Интервью с диверсантом

(роман в четырёх частях, начатый в тот же вечер)

ПРОЛОГ

«Сенсация! Настоящая, стопроцентная сенсация, я жду тебя.
Сенсация! Если не мирового масштаба, то минимум – всесоюзного! На меньшее не согласен. Сенсация, я тебя сотворю!» – в сознании журналиста дребезжит вкрадчивый голос его учителя – гуру Шри-Вана. По кругу идут заученные фразы ежедневной полуденной медитации. Слова этих фраз – его и не его. Слова, прилетев из глубин космоса, отражаются от корочки мозга и улетают обратно. А журналист шепчет чуть слышно себе под нос:

– Сенсация, я давно живу мечтой – открыть тебя. Сенсация, о которой заговорит вся страна, приди! Моя мечта обязательно сбудется, сбудется, сбудется…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ШЕЛЬДМАН

Глава 1.

«ЭРИКА»

Серо-синяя пишущая машинка ERIKA (новенькая, электрическая, маде ин ГДР) ютится на переднем краю широкого письменного стола. Из застывшей каретки торчит пожелтевший от времени лист. Лёгкий ветерок качает старую бумагу с текстом, отпечатанным десятью минутами ранее. Всё остальное пространство столешницы завалено полезной «макулатурой». Лежат в творческом беспорядке вырезки из газет и журналов (в том числе иностранных). Тут и там громоздятся коробки с магнитофонными плёнками, пачки потрёпанных чёрно-белых фото. Вперемешку с разномастными блокнотами грудятся картонные папки с заголовками «Дело № _». На столе места нет даже для пепельницы...
Чуть отодвинувшись от стола, медитировал крупный мужчина. Делал он это, вытянув ноги и откинувшись на спинку казённого стула, при этом держал чуть приподнятыми обе руки. На левой ладони уютно пристроилась коричневая жестяная банка с нарисованной полногрудой восточной красавицей в сари. В эту банку из-под индийского кофе периодически падал пепел от зажатой в правой руке дымящейся сигареты «Космос».
Губы мужчины едва заметно двигались. Ветерок тихо трепал его взлохмаченные волосы – тёмные, с редкой проседью. Волосы придерживались сдвинутыми на макушку очками с запотевшими толстыми линзами. Ни сквозняк, устроенный благодаря открытой двери и распахнутому окошку, ни мерно жужжащий с тумбочки вентилятор не справлялись с пеклом. Августовская жара, эта прощальная сюита уходящего лета, целиком и полностью подчинила своей гипнотической власти сотрудников редакции еженедельника «Кировский край».
В кабинете на удивление тихо. Утомлённая солнцем, журналистская братия вела себя на редкость спокойно. Люди что-то писали-читали-правили. Каждый растворился в работе. Тишину редакционного помещения нарушал только рафинированный голос диктора всесоюзного радио Андрея Хлебникова, доносящийся из чёрного приёмника «ВЭФ-202»:
– Во втором полугодии в экономике страны наметились положительные тенденции. Серьёзных результатов удалось достигнуть благодаря вступлению в силу закона об индивидуальной трудовой деятельности. Правительство СССР и в дальнейшем будет проводить курс на поддержку развития кооперативов, взятый в соответствии с решениями январского 1987 года Пленума ЦК КПСС…
В картонных папках, разложенных на столе, в разномастных блокнотах и записных книжках содержались заготовки будущего сенсационного материала. Какую именно тему выбрать для «бомбы» – хозяин стола пока не решил. Но в то, что он сможет «выдать на-гора» настоящую сенсацию, верил твёрдо, словно советский болельщик – в победу хоккейной сборной накануне мирового чемпионата. Он взорвёт эту «бомбу»! Нужен лишь только заряд. Самый мощный!
Материал, о котором журналист лелеял давнюю мечту, обязательно прославит его, выведет на новую орбиту, откроет путь из провинции в столицу. Тем паче – время-то какое: на волне перестройки можно взлететь быстро и высоко! Если сенсация не желает рождаться сама – что ж, можно ей в этом немного помочь. Но из чего конкретно её, сенсацию эту, слепить? Сложный вопрос.
Вот они, на столе – местные материалы, секретные и не очень. Есть тут записи о загадках бездонного озера Шайтан (что под Уржумом), с его плавающими островами, многометровыми фонтанами и берегами, меняющими очертания. Рядом фотографии костей доисторических ящеров – тысячи фрагментов, обнаруженных на крутых берегах Вятки под Котельничем. Отдельная папка посвящена Наговицинскому городищу – селению воинственного племени первобытных людей, раскопанному прямо в Кирове, на Филейке. Или вот, ближе к нашим дням. Подземные ходы, сокровища Трифонова монастыря и тайна главной святыни земли вятской – старинной чудотворной великорецкой иконы святителя Николая, подлинник которой загадочно исчез накануне Великой Отечественной.
Написать можно и про группу фашистских диверсантов, которую по ошибке сбившегося с курса пилота люфтваффе забросили в заснеженные вятские леса холодным февралём 1944-го. Или о судьбе кировского семейства людоедов, стряпавших для собственного потребления и на продажу пирожки из человечины в голодное военное время. Есть ещё в запасе история про вятскополянского маньяка Комина, подземного рабовладельца (это уж из совсем недавнего прошлого). Ну, и «стратегический резерв» – большая куча всевозможных доморощенных колдунов, экстрасенсов, контактёров, целителей, предсказателей и прочих «инопланетян». Казалось бы, есть из чего сооружать материал; главное – в выборе не промахнуться! Но чувствовал хозяин стола, ощущал самым своим журналистским нутром – для настоящей стопроцентной сенсации всесоюзного масштаба тут явно какой-то изюмины не хватает.
Крупный нос журналиста покрыли капельки пота. На светлой безрукавой рубашке темнели под мышками влажные пятна. Покончив с полуденной медитацией, мужчина затушил сигарету. Он поставил импровизированную пепельницу на деревянный с облупившейся краской подоконник. В правой руке появился вытащенный из нагрудного кармана платок. Тщательно протерев лицо и шею, журналист скрестил на груди руки и вновь погрузился в размышления. Но думал теперь он вовсе не о сенсационном материале и не о достижениях советской экономики, о которых вкрадчиво вещал радиодиктор. Журналист размышлял о жаре. О том, почему он не хочет, чтобы жара прекращалась. Почему, несмотря на все неудобства, которые жара доставляет, он согласен её терпеть и терпеть.
Трель телефонного звонка вывела журналиста из оцепенения. Неспешно пододвинувшись к столу, принялся он сдвигать в сторону папки. Наконец, выкопав из груды бумаг аппарат внутренней связи, поднял трубку:
– Шельдман на проводе.
– Наумыч? Ты-то мне и нужен! – голос главного редактора передавал крайнюю степень озабоченности. Впрочем, озабоченность являлась основной чертой характера их газетного начальника. – Срочно ко мне! Заметка готова? Захвати!
Шумно выдохнув, журналист протёр очки, поднялся. Поймав на себе вопросительные взгляды коллег, он жестом циркового артиста ловко и элегантно извлёк из пишущей машинки торчащий листок. Взмахнув им, словно фокусник, исполняющий номер, аккуратно сложил бумагу вчетверо и спрятал в кармане рубашки. Театрально поклонившись, журналист удалился из комнаты. Вслед ему раздались жидкие аплодисменты, коими почтенная публика оценила дурашливую попытку позабавить сослуживцев.

***

Окна кабинета главного редактора выходили на северную сторону, и, кажется, здесь было не так жарко. Вдоль правой стены тянулись высокие, до потолка, шкафы, заваленные бумагами, папками, справочниками и прочей важной и неважной документацией. Слева в истёртый паркет толстыми ножками врос массивный дубовый стол, украшенный бронзовым бюстиком вождя мирового пролетариата. Тут же рядком стояли три дисковых телефона. Жёлтый аппарат – городской, сиреневый – для внутренней связи, а о предназначении серого телефона рядовым сотрудникам редакции приходилось только догадываться. На стене – чёрно-белый фотопортрет «минерального» секретаря ЦК КПСС («кляксы» на лбу улыбающегося Михаила Сергеевича, как водится, умело заретушированы). Левее и чуть ниже изображения генсека висела большая карта Кировской области, четыре десятка её районов разными цветами пестрели на картонном листе.
Хозяин кабинета Кирилл Игнатьевич Порыванский – худой, лысый, но при всём при том весьма ухоженный, солидный. Он сидел в рабочем кожаном кресле с накинутым на его спинку серым пиджаком. Пальцы редакционного начальника нетерпеливо барабанили по столу. Едва завидев в открывающейся двери журналиста, Порыванский вскочил. Манерой держаться, хоть и стукнуло ему в прошлом месяце пятьдесят пять, главный редактор походил на подростка. От резкого движения встрепенулся его бордовый галстук с ослабленным узлом. На рукавах белоснежной рубашки блеснули золотом запонки. Главред выхватил из протянутой руки журналиста выцветший от времени листок и, чуть поморщившись, в который раз упрекнул:
– И где вы старьё такое только откапываете?
– Склад бумагой этой с позапрошлой пятилетки завален, вы ж знаете, – пожал плечами журналист. – Может и к лучшему, что в застойные годы под завязку затоварились; сейчас-то кругом, скажем так, дефицит.
Глаза начальника вперились в пожелтевший лист. Водя по строчкам острым красным карандашом, он быстренько пробежал текст. При этом густые, но ровные брови главного поднялись, а уголки губ недоумённо опустились.
– Егор! Это что?!
– Небольшая заметка о переменах в стране, – подавшись ближе, Егор Наумович машинально стянул очки и вновь принялся их усиленно тереть. – На злобу дня. Как заказывали.
– Но со злобой-то ты, пожалуй, переборщил! Тебе сколько лет? Пятый десяток, небось, разменял?
– Сорок один стукнуло… от рождества, скажем так.
– Вот-вот. А строчишь, словно зелёный юнец! Может тебя обратно в «Комсомольское племя» отправить?
Кирилл Игнатьевич имел скверную привычку наезжать на подчинённых по поводу и без. Что поделаешь, присущ некоторым начальникам такой стиль руководства. Впрочем, человек он был абсолютно адекватный. Да и в этом конкретном случае повод для наезда, кажется, действительно имелся. И босс продолжал бичевать подчинённого:
– Ладно, ближе к делу. Егор, на дворе у нас 1987-й! От тебя требуется заметка о перестройке, демократизации, гласности. Ну, вот хотя бы о выборах директоров трудовыми коллективами на заводах и в колхозах области. Ясно? – взглянув на обиженно молчащего журналиста, начальник сам ответил на вопрос. – Ясно! А у тебя что? Митинг националистов из «Памяти» – раз. Сборище прозападных диссидентов – два. И то, и другое – в Москве. Ёшкин кот! При чём здесь столица?! Мне нужен Киров! Далее. Акции протеста в прибалтийских республиках и обострение ситуации в Карабахе. Это каким сюда боком? Рядовой наш читатель Карабаха от Карабаса не отличит!
– Читатель интересуется тем, что творится в стране, – попытался возразить Шельдман, но главред его, кажется, не услышал.
– А суд над Матиасом Рустом что здесь забыл? Пусть об этом летуне немецком «Красная звезда» пишет; ну, или «Вестник сил ПВО», на худой конец! А мне нужны местные новости, – начальник кивнул на карту Кировской области.
– Кирилл Игнатьевич, вы же сами сказали: о переменах в стране.
– Да! Да-да-да! О переменах в стране. Но на примерах из местной жизни! Егор, мы же областная газета, в конце концов, – выдохнув, начальник чуть сбавил тон. – Наумыч, ты же мужик, вроде, неглупый.
– Я вас понял. Напишу что-нибудь про очередной колхоз-леспромхоз; мне, скажем так, не привыкать, – журналист потянулся за листом, но главный редактор отдёрнул руку. Добившись от подчинённого признания своей правоты, начальник ещё раз, теперь уже более внимательно ознакомился с текстом.
– Ну, неплохая заметка, в общем и целом. Но для центральной газеты больше подходит. Ладно, напечатаем в виде исключения, не пропадать же добру. Но на будущее учти! Запомни всё, что я тебе здесь озвучил.
– Могу и другую заметку состряпать, если изволите.
– Стряпальщик, ёшкин кот! Ты – журналист, запомни! Четвёртая власть!
– Скорее, вторая древнейшая…
– Дошутишься! Пойми, Егор: комсомольская юность уже позади. Знаю я, чем ты грезишь: сенсацию откопать, прославиться и в столицу свинтить. Я не против, потенциал у тебя о-го-го, копай на здоровье. Как говорится, плох тот солдат… ну, ты знаешь поговорку. Но я тебе вот что скажу. Сенсация – такая штука, может она поджидать тебя в самом заурядном месте, – с этими словами главный редактор, подхватив журналиста под локоть, подвёл его к карте. – Да-да! В любом захолустье. Например...
Прицелившись хорошенько, Порыванский ткнул карандашом в изображение Кировской области. Егор сделал шаг к карте, чуть прищурился, затем, спохватившись, надел очки. Остро заточенный красный грифель упирался почти в середину карты, несколько левее областного центра, в село Быстрица.
– В Быстрице?! Да откуда там взяться сенсации? – предчувствуя недоброе, журналист насторожился.
– От верблюда, ёшкин кот! Не стану ходить вокруг да около, Егор. Срочно требуется у ветерана тамошнего взять интервью, – Кирилл Игнатьевич, указав карандашом на кончик носа собеседника, подытожил:
– Поедешь ты.
Шельдман замахал руками, словно отбиваясь от паута. Пытался возражать. Но как всегда, когда приходилось выдумывать на ходу, получалось не слишком убедительно:
– Не могу я поехать! Причина у меня уважительная: завтра суббота, скажем так, а сегодня мы с женой на день рождения её лучшей подруги приглашены.
Но неуклюжая эта попытка на волюнтаристское решение руководителя не повлияла. Главред лишь ухмыльнулся:
– Наумыч, не смеши мои штиблеты! Давно ли ты шаббат соблюдать начал? Ортодокс хренов! Сегодня в гостях много не пей. Завтра утром ветеран будет ждать у себя в Быстрице, я с ним уже договорился. Сгоняешь к нему, пообщаетесь. Воскресенье – на подготовку материала. В понедельник, ровно в 8:00 интервью – нормальное, стандартное, отредактированное интервью – должно лежать вот на этом столе!
Левая ладонь Порыванского громко шмякнулась о столешницу. Егор открыл было рот (много чего вертелось на языке), да так и застыл. Главред, приметив замешательство подчинённого, уселся в кресло. Бросив на стол карандаш, начальник принялся разглядывать наманикюренные ногти. При этом Порыванский тихонько напевал гнусавым голосом как бы для себя: «Комсомольское пле-е-мя, комсомольское пле-е-мя».
Быстро смекнув, Егор Наумович прикусил язык. Еженедельник «Кировский край» – мощная региональная газета с тиражом, растущим как на дрожжах, с популярностью, продолжающей набирать обороты. А областная молодёжка давно на ладан дышит. Возвращаться в «Комсомольское племя» – шаг назад, да ещё какой! Кирилл Игнатьевич, увлечённый ногтями левой руки, правой помахал журналисту. И Шельдман, включив «задний ход», молча попятился из кабинета. Он отступал, словно танк с поля боя, повреждённый выстрелом миномёта.

