свои пышные бока. – Месячных у меня давно нет. – И резко повернувшись к деду, стрельнула, - Иди себе, Сафрон, несет от тебя аж до Москвы сивухой!

– Так прокладку нужно поменять резиновую на кране, а не у тебя там, – пытаюсь объясниться.

– Так чего стоим?

Чуть честь ей не отдал, как своему старшине в армии, развернулся и – к дому. Взял портфель с инструментами, двумя кусками резины и выскочил наружу.

В доме у Зойки тепло, запах борща с мясом, слюнки текут. С прокладками не ошибся, заменил их в два счета, больше вода из закрытого крана не бежит.
А выход из двери Зойка прикрыла:

– Раздевайся, Вань, борщом накормлю.

– Нет, Зоечка, нет, на кладбище тороплюсь, прибраться надо.

– Вот поешь и отпущу, – и толкает меня в грудь к вешалке, – раздевайся. Фу, как воняет от тебя, одежу не кому стирать. Давай, раздевайся.

– Ага, еще догола, – ухватив ее за руки, оттолкнул. – Некогда мне с тобою лясы точить. Дел много, – и с силой толкнув дверь вышел.

– Настоящий мужик! – толкнула мне в спину то ли с издевкой, то ли с восхищением, не понял.

Но переспрашивать не стал, бегом к калитке, чтобы не остановила, и – домой.
Уступила мне дорогу лайка. Обнюхала. Знакомая, чья?  Сделав вперед шаг уткнулся в бегущую навстречу Данку.

– Ой, Ваня, что не видишь? – Звонко засмеялась она.

– Ой, извини, милая, – улыбнулся в ответ, – на твою Тинку засмотрелся, – оправдываюсь. – А ты откуда? – И в сердце что-то екнуло. Красавица, в теплом спортивном костюме, несмотря, что на улице минус двадцать. Только шарфиком наполовину прикрыто лицо. А глаза. Глаза! С зеленью, с искорками, не оторваться от них.

– Да из лесу, бегаю. Ну ладно, иди, а то замерзну, – и обойдя стоящую у своей калитки Зойку, побежала дальше.

 И чего ж меня мама так рано родила? Тринадцать лет с этой девчонкой разница, – вздохнул я и пошел к дому. Вот с этой бы я загулял. Невезуха Данку преследует всю жизнь. Влюбилась в заезжего, да понесла, а тот, словно и не виноват, смылся в город. Второй, запил, да ушел лет пять Туда. И все, одна кукует.

У дома дед Сафрон. Неужели так и простоял в его ожидании?

– Ванятка, так где тот ундюк

– Там, – махнул я рукой в сторону леса. – Ушел не попрощавшись. – И не пустив его к себе в двор, закрыл наглухо калитку, и разомкнул провода от звонка. Выходной все же.

 Глянув в курятник, замер, открыв рот. Глухарь топтался по петуху, раскинувшему в стороны крылья. Теперь он хозяин в курятнике.