***

Планы рушились. Ведь на субботу Егор Наумович намечал одну весьма долгожданную встречу. О свидании этом ни начальнику, никому другому (особенно жене!) он поведать не мог. Остаток дня ушёл на телефонные поиски однокурсницы Инны, у которой Шельдман когда-то списывал рефераты. Нужно было предупредить Инну о срыве их ежегодного мероприятия. Однокурсница, давным-давно выскочившая замуж за лейтенанта-погранца, моталась с тех пор по самым отдалённым гарнизонам Союза. Лишь раз в году на недельку приезжала Инна в Киров повидать родственников и старых друзей. А Егор был её самым «старым» другом. В этот приезд они ещё не успели встретиться: всё дела, заботы. А неделя, отведённая однокурсницей на визит, заканчивалась воскресным утром. Уже послезавтра Инну будет ждать в аэропорту Победилово серебристый Ту-134. Авиалайнер доставит её в Ташкент прямиком к мужу, теперь уже майору погранвойск. И к детям, двум замечательным мальчикам. Старший сын Инны, судя по фотографиям, слишком уж красноречиво походил на Шельдмана.
С этой самой Инной связывали Егора Наумовича самые яркие воспоминания о бесшабашной студенческой молодости – такой недавней, такой далёкой. Походы на байдарках, песни под гитару у костра, жаркие ночи в холодных палатках. И ревность, дикая ревность к Лёшке Колбину – приятелю и одновременно извечному сопернику в амурных делах.
Конечно, Инна уже не та девчонка, что раньше. Когда между встречами проходит целый год, то перемены заметнее, резче. И Егор Наумович видел, как гибкое, упругое тело с каждым свиданием становится всё менее гибким, менее упругим. На бёдра Инны медленно, но верно напирал целлюлит, а тёмно-русые заросли в промежности становились с годами всё гуще. От всего этого Шельдман был не в восторге. А ещё её ставший рыхлым живот, который украшал продольный шрам (напоминание о дрожащих руках кесарившей её в 1979 году молоденькой акушерки). Да, время не стоит на месте… Но глаза, эти светло-зелёные колдовские глаза, они всё те же! И улыбка! И поразительно светлые волосы, словно сияющие изнутри. А может, это её краска для волос так сияет?
Шельдман не знал, как будет оправдываться перед Инной, но когда, наконец, дозвонился – всё стало для него только хуже. Однокурсница, казалось, нисколько не расстроилась отменой долгожданного свидания. Весело хохоча, она брякнула:
– Значит, не судьба в этот раз встретиться, Гера. Но если невтерпёж до следующего лета ждать, можешь сам меня навестить в нашем краснознамённом Термезском погранотряде!
Пребывая в лёгком ступоре, повесил журналист телефонную трубку. А потом разозлился: на Инну, на себя, на начальника. Треснув по стене кулаком, глубокомысленно изрёк:
– Ну и жук же наш главный редактор!
Взгляды коллег устремились к Егору Наумовичу. Возражать Шельдману никто не собирался (в глубине души все были согласны). Зинаида Петровна – пожилая тётка с волевым лицом, заведующая в еженедельнике культурой и спортом – сочувственно поинтересовалась:
– Похоже, достал тебя Ёшкин Кот! Что, Егорушка, он на сей раз удумал?
Только старейшей сотруднице «Кировского края» позволял называть себя так по-свойски Егор Наумович. И всё же при каждом таком обращении его всякий раз передёргивало: «Егорушка!»
Взглянув в белёсые глаза Зинаиды Петровны, Шельдман ответил:
– Некого ему послать к ветерану в деревню. Так он вначале отчихвостил меня, как мальчишку, за нормальную, в общем-то, заметку. А уже после, когда я перед ним как бы виноват, как бы должен ему, запихнул меня в эту дыру, в Быстрицу. А у меня… важная встреча, скажем так, сорвалась. И ведь не откажешься! Жучара!
– Ох, жук! Ох, жук! Так значит, на сей раз к Штырёву поедешь ты? – Зинаида Петровна отложила бумаги в сторону. – А интересный персонаж, этот твой ветеран. С биографией! Фронтовик, разведчик, диверсант. После войны в милицию пошёл, до майора дослужился. Обожди-ка минутку...
Зинаида Петровна выбралась из-за стола, скорчив гримасу (похоже, её суставы болели в тот день сильнее обычного). Она вышла из комнаты, обитатели кабинета тут же склонились к своим столам. А из коридора послышалось удаляющееся шарканье её шагов. Егор Наумович собирался вообще-то уходить, но раз такое дело… Он покурил, прибрал на столе. Заведующая культурой и спортом словно пропала. Шельдман уже раздумывал, что сделать: плюнуть и уйти прямо сейчас, или сначала выкурить ещё одну сигарету. Наконец из коридора донеслось приближающееся шарканье.
– Ничего себе «минутка», Зинаида Петровна!
– Да, Егорушка, побить ещё раз рекорд РСФСР в беге на двести метров с препятствиями мне, увы, не грозит! – пожилая журналистка усмехнулась, но Шельдман ощутил, что ей не до смеха. – На-ко вот; весь архив перелопатили, насилу нашли.
Зинаида Петровна протянула Егору листы газеты.
– Что это? – журналист ощутил пальцами шершавость старой бумаги.
– Как что?! Моя заметка двенадцатилетней давности о Штырёве Фёдоре Алексеевиче, том самом ветеране, к которому тебя Ёшкин Кот посылает. Тут и про захват «языков», и про диверсионные рейды по тылам немцев. Вдруг пригодится.
Вежливо поблагодарив излишне заботливую Зинаиду Петровну, Егор Наумович сунул старую заметку в свой шикарный чёрный портфель-дипломат. Вряд ли она понадобится, эта пылившаяся долгие годы в архиве статья. Но ведь заслуженная журналистка так хотела принести ему пользу.

***

Не было никакого дня рождения лучшей подруги жены!
Отмазка про «уважительную причину», слепленная в кабинете начальника и брошенная журналистом, не достигла цели. Словно рыхлый снежок, рассыпалась она на лету. А сейчас, сидя за кухонным круглым столом над тарелкой дымящихся макарон и маленькой запотевшей стопкой, Шельдман жаловался жене:
– Невзлюбил меня наш главный редактор. Ну, ответь, Верочка, чем я ему насолил? Чувствует, зараза, что я в «Кировском крае» надолго не останусь. Вот и держит за чужака. Суёт, скажем так, ровно затычку, во все дыры. Сейчас – Быстрица, ветеран этот. А потом куда-нибудь в Лальск или, чего доброго, в Рудничный заслать придумает. Все выходные коту под хвост!
– Надо было врать, что на день рожденья пойдём в субботу, – отвечала жена, облачённая в полосатый сине-красный халат и разношенные домашние шлёпанцы. Голову её украшали рыжие локоны, накрученные на крупные бигуди. Стоя у плиты, она вполуха слушала привычные мужнины причитания. Думала о своём, о женском, не забывая помешивать шипящую приправу в чугунной сковороде. – Не умеешь ты врать, Жоржик. Вроде, Егор – а объегорить не можешь.
– Очень смешно! В тебе погиб талант, скажем так, комедийной актрисы.
Об этом не стоило говорить! Вера Самуиловна, в девичестве Сиянович, по молодости и правда начинала служить в Кировском ТЮЗе. Но, сыграв пару-тройку второстепенных ролей, бросила театр. Ей было двадцать пять, когда, выйдя замуж за Шельдмана, решила она всю себя – целиком, без остатка – посвятить семье. Вере очень хотелось рожать детей. Много! Пусть будет их пять, семь; чем больше – тем лучше. С их свадьбы минуло девять лет, а столь желанная беременность так и не наступила. Надежда на его величество случай ещё жила в её сердце, медленно угасая с годами. Но всё чаще жалела она о том поспешном уходе из ТЮЗа. Егор Наумович, конечно, об этом догадывался. Понимал, что память жены о театре лучше не ворошить. Поэтому, быстро спохватившись, продолжил:
– Всё одно послал бы меня главред.
– В каком смысле послал? – Вера Самуиловна, старательно пропустив мимо ушей напоминание об актёрстве, продолжала острить. – Одно дело – в прямом смысле послать, другое – в переносном.
– Во всех смыслах! Послал бы в Быстрицу. Сказал бы, что к субботнему вечеру успею вернуться.
Шельдман опрокинул маленькую тридцатиграммовую стопку. Холодная водка, упав в желудок, стала горячей. Именно в этот момент до журналиста дошло, что вовсе не обязательно тратить целый день на поездку в село. Если уехать туда с утра пораньше, в темпе (а чего рассусоливать?) задать ветерану дюжину стандартных вопросов, то к середине дня можно уже и в Киров вернуться. Это значило: встретиться с Инной – вполне реально.
Будоражащие мысли полились рекой: «Что ж я сразу-то не просёк? Ещё и отказывался от поездки! Это же алиби железное, прямо титановое алиби! Для жены – я на задании. Спокойно можно допоздна задержаться. Вернусь из Быстрицы после обеда – и к Инне. Да мы тогда всю обязательную программу отработать успеем. Прогулка по Заречному парку, ужин в "Лесной сказке". Скоро аванс, так что заначку на ресторан можно полностью тратить. Ну а после – айда на квартиру к другу детства Женьке Зарубину, холостяку, живущему всё лето на даче. Обстановка в его городском жилище, конечно, спартанская. Но много ли надо, чтобы поворковать парочке голубков? Ключ от его гостеприимного гнезда по-прежнему к связке прикреплён. Надо будет только завтра с утра Инну по телефону опять найти и предупредить!»
Егор Наумович воспрянул духом, но виду не показал. Вопреки весёлому настрою жены, его вдруг потянуло на лирику:
– Вот так, Верочка, мы и живём. Таланту, как деревцу сквозь асфальт, на свет нелегко пробиваться. Так было во все времена. Талантливого человека всегда будут душить. Вот и главред наш…
– Не главред, а просто глав-вред какой-то!
– Главный вредитель, точно! Ха-ха, забавно! Отныне так и буду его величать. Главвред – это прозвище ему, пожалуй, лучше подходит. А то Ёшкин Кот уже как-то приелось.
– Лишь бы тебе моя стряпня не приелась, – тут Верочка спохватилась, заметив руку мужа, вновь тянущуюся к запотевшему графину. – Стоп, стоп! Жоржик, ты что, отлынивать собрался?
Провожая взглядом графин, уплывающий прямо из-под носа на законное место в холодильнике «ЗиЛ», Шельдман вновь тяжело вздохнул:
– Да, талантливому человеку все ставят палки в колёса. Вот и ты, Верочка, скажем так, туда же, как все.
Непонятно было: шутит Егор Наумович или на полном серьёзе так расчувствовался. На всякий случай, чуть улыбнувшись смущённо, жена пояснила:
– День сегодня благоприятный. Надо пытаться. Долг супружеский отдашь – после того и прикладывайся к графину, талантливый человек.
Егор Наумович уже не верил в успех всех этих попыток (скорее – пыток!). Если за девять лет не смогли… Обследовавшие супругов врачи никаких отклонений не выявили. Рекомендации медиков Шельдманы старательно выполняли. Безрезультатно! Супруги слышали про новый метод, появившийся за границей – так называемое «зачатие в пробирке», но ведь для этого надо ехать на Запад!
Конечно, сейчас уже не те времена, Горбачёв вожжи ослабил. И если бы целью задаться, то при большом желании Шельдманам – Наумовичу да Самуиловне – вообще-то давно уже можно было срулить в Эрец-Исраэль на ПМЖ. Но кому они там нужны – в Земле обетованной, на родине далёких предков? Впрочем, от предков тех далёких в Егоре и Вере кроме отчеств да звучной фамилии ничего почти не осталось.
Кстати, об отчестве. Отца своего Егор не видел, ничего о нём он не знал; можно даже сказать, что, по сути, отца у Егора и не было никогда. Шельдман – фамилия матери, она же записала сына Наумовичем в честь деда. А про отца, про то, кто он, мама Егору так и не рассказала. Когда пришло время получать паспорт, насчёт пятого пункта сомнений не возникло. Ведь национальная принадлежность в их древнем народе на протяжении многих тысячелетий всегда определялась по матери.
Ну, так вот, затея с поездкой в иностранную клинику «за ребёнком» стоила бы огромных средств. Много ли водится денег в семье провинциального журналиста и домохозяйки? Нет, нереально! Приходилось ждать, когда, наконец, советские учёные-медики западных коллег в этом деле пробирочном догонят. А времечко драгоценное утекало. Скоро Вере исполнится тридцать пять. Возраст для мечтающей родить женщины – по меркам той эпохи – почти критический.
Вот и «лечились» Егор Наумович и Вера Самуиловна уже пятый год народными методами. Мужу, на сто процентов уверенному, что проблема не в нём (старший сын однокурсницы Инны был тому подтверждением), приходилось терпеть все эти странные «процедуры» на пару с женой. Не рассказывать же Вере о своих похождениях! Припарки, пиявки, отвары, заговоры – как же всё это Шельдману надоело! А ещё соития строго по лунному календарю.
Самое обидное: мужу приходилось визиты к знахарям да экстрасенсам – всю эту ерунду, в которую он не верил – оплачивать из собственного, не шибко толстого кошелька. Из-за того, что аппетиты шарлатанов этих всё росли и росли, давно намеченный к покупке цветной телевизор «Янтарь-714» оставался мечтой. Так и приходилось коротать вечера перед чёрно-белым экраном «Юности». А ведь вскоре должны запустить в Кирове к двум имеющимся программам Центрального телевидения ещё одну – из Ленинграда.
Принимая душ, Егор напевал еле слышно прилипший мотив: «Комсомольское пле-е-мя, комсомольское пле-е-мя». Затем, наскоро обтеревшись, прыгнул под толстое одеяло к жене. Она вздрогнула:
– Какой ты холодный!
– Зато ты горячая!
Жена придвинулась. Кудри её разметались по подушкам. Егор в полумраке заметил, что бигуди сняты. Повернувшись к нему, Вера чуть приоткрыла губы. Егор закрыл глаза и, представляя Инну, начал их целовать.
Всхлипывала и тряслась кровать. За усердным барахтаньем супругов наблюдали с полки серванта фарфоровые фигурки – экспонаты семейной коллекции. Редких и дорогих экземпляров тут не стояло. В основном обитали здесь персонажи народных сказок: богатыри, царевны, добры молодцы. Чуть в сторонке толпились представители раздела «разное»: клоун Карандаш, олимпийский Мишка, немецкий мальчик с дельфином. Всего же коллекция Шельдмана к тому времени насчитывала тридцать девять фарфоровых статуэток…
Сделав дело, Егор дождался знакомого посапывания жены. Затем, выбравшись из-под одеяла, он тихонько направился к холодильнику.

Глава 2.

ОПЫТНЫЙ ЗАЯЦ

Раннее субботнее утро. Улицы ещё пусты. Свежий ветерок гоняет по остывшему за ночь асфальту фантики, брошенные детьми прошлым вечером. К остановочному павильону приближается гладко выбритый журналист. На Шельдмане сегодня светло-бежевый летний костюм, в тон ему – лёгкая шляпа. В левой руке – чёрный дипломат, в правой – дымящая сигарета. Даже без галстука – вид весьма солидный. Но вот он у остановки, и журналиста словно подменили. Егор Наумович, нервно пуская дым, притопывает от лёгкого возбуждения. Навострив уши, держа по ветру нос, ждёт появления подходящего транспортного средства…
Ещё, будучи школьником, Шельдман подсчитал, что выгоднее всегда ездить зайцем. Этот незыблемый принцип он пронёс сквозь десятилетия. Студенческие голодные годы лишь укрепили его веру в данный постулат. Действительно, несложно вычислить, что при стоимости проезда в автобусе 5 копеек и штрафе за безбилетный проезд в 1 рубль, достаточно попадаться контролёрам хотя бы чуть реже одного раза в двадцать поездок, чтобы ощутить экономическую выгоду.
А попадался Егор Наумович гораздо реже. Если же и случался с ним такой казус, Шельдман виновато улыбался, долго рылся в карманах, усиленно ища «затерявшийся» проездной. Обычно даже самые грозные контролёры отказывались штрафовать рассеянного представителя творческой интеллигенции, умудрившегося куда-то засунуть абонемент. Это ж не мальчишка, чтоб зайцем кататься. И не алкаш какой-нибудь, чтобы врать! Видно ведь – человек серьёзный, солидный, по делу едет. Ну, потерял проездной, и так не свезло, что ж его ещё и за это наказывать?
В своё время Шельдман ради спортивного интереса вёл бухгалтерию. Так вот, неумолимые цифры в тетради свидетельствовали: выгода от безбилетной езды превышала расходы на редкие штрафы в среднем в пять-шесть раз. Но не только это! Безбилетный проезд превращал каждую, даже самую заурядную поездку в маленькую авантюру, в щекочущее нервы приключение, бодрил Егора Наумовича лучше чашки крепкого кофе. Поездки зайцем считал журналист своим маленьким пороком (имелись и другие пороки, поболее), своим секретным хобби, о котором не догадывались ни жена, ни коллеги, не знала даже Инна.
Кондукторы, как вид, в советском общественном транспорте в ту пору отсутствовали начисто. Пассажиры самостоятельно пробивали в компостерах купленные заранее в киосках «Союзпечати» талоны. Если у пассажира имелся проездной абонемент, он предъявлял его при входе прочим попутчикам и водителю. Похоже, слоганы «Совесть пассажира – лучший контролёр!», натрафареченные в салоне каждого автобуса и троллейбуса, действительно давали результат.
На вокзал можно было добраться разными путями. Подъехавший синий троллейбус третьего маршрута годился вполне. Оказавшись внутри, опытный заяц мгновенно оценил обстановку. Водитель – симпатичная молодая женщина. Полдюжины не выспавшихся пассажиров расположились в передней части салона. Бормоча под нос: «У меня проездной где-то… Сейчас, сейчас», Егор Наумович задумчиво рылся в карманах. Троллейбус тронулся плавно.
Пройдя, чуть покачиваясь, в хвост салона, Шельдман «нашёл» наконец заветный «абонемент», упакованный в прозрачный футлярчик (чтобы не мялся). Несколько секунд подержал «проездной» в поднятой руке. Когда до пассажиров и водителя несколько метров, можно показывать документ чуть дольше обычного, как бы давая возможность желающим лучше вглядеться (издали – всё одно толком не разобрать).
«Вот так, Верочка! А говоришь – не могу объегорить, – мысленно обратился к жене Егор Наумович. – Могу, да ещё как. Впрочем, тебе, дорогая, об этом моём таланте лучше не знать!» Старая квитанция за пошив брюк в ателье неплохо справлялась с ролью проездного абонемента. Кроме неё в прозрачном футлярчике с обратной стороны имелась пара неиспользованных талонов (автобусный и троллейбусный) – на всякий пожарный, про запас. Да рублёвая ассигнация – если всё же до штрафа дойдёт.
Утро выдалось неудачным. Вошедший через две остановки в переднюю дверь спортивного вида мужик, заглянув на секунду в кабину водителя, махнул небрежно какой-то бумажкой и объявил громко: «Контроль на линии, готовим талоны и проездные!» Лишь чудом удалось Шельдману не лишиться рублёвки в футлярчике. Спасибо бабусе, отвлёкшей внимание контролёра. Мужик замешкался рядом с ней, пока бабуся искала кошелёк с билетом то в карманах, то в авоське. Улучив момент, Шельдман тихонько прокомпостировал припасённый талончик, а затем с чистой совестью предъявил его контролёру.
Казалось бы, пронесло. Но настрой Егора Наумовича испортился безвозвратно. Во-первых, день начинать с оплаченного проезда – примета не самая лучшая. А во-вторых, что-то контролёр был больно уж подозрительный: документы толком не предъявил, да и суетился излишне. «Может, это и не контролёр вовсе, а ухажёр троллейбусницы. На пару подзаработать на штрафах решили, – терзался сомнениями журналист. – А я-то, пенёк, на поводу у них пошёл!»
Шельдман представил, как говорит подошедшему тому мужику тоном, не терпящим возражений: «А теперь, голубчик, предъявите-ка ваши документики как положено!» – и как при этих словах бледнеет лицо липового контролёра.
Из-за размышлений этих на вокзал Егор Наумович прибыл сам не свой. Не останавливаясь, прошёл он мимо длинной очереди, толпящейся у кассы пригородных поездов. Выйдя на пыльный перрон, принялся обмахивать лицо шляпой. Солнце светило ярко, словно обещая Шельдману: «Сегодня вновь будет жарко».
Вдали показался пригородный поезд Киров-Котельнич. Он приближался, посвистывая и покачиваясь на стыках. Наконец, лязгнув колодками, состав замер. На перроне тут же образовалась небольшая давка. Кругом мельтешили людишки с котомками, рюкзаками, корзинами. Пассажиры, орудуя локтями, старались протиснуться вперёд других. Они мечтали скорее пристроить задницы на деревянные исчёрканные малопонятными письменами скамьи.
Борьба за сидячее место оказалась успешной. Но радости особой Егор Наумович не испытал. Всё внутри вагона – стены, пол, потолок – давило на журналиста серостью и обшарпанностью. Пахло пылью, железом, несвежей одеждой и чем-то ещё; кажется, половой тряпкой. Но попутчики журналиста, простой люд – грибники, рыбаки, садоводы – кажется, убогости этой не замечали. В безрадостной обстановке радовало Шельдмана лишь одно – до Стрижей (где ему выходить) продержаться нужно всего один час, а контролёры на этом маршруте обычно появляются лишь ближе к Котельничу.
Пристроившись у окна, журналист решил не терять этот час даром. Из чёрного дипломата выбралась на свет старая заметка о ветеране. Сидевшая рядом пожилая полная дама-огородница, жующая домашние ватрушки, вскоре бросила безуспешные попытки втянуть в разговор соседа. Шельдман уткнулся в газету и на провокационные вопросы о погоде и о видах на урожай не отвечал.
Заметка была на полстраницы. Стандартные вопросы, стандартные ответы. Ничего особенного, набор дежурных фраз. Даже фотографии героя нет. Журналист пробежал статью дважды. «Что тут ещё выдумывать? Я спрошу у ветерана то же самое, только другими словами. Плюс вопросы, что возникнут по ходу беседы, – рассудил Егор Наумович. – А может, вообще не стоило ездить? Переписать просто вот эту стародавнюю статью. Здесь слова местами поменять, тут немного своего добавить. Наверное, никто и не догадался бы… Не-е-ет, Ёшкин Кот такое точно прочухает, нашего Главвреда на мякине не проведёшь!»
Аккуратно сложив газету, журналист убрал её в почти пустой дипломат, где находились лишь шариковые ручки (2 шт.), блокнот, карандаш, ластик, да целая пачка «Космоса» (про запас). Егор Наумович погрузился в мысли: «Фотографии к статье очень не хватает! Заметка без иллюстрации смотрится блёкло, а я свой "Зоркий" вторую неделю из ремонта никак не заберу. Нужно обязательно попросить у этого ветерана… Как там его? Штырёв Фёдор Алексеевич, да! Попросить у него пару снимков. Один – в форме; желательно – сделанный во время войны. А другой снимок – теперешний, как можно ближе к нашему времени, да чтоб с медалями на груди». Повернувшись к жующей соседке, Шельдман, словно оракул, изрёк:
– На следующей неделе дождей не будет, а с копкой картошки лучше повременить ещё с месяц. В программе «Сельский час» передавали!
Дама-огородница чуть не подавилась от восторга: «Заговорил!» Выпучив глаза, не жуя, проглотила она откушенный кусок и торопливо спросила:
– А лук? Что с луком?
– Лук и чеснок – копайте! – журналист, оставив за себя дипломат (чтобы место не заняли), направился к тамбуру. Бросил лишь оторопевшей соседке, развесившей уши:
– За чемоданчиком приглядите!

***

В тамбуре накурено было так, что вешать можно было хоть топор, хоть кувалду. Егор Наумович сунул в рот сигарету, но подносить огонёк не спешил – курить почему-то неожиданно расхотелось. Рядом дымили «Любительскими» и «Беломором» мужики, сменяя друг друга, словно солдаты на передовой. Пару раз заходили женщины с красивыми пачками болгарских «Родопи» и Stewardess. Когда женщины выходили, Шельдман машинально бросал вслед им оценивающие взгляды. Но нескладные мясистые задницы, предстающие его взору, никаких поползновений в душе журналиста не вызывали. Забегала в тамбур стайка едущей в турпоход молодёжи с воняющим ароматизаторами «Золотым руном». Заходил даже седобородый дедок в кирзачах и косоворотке, скрутивший собственноручно из газетины цигарку с едким самосадом.
И каждый раз Шельдмана пытались «угостить огоньком», а он лишь отнекивался рассеянно. Из-под шляпы, сдвинутой на затылок, текли капельки пота. Глаза щипало от едкого дыма чужого курева, но журналист словно не чувствовал. Сквозь мутное стекло вглядывался он в проносящиеся поля, перелески, то и дело жмурясь от солнца. Егору Наумовичу вспомнились вдруг события такого же жаркого лета 1972-го. Как увозил его, начинающего корреспондента, только устроившегося на работу в «Комсомольское племя», новенький оранжевый ЛиАЗ. Он мчал его – молодого, наивного – из городка Слободского, а за окном вот так же мелькали поля и деревни. Пятнадцать годков минуло!
А ведь именно в тот далёкий день в Слободском судьба свела его с Григорием Булатовым, разведчиком-фронтовиком. И встреча та, случившаяся в пропахшей кислым пивом забегаловке, оставила далеко не самые радужные впечатления. Спустя пару лет, когда журналиста вновь занесло в Слободской, Булатов уже лежал в могиле. И вот сейчас журналист думал: «Так, может, о том, что узнал тогда о Булатове, и стоило писать сенсационный материал? Что-нибудь наподобие: "Загадка знамени Победы" или "Правда о штурме Рейхстага". Жаль, рядового разведчика, первым водрузившего штурмовой красный стяг над вражеским логовом, давно нет в живых, и слишком сложно теперь докопаться до истины. Тот шанс на открытие сенсации я, по-видимому, упустил. Слишком зелен был и неопытен!» – Шельдман вздохнул тяжело, и тут до него дошло, что шанса-то по большому счёту и не было! Не позволили бы ему в те времена на авторитет Егорова и Кантарии покуситься.
Журналист, пожевав незажжённую сигарету, продолжал размышлять: «А ведь Штырёв, к которому еду, такой же фронтовой разведчик, как и Булатов. Нет, конечно, в штурме Берлина ветеран из Быстрицы не участвовал, красное знамя на крышу рейхстага не водружал. До самой Победы и даже некоторое время уже после 9 мая 1945 года, судя по прочитанному в газетной заметке, Штырёв воевал на западе Латвии. Там войска двух Прибалтийских фронтов не слишком успешно долбили остатки немецкой группы армий «Север», отрезанные в «Курляндском загоне» от основных сил вермахта. Но, пожалуй, надо внимательнее относиться к тем, о ком пишешь. Как ни крути, а в одном наш Главвред всё же прав: сенсация может ждать в самом заурядном месте. Даже в селе Быстрица!» – с этими мыслями он, наконец, чиркнул спичкой о коробок, но прикурить не успел. В тамбур зашли контролёры.
Их было двое. Пара крепко сбитых деревенских баб предпенсионного возраста, к тому же, по всей вероятности, видевших в жизни мало чего хорошего от представителей сильной половины человечества. Одного взгляда, брошенного на этих «бабок с перцем» хватило, чтобы понять: ждать пощады на сей раз не стоит. Но – была, не была! – будучи зайцем со стажем, Шельдман всё же попробовал отбрехаться. Лучше бы он этого не делал! «Случайно» вытащенное из кармана брюк журналистское удостоверение, до этого много раз в таких делах выручавшее, вызвало на сей раз обратный эффект. Старшая, та, что повыше, в синем берете, ухмыляясь, сказала:
– Знаем мы вас, журналюг! Распустил вашего брата Мишка Меченый, вы и рады. Гластность – не гластность, а проезд должон оплатить!
Вспыхнувшая было мысль – вести контролёрш внутрь вагона, чтобы «искать» билет в дипломате – погасла сразу. Женщины, которым впору было служить в контрразведке, словно видели Шельдмана насквозь. Словно чувствовали наперёд все возможные уловки профессионального безбилетника. И это его злило. Было понятно, что никакими ужимками из цепких зубов этих крокодилиц не выкрутиться.
– При чём тут гласность? – журналист решил смягчить ситуацию. Спрятал помусоленную, но так и не прикуренную сигарету обратно в пачку и, выбрав спокойную интонацию, предложил:
– Ну, хорошо. Допустим, я билет потерял. Давайте, куплю у вас, скажем так, новый. Сколько с меня?
– Никитична, глянь-ка на энтого. Какой прыткий! – нагло уставившись прямо в глаза журналиста, старшая контролёрша подтолкнула локтём напарницу. – Он, видите ли, делает нам одолжение! Он, видите ли, купит билет! Не-е-ет, голубок, встречала я на своём веку и не таких прохиндеев. Штраф вначале плати, не то мигом милисанера кликну!
– Андропова на вас нету! – поддержала напарница старшую, водя взглядом по сторонам. – Лико, чё натворили тут. Весь тамбур захаркали. А ещё в очках, в шляпе. Да его на пятнадцать суток надо отправить за фулигантство!
Бабы явно желали скандала и, судя по всему, умели его создавать. А журналистский язык чесался, ох, чесался! Так много «приятных комплиментов» в адрес этих особ вертелось у Шельдмана в голове. Но дело пахло керосином или, если точнее, милицейским протоколом. А платить такую цену за возможность растерзать морально двух деревенских тёток Егор Наумович не желал. Пришлось раскошелиться, стиснув зубы.
Подсчитав оставшуюся после уплаты штрафа и покупки билета наличность, Шельдман понял, что традиционное для ежегодной встречи с Инной мероприятие – посиделки в «Лесной сказке» – позволить теперь не сможет. Ужин в ресторане перешёл в разряд недоступной роскоши. А занимать деньги у кого бы то ни было он не любил, поэтому решил исключить данный пункт из повестки дня. «Времени и так у нас в обрез будет. Нечего в ресторане рассиживаться, с посиделками до следующего приезда повременим, – размышлял Шельдман. – В этот раз просто в кафе перекусим, на кафешку денег хватит».

***

Сойдя с поезда на станции Стрижи, первым делом отыскал журналист телефонную будку. Железный её каркас чья-то неумелая рука покрасила синей эмалью, одного стекла не хватало, остальные покрылись паутиной трещин. Эта будка неказистым видом вызвала в голове журналиста воспоминания о тёщиной теплице, да такие яркие, что аж поясница заболела. Сразу захотелось курить, и Егор Наумович сунул в рот мятую сигарету, но спички, как назло, куда-то запропастились.
Шепча под нос беззлобные ругательства, адресованные то ли себе, то ли серому громоздкому аппарату, Шельдман накручивал стальной телефонный диск. Один номер, другой, третий… Время от времени ему приходилось сверяться, заглядывая в записную книжку одним глазом, другим следя за расположившейся рядом автобусной остановкой. Холодный железный аппарат то подолгу томил длинными безответными гудками, то издевался короткими, а потом и вовсе принялся жрать двушку за двушкой. Шельдману отвечали, но абоненты на том конце провода порадовать Егора Наумовича не могли: Инны нигде не было.
От остановки начал выруливать бело-синий «ПАЗик» с табличкой «Стрижи-Торфяной-Быстрица». Увидев его, Шельдман бросил трубку. Рычажок аппарата жалобно всхлипнул. Журналист выскочил из телефонной будки. С грохотом захлопнулась дверца. Махая правой рукой (левая крепко сжимала ручку чёрного дипломата), крича громко: «Стой! Да стой же, чтоб тебя!», бросился догонять.
Его заметили. Автобус резко затормозил, обдав журналиста клубами пыли. Передняя дверь лязгнула, впуская в салон запыхавшегося гражданина весьма представительного вида. Очки, костюмчик, шляпа, дипломат – всё при нём. Водитель – усатый мужичок в застиранной светлой футболке с переплетёнными олимпийскими кольцами и надписью «Москва-80» на груди – предупредил:
– Вижу, неместный вы. До Торфяного автобус.
– Как до Торфяного? У вас на табличке обозначена, скажем так, конечная точка маршрута – село Быстрица! – возмутился Егор Наумович тоном ревизора ОБХСС.
– Десятичасовой, – кратко пояснил шофёр.
Шельдман машинально глянул на циферблат своих «Командирских». Стрелки показывали одну минуту одиннадцатого.
– О-о-о, десяти-часо-во-о-ой. Ах, ах! Как это я сразу не догадался?
Но сельский шофёр не уловил сарказма в голосе представительного гражданина, которому для самой солидной солидности не хватало разве что галстука. Водитель отнёсся к чужаку с некоторой опаской – мало ли что.
– В 12:20 будет рейс в саму Быстрицу, а десятичасовой – только до Торфяного. Так вы не поедете?
– В Торфяном вашем телефон-автомат имеется? – устало поинтересовался Егор Наумович, оглядывая полупустой салон «ПАЗика».
– А как же? И автомат телефонный, и телеграф с почтой. Всё есть! Ну, так что решили?
С дальних рядов послышались недовольные возгласы: «Чё стоим? И так вечно опаздываем!» Шельдман не спешил, вальяжно обмахиваясь шляпой, прошёл к свободному месту. Приземлился и, махнув водителю головным убором, распорядился:
– Трогайте, голубчик!
Автобус, взревев мотором, тронулся. Сквозь открытые люки и форточки накатил ветерок. Сельские пассажиры вздохнули с облегчением и принялись украдкой шушукаться, разглядывая чужака. Была в этих поездках в глубинку для Шельдмана своя прелесть. Заключалась она в том, что в деревнях (в отличие от областного центра) местный люд часто принимал его за какую-то очень важную шишку. Обычно случалось это с теми, у кого рыльце в пуху. А кто же у нас без грешка? Ситуации эти Егора Наумовича забавляли; иногда позволяли и выгоду небольшую извлечь. Вот и сейчас он ехал бесплатно, не удосужившись даже какую-никакую липовую бумажку предъявить. Злорадствовал мысленно: «Шофёр, похоже, думает, что у меня в кармане красные корочки. Наверняка с нескольких пассажиров деньги за проезд взял, а билеты не выдал. Вот и трясётся сейчас!»
Но в этот раз журналистский нюх не сработал. Автобус встал на конечной, рядом с поселковой школой. Намереваясь выйти, Егор Наумович протиснулся узким проходом к передней двери. Тут шофёр его придержал. Шельдман тормознул; наверное, слишком резко. Двигавшаяся за ним вплотную, забыв о правиле «соблюдай дистанцию!», молодая невысокая, но весьма пышногрудая женщина, похожая на доярку, «врезалась» в локоть журналиста своими «бамперами». «Авария» эта отвлекла Егора Наумовича, тем более, что «давать задний ход» дородная молочница не собиралась, да и сам журналист «разъезжаться» не спешил. Его локоть прилип к пышному «бамперу» словно магнит. В голове Шельдмана тут же, как тараканы, засуетились мыслишки: безлюдное поле, пахучий колючий стог; он срывает с доярки рейтузы, и клочья сена летят в разные стороны…
– Оплачиваем проезд! – два слова, которые произнёс автобусник строгим тоном, возымели на Егора Наумовича эффект пощёчины, возвращающей пациента в реальность из забытья.
– А что, нужно? – только и смог вымолвить журналист.
– А что, разве нет?! – деланно удивился водитель, и усы его как-то нагло растопырились. – Вы, часом, не Герой Советского Союза? Или, может, вы полный кавалер ордена Славы?
Егор Наумович насупился, пыхтя что-то нечленораздельное. Деревенский шофёр на самом деле не такой уж законченный «деревенщина». Оказывается, он давно раскусил гражданина, пытавшегося выглядеть чересчур представительно. Подмигнув молодке, стоящей позади Шельдмана, автобусник продолжил глумиться:
– Так, может, вы тогда беременная женщина? Что, тоже нет? Ну, значит, выход остаётся только один. И чтобы в него выйти, требуется оплатить проезд.
Прилипшая позади молодка хихикнула, и у Егора Наумовича интерес к её «вымени» сразу исчез. Шельдман с негодованием отодвинул локоть от упругой округлости незнакомки. Кожа на животе журналиста под закреплённым в десяти сантиметрах справа от пупка предметом зазудела, зачесалась. Егор Наумович машинально дёрнул рукой, но тут же осёкся. Очень уж он не хотел, чтобы кто-нибудь заподозрил, что под рубашкой и пиджаком у него что-то есть.
Скрепя сердце, скрипя зубами, вытащил журналист портмоне. «Что за день сегодня невезучий! Не хотел ведь ехать в эту дырень. Как чувствовал, что всё пойдёт неладом!»
Специально выбирая самые мелкие монеты, отсчитал Шельдман требуемую сумму – двадцать копеек по междугороднему тарифу. С ненавистью сунул горсть медяков в лапу улыбающегося шоферюги. Бюджет, отведённый на кафешку, таял. И таяло, как масло на шипящей сковороде, его мужское эго.

***

Выбравшись из автобуса, Шельдман ломанулся к автомату. Трубка, как и положено, висела на рычажке. Но журналист рано радовался. Провод, что должен соединять трубку с аппаратом был, несмотря на железную обмотку, оборван. В недоумении бродил Егор Наумович по центру посёлка. Редкие прохожие отмахивались от него, как от назойливой шавки. Это было так странно, так не по-деревенски! Ведь обычно жителям небольших селений в радость дать путнику ценный совет. Теряя надежду, журналист свернул за угол и от неожиданности чуть не сел.
Прямо перед ним, словно рояль в кустах, стояла телефонная будка! Серо-красная (как положено!), а не какая-то синяя в крапинку. Новенькая! Все стёкла целы. И провод, соединяющий аппарат с трубкой не оборван. Эта будка всем видом внушала к себе уважение. А ещё она вернула в сердце Егора Наумовича почти упорхнувшую уверенность. «Теперь-то я до тебя дозвонюсь, теперь-то я до тебя доберусь», – шептал, словно заклинание, Шельдман, подбираясь чуть ли не на цыпочках к телефону.
Непрерывный гудок известил журналиста об исправности автомата. Порывшись хорошенько, Егор Наумович отыскал две копеечные монетки и вставил их в монетоприёмник. Набрав номер Инниной двоюродной тётки, у которой та останавливалась в каждый приезд и которая, похоже, была в курсе всех забав племянницы, услышал длинные гудки. «В этот раз она обязательно подойдёт!» Тут в трубке раздался щелчок, и длинные гудки сменились короткими «пи-пи-пи».
Шельдман чуть не взвыл от досады. Он узнал милую и несносную Иннину привычку! Если звонок телефона отвлекал её от важного дела – а все дела Инны (включая чтение журнала «Работница», просмотр телепередачи «Музыкальный киоск», или задушевный разговор с тётей) были важными – она просто сбрасывала вызов, подняв-опустив трубку. Егор Наумович чуть не наизнанку вывернул портмоне и карманы. Мелочи было навалом, но в основном «серебро» – десятчики, пятнарики, двадцатикопеечные монеты. Ведь только недавно сам он всю самую мелкую мелочь ушлому автобуснику сбагрил, пытаясь тому насолить! Оставшаяся «медь» была представлена лишь парой пятаков, да денежкой номиналом в три копейки.
Аборигены почему-то не желали идти на контакт, а требовалось срочно надыбать для звонка двушку. Шельдман, машинально накручивая диск телефона, озирался по сторонам в поисках вывески какого-нибудь сельпо. Точнее, пальцы его сами собой диск накручивали. Пара гудков, щелчок, и Егор Наумович услыхал, наконец, тот самый долгожданный голос:
– Алло. Ал-ло! Алло-о?
– Инна, это я, Гера! Ты меня слышишь? Алло!
Но не сожрав свои законные две копейки, аппарат не желал пропускать голос Шельдмана к ушам однокурсницы. Когда до Егора Наумовича это дошло, он просто взревел от ярости. Ведь вот же она, нашлась! Но не слышит. А к тому времени, когда он вернётся сюда с заветным двоячком, Инна опять может упорхнуть. Уж такая у неё натура.
– Твою мать! – заорал журналист в адрес сволочного аппарата и врезал со всей дури в его ненавистную серую морду, в трубке вновь раздался тихий щелчок. Не обратив внимания, Шельдман повторно занёс кулак:
– Чтоб тебя! Сука! У-у-у, мать твою!
– Гера? – тихий, напуганный голосок, послышавшийся из трубки, подействовал на Егора Наумовича не хуже ушата колодезной воды.
– Инна?! О! Э-э-э… Слышишь меня? Дорогая, пардон, это я не тебе, – кулак Шельдмана опустился, и сам он обмяк. – Понимаешь, цыплёночек, тут с самого утра творится со мной всякое дерь… ну, то есть, в общем… происходят, скажем так, не очень приятные вещи. Вот я и…
– Я испугалась! – голос Инны дрожал. – Я думала, что-то стряслось. Вначале молчание в трубке, а потом вдруг щелчок и такое!
– Ну, прости, прости. Твои ушки не должны были это услышать.
– Ушки мои не отвалятся. Не забывай – я жена офицера, а в военных городках и не такое услышишь. Правда, неожиданно было слышать такие слова от тебя, Гера! – Инне удалось, наконец, справиться с шоком. Голос её стал бодрее, но чувствовалось, что она пытается шутить через силу. – Помнишь, девчонки с факультета про тебя пословицу сочинили: что у Наумыча на уме, то и на языке. Сколько экспрессии, сколько эмоций!
– Эмоции я подарю тебе этим вечером, но только самые положительные! Нам обязательно нужно встретиться, я целый год этого ждал! И что? Ты улетишь, не повидавшись со мной, а мне, скажем так, маяться до следующего лета?
– Так ты же сам свидание отменил, сказал, что важное задание у тебя! А я уже договорилась на вечер с… подругой школьной.
– А школьную подругу, случаем, не Алексеем Колбиным величают?
– Гера!
– Что Гера?! Что Гера?! Я ради нашей встречи изыскал, скажем так, возможность с задания пораньше вырваться. Давай, цыплёночек, и ты постарайся. Нечего там со всякими «подругами в брюках» встречаться!
– Гера!
– Я позвоню тебе после обеда. Только будь на месте и вызов не сбрасывай; ты знаешь теперь, какой я... экспрессивный, когда разозлюсь. Хе-хе! Ну, шутка, шутка! В парк съездим, погуляем-поужинаем, ну и всё трали-вали. В общем, жди!
Шельдман аккуратно повесил трубку. Кисть ныла от удара о телефон.  Журналист погладил аппарат, словно извиняясь за дурацкое поведение. Затем, наклонившись, прижался горячим лбом к его холодной железной бочине и впервые задумался: на кого похож больше старший сын Инны – на него или на Лёху Колбина?

Глава 3.

В ЗУБИЛЕ

Громкий крик деревенского петуха вывел Шельдмана из прострации. Откинув суетные сомнения, журналист решил брать быка за рога. Газетчик настраивал себя на боевой лад: «Быстрица – на то она и Быстрица, чтоб обтяпать всё быстро. Быстро и элегантно! Ну, а старший сын Инны… какая разница чей?! И не Лёхин он, и не мой, а её мужа. Так записано официально, он его растит, значит, и вопросы каверзные неуместны. Меня сейчас другое должно волновать».
Волновала Егора Наумовича проблема: как быстрее добраться до Быстрицы. Журналист понятия не имел – сколько осталось до цели, но предполагал, что не так уж и много. Ждать автобус нужно было ещё часа полтора; этот вариант Шельдмана категорически не устраивал. И он двинул пёхом, надеясь на то, что, как это часто в глубинке случается, его подберёт попутка.
Выйдя за околицу, журналист сунул в рот всё ту же помятую сигарету и сразу стукнул ладонью по лбу. Спичек-то нет! На всякий пожарный похлопал по карманам, даже в дипломат заглянул, но чуда не произошло. Возвращаться назад не хотелось, и он так и двинулся к цели, мусоля незажжённую сигарету в зубах. Пустынным просёлком Шельдман отмахал с километр, когда обнаружил, наконец, приближающуюся сзади машину. «Неужто не подберёт? – гадал Егор Наумович, махая водителю. – День-то сегодня у меня невезучий!»
Чёрная легковушка, поднимая пыль, просвистела мимо. Но не успел газетчик обругать вслед чёрствого автолюбителя, как увидал, что машина сбавляет скорость. Красным вспыхнули стоп-сигналы. Постояв, словно раздумывая, метрах в ста впереди журналиста, водитель чёрного автомобиля начал сдавать к нему задом. «Удача! – решил журналист. – Всё, с неприятностями на сегодня покончено. Пусть станет этот момент переломным. Отныне начинается светлая полоса!»
– П-подвезти? – из пассажирского окна вставшей подле Егора Наумовича «восьмёрки» показалась широкая и довольная жизнью коротко стриженая физиономия. С водительского места, пригнувшись, выглянул второй парень, очень похожий на своего пассажира – возможно, брат. Ребята чавкали жвачкой, с прищуром оглядывая пешешественника.
– Добрый день, молодые люди. Я в село Быстрица направляюсь. Если вы меня подвезёте, буду вам, скажем так, весьма признателен.
Молодые люди переглянулись, о чём-то пошушукались. Затем тот, что сидел в пассажирском кресле, вышел. Он был крепок, мясист, выше Шельдмана на полголовы. Модная футболка в бело-зелёную полоску – «лакоста» с крокодильчиком; широкие голубые джинсы-пирамиды, специально укороченные так, чтоб из-под них видны были яркие жёлтые носки – прикид что надо, последний писк совдеповской молодёжной моды. Приятель его, тот, что восседал за рулём, наоборот, судя по одежде – ярко-белой футболке-перуанке и синим спортивным штанам с лампасами в виде трёх полос – за модой особо не гнался.
Сдвинув вперёд спинку кресла, качок в «лакосте» пригласил жестом залазить в салон. Егор Наумович на секунду замялся, но отказываться теперь было уже как-то неловко: ведь это же он собственноручно ребят тормознул. Очутившись на заднем сидении, Шельдман почувствовал себя несколько неуютно. Дверей сзади не было, и Егор Наумович мог теперь выйти только лишь, если его выпустят хозяева автомобиля.
Журналист попытался, как мог, разглядеть этих ребят. Молодые, года по двадцать два или двадцать три. Ничего особенного. Лишь у того, что рулил, на правой щеке виднелась особая примета: толстый неровный рубец. Шрам, возможно, оставленный ножом, тянулся от мочки уха к подбородку. Чуть покачиваясь из-за ухабистой дороги, Шельдман придвинулся, чтобы попросить огоньку. Но, вытянув шею, увидал на торпеде шутливую наклейку «Не курить! Штраф 3 рубля». Прикинув, что ребята, скорее всего, спортсмены, журналист молча спрятал мятую-перемятую сигаретину в пачку.
В магнитоле, чуть поскрипывая, крутилась кассета. Из динамиков лилась негромкая музыка. Судя по голосу, певец совсем ещё мальчишка. Под весёленькую мелодию выводил он писклявые слова о любви, о лете – что-то незамысловато-тоскливое. Ехали молча. Молчание становилось тягостным и… тоскливым.
– Это ведь у вас «ВАЗ-2108»? – попытался разговорить парней журналист.
– Ага, зубило, – нехотя отозвался тот, что рулил.
– Зубило? А, ну да, чем-то смахивает... Правду говорят, что хороший автомобиль?
Этот вопрос остался без ответа. Водитель лишь пристально посмотрел на Шельдмана через зеркало заднего вида. Егор Наумович, чуть замявшись, продолжил:
– А вот ещё новая марка появилась. «Таврия» называется, слыхали? На вашу... э-э на ваше... зубило смахивает. Её, правда, на «ЗАЗе» делают, но тоже хорошая, говорят. Что скажете?
Тот, что сидел на месте штурмана, не обернувшись, лишь плечами пожал. А салонное зеркало отразило недобрую ухмылку на лице рулевого. Кончилось поле, их путь лежал теперь через лес, становящийся всё более дремучим. Сердце Шельдмана забилось быстрее. Журналист сам недавно строчил репортаж об участившихся грабежах на дорогах, о заезжих преступниках-гастролёрах.
Справа от дороги, прямо по краю леса тянулось старинное кладбище. Древние поросшие мхом могилы с тёмными покосившимися крестами, укрытые сенью раскидистых еловых лап, навевали тягостные думы. Но испугаться как следует Егор Наумович не успел. Перед развилкой притормозили. В установившейся тишине очередная композиция грянула слишком громко. Мальчишеский голос из динамиков выводил медленно и пронзительно:
Ну вот и всё, не нужно мне
С тобою быть и день и ночь.
Ну вот и всё. Пора луне
В осенних тучах скрыться прочь.
– К-куда теперь? – спросил штурман.
– Я, парни, скажем так, не местный. Не знаю куда, – признался осипшим голосом журналист. Его рука потянулась в карман к пачке «Космоса», но, словно наткнувшись на невидимое препятствие, замерла на полпути.
– И мы не местные, – обернулся к Шельдману рулевой.
Пауза затягивалась. Хозяева зубила обменялись многозначительными взглядами, что показалось Егору Наумовичу слишком подозрительным. И Шельдман не выдержал напряжения:
– Направо! Здесь надо направо!
– Ч-чё? Вспомнил?! А г-говоришь, не местный.
Машина тронулась, и не успели выехать за поворот, как взорам их предстала окраина села, обозначенная белым указателем «Быстрица». Чуть поодаль виднелись домишки, а над всем этим сельским великолепием нависал огромный бело-синий корабль (так привиделось Шельдману). Когда журналист протёр запотевшие стёкла очков, понял: «Ну, конечно, это же храм!»
За годы командировок по уголкам Кировской области видел Егор Наумович множество церквей – полуразрушенных, заброшенных, или превращённых в склады, клубы, спортзалы да ремонтные мастерские. Но этот храм был на удивление ухоженным и даже… с крестами! Неужто действующий? Как только журналист рассмотрел маковку на колокольне, сразу ткнул пальцем:
– Туда! К церкви!
Шельдман интуитивно решил в тот момент доверить защиту своей задницы высшим силам, хоть и был от религии во времена оные весьма и весьма далёк.

***

Чёрная «восьмёрка» встала на площадке прямо под величественным собором. Круглолицые хозяева машины словно забыли о пассажире. Они сосредоточенно молчали, вслушиваясь в доносящуюся из динамиков песню:
О, как похож ты, тающий снег,
Своим коротким существованьем…
Мою любовь напомнил ты мне,
Такую же первую, такую же раннюю.
– Клёво поёт, зараза! – прокомментировал рулевой. – Но слишком… не знаю… как-то уж ласково, не по-пацански.
– А к-кто это? – спросил штурман. – Я п-поначалу думал «Форум» или «Электроклуб» играет.
– Сдурел? На Салтыкова голос совсем не похож. Ты бы ещё с Глызиным спутал, или… ха-ха… с Малежиком! Уж если на кого и смахивает, то на Сергея Минаева, и то чуть-чуть.
– Да ты г-гонишь! У Минаева и м-музон вовсе другой!
– Я те не за музон, я те за голос базарю!
Пора было сматывать, и Шельдман попытался вклиниться в милую светскую беседу широкомордых меломанов:
– Знаете, а мне нравится! Прошу прощенья. И голос, и музыка. Честное слово. Людям понравится. Свежо, необычно. Но не слишком профессионально. Вот если бы пареньку этому, с его-то репертуаром, да под умелое руководство – он бы далеко пошёл.
– Д-да ты г-гонишь! Кому это п-понравится?
– Этот пискля?! Далеко бы пошёл? Сбрендил ты, дядя!
– Чего ж вы тогда его слушаете? – вопрос повис в воздухе, и Шельдман, взглянув на часы, решил закругляться. – Ладно, ребята, о вкусах не спорят, мнение своё навязывать не стану. Я бы ещё тут с вами посидел, но, скажем так, к сожалению, мне пора.
– Да-да, к-конечно, – верзила, сидящий перед журналистом, нагнулся к торпеде, как бы собираясь выпустить пассажира, но тут же вдруг передумал. – Ты только д-денежку за доставку гони, а уж потом на все ч-четыре стороны.
Шельдман уже был готов к тому, что эти мордовороты потребуют плату за поездку; он даже обрадовался, когда, наконец, об этом услышал. Ведь лучше отдать сидящим перед ним бомбилам сколько-то за дорогу, чем быть ограбленным подчистую! Егор Наумович желал скорее со всем этим покончить. Сунув руку в карман с бумажником, он спросил:
– Сколько с меня?
– Сейчас прикинем, – рулевой принялся загибать пальцы с мизинца. – Бензик – раз, износ протектора – два, время потратили – три. Потом ещё эта… ама... аромо…
– Амортизация! – на удивление чётко, без запиночки подсказал штурман.
– Во-во! Это четыре. Итого, скажем так… – рулевой недоумённо смотрел на оставшийся незагнутым большой палец. Затем, ничего не придумав, просто молча загнул и его. – Короче, с тебя полтишок.
Шельдман мысленно выдохнул. Эти двое запросто могли потребовать и целый рубль за такую короткую поездку, а то и два! Решив не торговаться, журналист всё же уточнил:
– Значит пятьдесят копеек?
– С дуба рухнул, дядя? Или это у тебя шутка юмора такая? – круглые лица одновременно повернулись к Шельдману, и он, поёжившись, вжался в сиденье.
– Не, ну полтишок – значит полтинник, пятьдесят. Так? Так! А чего, пятьдесят-то? Не рублей же! – Егор Наумович растолковал нехитрую арифметику, как по полочкам разложил, словно педагог на дополнительном занятии отстающим ученикам. Вот только сидели пред ним вовсе не школьники. Две пары глаз, нагло прищурившись, пялились на него. Парни держали паузу, словно были знакомы с методом Станиславского. И тут до журналиста начало доходить:
– Ка-ак? Рубле-ей?!
Доказывать этим «извозчикам», что цена, заломленная за поездку, слишком уж высока – бесполезно. Аргумент у ребят имелся железный. Пять загнутых пальцев, сложились в весомый кулак, знакомиться с которым поближе Шельдману не хотелось. Он всё же пытался возражать: мол, зарабатывает мало, да и нет с собой таких денег. Услыхав предложение расплатиться натурой, журналист вздрогнул. Но тут же выяснилось, что ему предлагают вместо денег отдать дипломат. Шельдман перевёл дух, но и такая «расплата натурой» обрадовать его не могла.
Почти новый польский дипломат, за которым Егор Наумович прошлой осенью отстоял двухчасовую очередь в ГУМе, обошёлся ему в 37 рублей 90 копеек. Однако в кировских магазинах такой не сыскать, а на барахолке в Чижах барыги за подобный под сотню заломят. А главное – с этим чёрным дипломатом были связаны самые радужные мечты Шельдмана о столичной журналистской тусовке, и он никак не мог позволить себе с дипломатом расстаться.
После долгих и сложных переговоров, включавших добровольно-принудительный осмотр бумажника и дипломата со всем его содержимым, стороны пришли к соглашению. Дипломат (который не очень-то нужен был этим хлопцам) остался у журналиста, но вся наличность Шельдмана, все его 29 рублей 73 копейки, а также запонки позолоченные и часы «Командирские», служившие газетчику верой и правдой более десяти лет – всё добро это перекочевало в лапы спортивных ребят.
Выбравшись, наконец, из «восьмёрки», Шельдман укоризненно глянул вверх, в сторону колокольни. Штурман похлопал его по плечу:
– Т-ты так-то не обижайся. К-кто виноват? Мы в тачку тебя не запихивали, сам сел, п-потребовал куда-то везти. Мы ж не обязаны тебя бесплатно к-катать, верно?
– Так дорого же! – возразил журналист.
– Ну-у! Это уже другой вопрос, – подключился к разговору выбравшийся размяться рулевой. – Надо было стоимость поездки заранее узнавать. Короче, сам виноват.
Обобрав Егора Наумовича, спортивные ребята уезжать не спешили. Они явно желали расстаться «по-доброму», ведь Шельдман мог направиться прямиком к участковому, а лишние проблемы с милицией паренькам этим не требовались. Повыплёвывав жвачку, они предлагали доставить теперь журналиста к любому дому в деревне, причём на сей раз абсолютно бесплатно. Егор Наумович отказался вежливо, но твёрдо. Тогда штурман предупредил:
– Ты учти, если нас м-мусорки тормознут сейчас по дороге – побрякушек твоих в м-машине они уже не найдут. И вообще. Мы д-действительно тебя подвозили, но абсолютно б-бесплатно. Будешь бузить – сами в суд на тебя подадим за к-клевету. Нас двое, ты один. Охота тебе по судам ш-шляться?
– Да, ещё. Адресок твой мы теперь знаем, – добавил Шельдману радости рулевой. – Так что лучше тебе позабыть об этом маленьком приключении.
– А, скажем так, обратно в Киров я как доберусь?
Деланно повздыхав, ребятки вошли в положение. Решили «помочь» Егору Наумовичу – сунули ему его же трёхрублёвку (на обед и обратную дорогу) и, попрощавшись за руку с журналистом, сели в машину.
– Есть ли ещё пожелания или вопросы? – поинтересовался из окна рулевой.
Шельдман насупился. Из машины лилось теперь:
А люди уносят вас с собой, и вечером поздним
Пусть праздничный свет наполнит вмиг все окна дворов.
Кто выдумал вас растить зимой, о, белые розы,
И в мир уносить жестоких вьюг, холодных ветров?..
– Вопросов нет. Разве что… Так и не сказали вы, кто же это поёт?
– Да хрен его проссышь, – отвечал рулевой. – Сирота, вроде, какой-то. Детдомовец. Кассету вчера сестра из Оренбурга привезла.
Они прибавили громкость, и машина, взревев мотором, покатила прочь. Из чёрного зубила неслось по селу:
Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…
Вытащив из чёрного дипломата журналистский блокнот, Егор Наумович записал номер: Д 64 20 КВ. Так, на всякий случай.
Тут послышалось надрывное ржание, стук копыт. Словно душным одеялом, накрыл с головой журналиста запах тухлятины. Мимо храма пылила лошадка, таща за собой телегу с помойными бочками. На повозке в драной спецовке полулежал, опираясь на локоть, мужичок. В сжатых зубах его дымилась беломорина. Огонёк! И Шельдман, выхватив сигарету из пачки, бросился телеге наперерез…

Глава 4.

ИГРА В ШЕРЛОКА ХОЛМСА

Егор Наумович стоял перед калиткой. Ждал, когда выйдет хозяин дома. Заливистый лай немецкой овчарки резал перепонки. Пёс очень старался, и вскоре в соревнования по громкости лая вступили собаки всех соседних дворов. За время поисков нужного дома журналист немного остыл, успокоился; теперь он даже злорадствовал: «Хорошо, что ребяткам этим не пришло в голову меня обыскать-общупать! Самую-то ценную вещь они упустили. Как чувствовал, что штуковину эту импортную надо не в дипломате везти, а заранее приспособить на место – в карман потайного пояса, спрятанного под сорочкой. Это, конечно, мне плюс!»
Затем мысли Шельдмана устремились к вечеру, к свиданию с Инной. Он раздумывал: «Имею всего три рубля. Тратиться здесь на обед, скорее всего, не придётся. Неужто хозяева репортёру "из области" чаю с плюшками не предложат? Если получится в Киров вернуться бесплатно, то на бутылку "Агдама" деньжат хватит. Но как быть с закуской?» Почесав шею, поправив шляпу, Егор Наумович решил: «А возьму-ка я сегодня бормотуху подешевле, что-нибудь плодово-выгодное: "Лучистое" или "Солнцедар". А что? Скажу Инне: мол, вечер воспоминаний о студенческой поре. Романтика! Мы ж тогда коньяки в ресторанах не пили!»
В том, что он одолеет обратный путь «зайцем», журналист ни секунды не сомневался. Ведь за сегодняшнее утро ему столько раз не везло, что по теории вероятности (как толковал её Шельдман) выходило, что контролёры теперь минимум год не имеют права его штрафовать. Беспокоил Егора Наумовича другой вопрос: как добыть заветную бутылку бормотухи. У спекулянтов – дорого, не та финансовая ситуация. А в винном магзике брать – час или два в очереди угробить.
Между тем из дома показался рослый, широкоплечий, но чуть сутулящийся мужчина. На хозяине по случаю приезда журналиста красовались серый костюм с белой рубашкой и сине-бордовый замысловато-узорчатый галстук. Ордена и медали, вопреки ожиданиям Шельдмана, отсутствовали. Их заменяла скромная наградная планка с разноцветными ленточками в два ряда. И уж совсем не вязались со строгим костюмом коричневые домашние тапки, в которых ветеран вышел к гостю. Овчарка по-прежнему лаяла, но теперь более глухо, более веско. Хозяин прикрикнул:
– Хорош, Алмаз! Место!
Пёс послушался. Исполняя команду, проследовал в конуру. Чувствовалась приличная дрессировка. Пока хозяин топал по дощатому тротуару к калитке, Шельдман успел хорошенько его рассмотреть. Строгое вытянутое лицо показалось журналисту знакомым. Плотно сжатые губы, крупный нос, копна седых зачёсанных назад волос. Если бы не эта белоснежная шевелюра, пожалуй, Фёдор Алексеевич Штырёв выглядел бы лет на семь моложе своих шестидесяти двух.
– Опаздываете, молодой человек, – вместо приветствия небрежно бросил ветеран Шельдману.
– Никак нет, – чуть замявшись, отозвался журналист, при этом машинально глянул на загорелое запястье левой руки. На месте часов там виднелась теперь лишь полоска более светлой кожи. Этот жест не укрылся от внимательных глаз хозяина. И когда они очутились внутри дома, в просторной гостиной, ветеран вместо дежурного «Как доехали?» спросил:
– Где ваши часы, где запонки?
Шельдман, присев на край стула, нехотя обрисовал в двух словах происшествие. Но на предложение Фёдора Алексеевича срочно заявить о вымогателях в органы, начал отнекиваться:
– Не стоит связываться. Некогда. Да и нормальные, в общем-то, парни, спортсмены. Самому мне на будущее умней надо быть. А расстались мы мирно, они мне и денег на обратную дорогу оставили.
– Да что с тобой?! Стокгольмский синдром? – грубо оборвал ветеран журналиста.
– Слушайте, я взрослый человек и, скажем так, сам решу – что мне нужно, а что нет! У меня вообще-то времени в обрез, – журналист вновь бросил взгляд на пустое запястье – многолетние привычки весьма прилипчивы.
Покачав головой, Фёдор Алексеевич махнул на него: мол, делай, как знаешь. Затем кивнул на висящие справа от шифоньера ходики. Шельдман, протерев очки, вгляделся в настенные часы, выполненные в виде деревенского домика. Стрелки показывали уже почти половину двенадцатого. Словно поддавшись гипнозу, смотрел журналист, как маятник плавно качается из стороны в сторону. Время будто остановилось. Вдруг из-за маленькой дверцы выскочила птичка и, крикнув «ку-ку», вновь спряталась в домике. Шельдман вздрогнул – не от страха, от неожиданности. Ветеран пригнулся и, приблизив вплотную лицо, спросил:
– Если времени в обрез, может, не стоит и начинать?
– Ну, что вы, что вы, – замахал журналист руками. Ему после всех перенесённых мытарств не хватало для полного счастья только сорвать интервью. Шельдман вымученно рассмеялся. – Конечно, стоит! Кстати, забыл вам представиться.
Журналист протянул удостоверение ветерану, но тот отмахнулся:
– Убери корочки, знаю кто ты. Шельдман Егор Наумович, 1946 года рождения, женат, детей нет, – произнеся «детей нет», хозяин внимательно глянул в глаза гостя. Но гость старательно сохранил невозмутимый вид, лишь руки скрестил на груди. Хозяин дома, усмехнувшись, присел напротив и неторопливо продолжил:
– В еженедельнике «Кировский край» ты с октября прошлого года. По работе характеризуешься в основном положительно. Каждый четверг, если не в отъезде, паришься в Латунских банях. Кстати, правда ли говорят, что пар там весьма хорош?
Журналист машинально кивнул. Впрочем, вопрос этот был риторическим. Ветеран, едва скрывая удовольствие от производимого эффекта, вещал:
– Далее. Имеешь хобби: фотографируешь старинные здания, предназначенные к сносу. Дважды в неделю посещаешь секцию йоги, где гуру Шри-Ван преподаёт искусство медитации, якобы притягивающей успех. Кстати, подлинное Ф.И.О. вашего учителя – Аванесов Рафаил Мурзиёевич, чтоб ты знал. И не индус он вовсе. На одну половину армянин, на другую азербайджанец, такая гремучая смесь. Отъявленный шарлатан, между прочим. Что ещё? Да, ещё ты собираешь коллекцию фарфоровых безделушек. Куришь сигареты «Космос».
В горле у Шельдмана стало вдруг сухо. А ветеран, хлопнув в ладоши, радостно хохотнул:
– Да у тебя сигаретная пачка из кармана торчит! Вон она, глянь!
Действительно, тёмно-синяя пачка с напечатанными по краю белыми буквами «Космос» выглядывала из бокового кармана пиджака. Журналист судорожно запихнул её поглубже.
– Решили поиграть в Шерлока Холмса? – Шельдман, поджав губы, уставился в окно. – Вот только на доктора Ватсона я, скажем так, не тяну!
– Не обижайся, Егор. Давние привычки, с годами они становятся твоим вторым «я». По старой памяти справки навёл перед встречей, я всегда делаю так. Привычка! – Фёдор Алексеевич пригладил седые копны на голове. – Я же ещё с семидесятых годов, как только ты появился в «Комсомольском племени», заметки твои читал по долгу службы. Я тогда в райотделе политинформацией заведовал.
– Ну, и как вам... мои заметки? – только и смог выдавить оторопевший журналист.
– На уровне, на уровне, – уклончиво ответил Штырёв, а затем как-то странно добавил, – интересно всё же тебя живьём увидать.
– Что ж, пользуйтесь моментом. – Шельдман с трудом удержался, чтобы вновь не взглянуть на пустое запястье. – У меня к вам всего несколько коротких вопросов, много времени не отниму.
– Да на пенсии я, времени навалом. Итак…
– Итак! Вопрос первый. Фёдор Алексеевич, чем это у вас так вкусно пахнет? – журналист опустил глаза долу. – Не сочтите за наглость. Я не голоден и ни на что не намекаю. Но как только зашёл к вам, сразу голова закружилась.
– Да слышу я давно, как живот твой урчит! – ветеран усмехнулся.
– Вас не проведёшь, навыки разведчика!
– Ещё бы! Но не только разведчика. Как-никак, четверть века в органах за плечами! Я ж не только про войну интересное могу рассказать, – Фёдор Алексеевич вдруг спохватился. – Ничего, что я на «ты» обращаюсь?
– Ничего, так даже удобнее. А вы один тут живёте?
– С женой. Отправил её в Оричи к родне, чтобы нам не мешала. Думал, разговор серьёзный будет, основательный, но раз тебе некогда… Дочь в городе, с мужем живут. Внучка уж взрослая, в институт поступила, навещает по выходным иногда, вон её фото в серванте. А внук, – Штырёв тяжко вздохнул, – внук в Афгане... без вести, в общем...

***

Они встали, чтоб перебраться на кухню. Цепкий взгляд журналиста ухватился за безделушку – фарфоровую статуэтку, стоявшую на старом комоде между деревянной шкатулкой и вазочкой из цветного стекла. Статуэтка в форме космической ракеты, из иллюминаторов которой торчали две любопытные собачьи мордочки, приковывала к себе внимание. «Интересная вещица, – подумал Шельдман, – жаль, краешек обломлен, а то можно было бы попробовать сторговаться».
Гость попросился в туалет. Не только для того, чтобы справить нужду, требовалось ему так же совершить одну небольшую манипуляцию. Удобства в деревенском доме Штырёва были устроены основательно, «по-городскому»: унитаз, раковина, горячая вода. Удобствами гость остался доволен. Там, в сортире, сняв пиджак, журналист закатал рукава сорочки по локоть, чтобы они, расстёгнутые без запонок, не болтались. Надев обратно пиджак, Шельдман погладил низ живота (справа от пупка). Убедившись, что пиджак сидит ровно, из-под него ничего не торчит, спустил в унитазе воду и вышел из туалета.
Вскоре журналист уплетал домашнюю выпечку с чаем. От предложенной чарки с «наркомовскими ста граммами» гость благоразумно отказался, чем вызвал одобрение ветерана. А вот пирожки с капустой, с яйцом, с картошкой – плод творчества отсутствующей хозяйки – шли на ура. Только начав кушать, понял журналист, как он проголодался. Аппетит у Шельдмана был волчий. Чтобы не терять времени, журналист, не забывая откусывать и жевать, взялся за работу:
– Расскажите немного о себе, Фёдор Алексеевич, о вашей жизни до войны.
– Что там рассказывать? Жили как все – бедно. Мне едва шестнадцать стукнуло, когда Гитлер напал. Наша семья – родители, я, три сестры – обитали тогда в деревне Тиминцы. Это на Филейке, на окраине Кирова, знаешь?
– Филейку знаю. Но вот Тиминцы, скажем так… – журналист наморщил лоб.
– Не пытайся вспомнить, там же всё давно посносили. Город разросся после войны. И Филейка теперь не село с окрестными деревнями, а район Кирова. Так вот Тиминцы почти в самом центре теперешней Филейки располагались – примерно там, где сейчас улица Правды. Ну, что ещё тебе рассказать?
– Вспомните, как для вас началась война, – промычал журналист, перемалывая выпечку.
Ветеран налил себе чаю в гранёный стакан. От чая шёл пар. Ложечка, размешивающая сахар, звякала о стекло. Наконец, он достал эту ложку, и две светло-коричневые капельки упали с неё на цветастую клеёнчатую скатерть. Шельдман обернулся, чтобы проследить за взглядом хозяина и обнаружил позади себя красный угол со старинными образами. Ветеран принялся вспоминать:
– Обычный воскресный день. Жара. Мы пошли рыбачить на Вятку с отцом. У него там был плот. Большой, чёрный, старый. Но придя на берег, плота мы не обнаружили. Умыкнули, наверное. Сам по себе плот не уплыл бы. Помню, отец сильно расстроился; ругался, на чём свет стоит. Что делать? Забросили удочки, но плохо клевало, и мы вернулись с реки. Радиоточек в филейских деревнях тогда не было, и до полудня ещё царили у нас мир и покой. А после обеда с базара из Кирова пришли бабы, и давай голосить: «Война! Война! Немец напал!» Так и узнали.
Шельдман, застывший с набитым ртом, спохватился. Быстренько дожевав кусок пирожка с капустой, спросил:
– Ну, а как попали на фронт? Как оказались в разведке?
– Сначала работал я на эвакуированном к нам заводе. Но это отдельная эпопея. А летом 1943-го, как только исполнилось восемнадцать, мне вручили повестку. – Фёдор Алексеевич прихлебнул из стакана. – Дальше учебка, формировка, резерв. До фронта наша дивизия только к осени добралась. Наши фрицев после Курской дуги тогда гнали. Парнем я был задиристым. По тем временам, можно сказать, хулиган. С командиром роты отношения у меня сразу испортились. Чувствую, сгнобит меня наш ротный. А тут «покупатели» из дивизионной разведки явились; ну, я и шагнул добровольцем из строя. Разведка – не пехота, силком туда никого не тянули.
Шельдман отодвинул опустевшую чашку. Пока говорил собеседник, журналист слушал довольно внимательно, но перед глазами его маячила та самая безделушка – фарфоровая ракета с собаками, стоящая на комоде в гостиной. А представлял её Шельдман уже в своей коллекции, среди статуэток раздела «разное». «Пусть даже краешек чуть отколот, – размышлял журналист. – При желании можно отреставрировать. А вещица-то сама по себе вполне оригинальная – отражение целой эпохи, можно сказать. В конце интервью предложу хозяину уступить. Вдруг подарит? А не подарит – поторгуемся, до рубля можно дать, но не более». Спохватившись, спросил:
– Как вас обучали, скажем так, искусству разведчика?
– Да никак! Какое там искусство? Командир объяснил в двух словах главные правила: маскировка, тишина, условные знаки. Погоняли нас по-пластунски, да пару раз ночью выпустили на нейтралку поползать, чтобы мы попривыкли к опасности. Но привыкнуть к этому невозможно. Обучались же мы на практике. После нескольких удачных возвращений из-за линии фронта ты считался уже опытным разведчиком.
В кухне было слышно, как птичка на часах в гостиной кукует полдень.
– Можно, я ещё чаю налью? О, спасибо. Как вкусно! А этот пирожок с чем, с картошкой? Класс! – журналист, откусив пирога, поднял блаженно глаза к потолку. И, как бы между делом, буркнул с набитым ртом:
– Ваше боевое крещение.
Фёдор Алексеевич насупил брови, помолчал, что-то решая, но всё же стал рассказывать дальше:
– Через пару недель, после того, как в разведку попал, «крестился». Отправили меня в составе группы за «языком». Половину ночи ползали мы рядом с немецкими окопами, искали. В одном месте землянку путёвую присмотрели, решили уже ворваться, приготовились. Но в последний момент наш командир почему-то передумал; понял, видать, что хорошего тут ничего нам не светит. Так и вернулись в ту ночь из поиска не солоно хлебавши. Вот и получается – крещение было, а боевое оно или нет – сам суди.
– Часто ли вам приходилось ходить, скажем так, в поиск?
– По разному. Иногда и месяц могли отдыхать. А бывало, что ни ночь – в поиск! Это уж как командованию заблагорассудится. Если же брать всю войну, точнее то время пока я был на фронте, то более полусотни раз ходил к немцам в тыл. Это всего, тут и поиск «языков», и диверсии.
– Много ли взяли в плен «языков» лично вы?
– Много. Целых шесть. Это за всю войну и не лично, а в составе групп.
– Как?! Всего шесть? – журналист опустил руку с поднесённым ко рту пирогом. Во взгляде его читалось разочарование.
– Всего?! – ветеран встрепенулся. – Тот, кто расскажет тебе о десятках лично взятых «языков» – врёт. Да, были ещё и просто пленённые фрицы, они в конце войны нам пачками сами сдавались, но это отдельная статья, их я тут не считаю. Были другие успешные задания, диверсии: взрывы мостов, поездов. А вот «языков» было шесть! Всего! И среди них – полковник из штаба группы армий «Центр» с целым портфелем секретных документов. А портфель тот был покрупнее твоего чемоданчика!
Шельдман глянул на чёрный дипломат, стоящий в углу, отодвинул тарелку с пирогами и попытался сдержать отрыжку. Не вышло. Живот был набит под завязку, теперь до вечера точно хватит. Вытерев руки и губы протянутым полотенцем, спросил:
– Расскажете об этом эпизоде с захватом полковника подробнее?
– Обычная засада на лесной дороге, ведущей из немецкого тыла на передовую. Сами не ждали, что такой жирный гусь попадётся.

***

Журналист морщил лоб. Как-то сложно шло интервью в этот раз. Не клеился разговор. Хозяин дома, сначала казавшийся весьма общительным собеседником, теперь почему-то замкнулся. Но тянуть из ветерана клещами что-нибудь этакое Шельдману было некогда. Кукушка давно уже полдень прокуковала. Курить снова сильно хотелось. Пора было плавненько закругляться. Ещё несколько стандартных вопросов и…
– Каковы были взаимоотношения в коллективе разведчиков?
– Мы должны были доверять друг другу, как братья. И даже больше. По другому в разведке нельзя. По другому шансы на успех задания близки к нулю.
– А что скажете о роли советских женщин на войне?
– Не будем о грустном. Если я скажу своё мнение о женщинах на войне, твоя газета всё одно его не напечатает. Кстати, а почему ты ничего не записываешь?
– Чтоб не терять время. Фёдор Алексеевич, у меня очень хорошая память. Когда вернусь домой, в спокойной обстановке я всё изложу, скажем так, на бумаге, – Шельдман виновато улыбнулся. – Так-с, ладно. А как вы там питались, мылись, стирались. Как отдыхали?
– О! В этом плане мы жили неплохо! Нас и снабжали на уровне, и кое-что из трофеев в запасе всегда имелось. Ночью работали, днём отдыхали. По пустякам лишний раз командование нас не тревожило.
– Как относились к вам, скажем так, представители других родов войск?
– Разведку все уважали. Нас считали героями. Каждый выход во вражеский тыл – уже, можно сказать, подвиг. Но на самом деле, думаю, у разведчика шансы вернуться с войны живым были повыше, чем у простого пехотинца. Насмотрелся я, как пехоту под пули гонят. Приказ наступать – и точка!
– А вообще использовали вас как пехоту?
– Случалось, но это было исключением из правил. Разведчики, диверсанты – ценные кадры. Нас старались беречь для более важных дел.
«О чём же ещё спросить? – журналист пытался припомнить, но вопросы вроде как кончились. – Ах, да!»
– Служили среди вас в разведке уголовники?
Ветеран оживился:
– В первой моей разведроте – нет. А когда после госпиталя очутился в другой дивизии – вот там были. Нормальные ребята: шустрые, смелые. Конечно, уголовник уголовнику рознь, но это везде так. Что среди уголовников, что среди партработников – люди же все разные. Как и среди журналистов! – колючий взгляд хозяина упёрся в лицо собеседника. Шельдману стало не по себе, и следующий вопрос пришёл сам:
– Что было особенно страшным на войне?
– Да каждый выход на задание страшен! – голос Фёдора Алексеевича стал тише, он придвинулся к журналисту. – Страшнее, чем всё остальное. Страшнее смерти товарища, страшнее вида изуродованных тел – ко всему этому привыкаешь быстро. А вот выход на задание, когда перед тобой только мрак, вражеские мины, пулемёты и неизвестность… страх буквально сковывает тебя! Но лишь до того момента, как выползешь на нейтралку. А там уже что-то переключается в голове, и тело само начинает действовать.
Журналист, поморгав, откинулся на спинку стула.
– Но случалось наверняка ведь и, скажем так, что-то смешное. Может, вспомните?
Отодвинулся и ветеран, ухмыльнулся.
– Случалось! Но если я расскажу тебе самый смешной случай, твоя газета всё одно его не напечатает.
Шельдман вздохнул тяжело. «Не больно-то нужен мне твой смешной случай, без него как-нибудь материал состряпаю». Вслух же спросил:
– Как встретили Победу, Фёдор Алексеевич?
– Как везде – салютом из всего, что может стрелять. Вот только фрицы на нашем участке фронта с тем фактом, что мы их уже победили, как-то не согласились. Продолжали драться с нами даже после нашей Победы. Правда, недолго им оставалось!
– Как сложилась жизнь после войны? – спросил журналист. В этот момент из гостиной донеслось «ку-ку». «Значит уже полпервого, пора закругляться, – решил Шельдман. – В самом деле. Не идти же опять в туалет!»
– Я вернулся домой в августе 45-го с двумя ранениями и орденом на груди. Повзрослел, взялся за ум, пошёл служить в органы. Так я – бывший филейский хулиган Федька по прозвищу Штырь стал участковым ментоном, – озорной огонёк, блеснувший в глазах ветерана, быстро угас. – Вскоре женился, перебрался в посёлок Торфяной. Ты был там сегодня. Там, в Торфяном, я и работал почти всю жизнь. Но мне давно очень нравилось село Быстрица, да и жена моя тут росла. Вот и переехали мы сюда, как только я вышел на пенсию. Здесь красота и…
– И на этом разрешите, скажем так, откланяться, – перебил журналист ветерана. – Прошу прощения, надеюсь, в следующий раз у меня будет больше времени, и мы сможем поговорить подробнее.
Хозяин дома побагровел.
– А я надеюсь, что больше тебя не увижу! Зачем ты сюда вообще приезжал?! Ровно двенадцать лет назад в 1975-м отвечал я корреспондентке из вашей газеты на эти же самые вопросы, – Фёдор Алексеевич, выдернув из внутреннего кармана газетный листок, сунул его журналисту под нос. – Вот та заметка! Узнал? Один в один. Разве что про баб да про уголовников она не спрашивала, не те времена были. Тема «уголовники на войне» тогда не приветствовалась.
– Наверное, вопросы совпали; они же у нас, репортёров, на все случаи жизни, скажем так, примерно одни и те же, – оправдывался Шельдман, отступая к выходу. – Не обессудьте уж, ежели что-то не так. Э-э-э… но вы ведь не против новой заметки о вас?
– Делайте вы там что хотите, – ветеран махнул рукой.
«Вот и славненько! – подумал Шельдман, натягивая полуботинки. – А про фотографии, похоже, смысла нет даже и заикаться. Жаль. Но ничего страшного. И без портрета героя обойдёмся. О! Прилепим к заметке какую-нибудь военную фотку с моментом боя – и нормально!»
Кое-как попрощавшись, юркнул журналист из дому. Направляясь под громкий овчарочий лай по дощатому тротуару к калитке, услышал он за спиной голос Фёдора Алексеевича:
– Я был о тебе более высокого мнения, Егор! Продолжай в том же духе и забудь о Москве – никогда не стать тебе выдающимся журналистом!
Шельдман застыл на месте. Чувствуя затылком пристальный взгляд ветерана и ощущая одновременно, как всё у него закипает внутри, журналист хотел повернуться, ответить. Но что-то его удержало. Он прошипел лишь под нос себе зло и тихо:
– Да пошёл ты, старый пень! – и, не обернувшись, вывалился на улицу.

Глава 5.

СЕЛЬПО № 5

Егор Наумович разгневанный, раздосадованный, шёл, точнее сказать, пёр по сельской улочке. Ничего не замечал. В голове вертелось: «Долбаный сталинист! Как смеет он вынюхивать про меня? А ещё каркает: мол, не стать выдающимся журналистом! Слишком много возомнил о персоне своей, диверсант хренов».
Стая куриц, кудахча и хлопая крыльями, разбежалась из-под ног газетчика. Подскочившая с лаем беспородная собачонка еле-еле увернулась – полуботинок Шельдмана пролетел в паре сантиметров от её любопытного носа. Но шавка не отстала, так и сопровождала Егора Наумовича, держась опасливо на расстоянии…
Редкие местные жители, завидев чужака в костюме да с дипломатом, шествующего по селу под аккомпанемент в виде заливистого лая, останавливались. Разглядывали заезжего городского с любопытством, здоровались. Журналист проходил молча. «Заманали уже со своим “здрасьте”, я знать вас не знаю! Пропадите вы пропадом все, товарищи быстровчане! Или быстряковцы? Тьфу!»
Приметив вывеску «Сельпо № 5» над входом в избу, обитую потемневшей вагонкой, Шельдман направил свои стопы туда. Требовалось разменять трёхрублёвую ассигнацию, чтобы сделать пару звонков, а заодно и спичек купить. Внутри деревенской лавки пахло сыростью. Вдоль задней стены тянулись полки, украшенные пирамидками из консервных банок. Морская капуста да килька в томатном соусе. Не шибко богато было и под стеклом в витрине. Там в компанию к таким же баночкам с капустой и килькой добавился ряд плавленых сырков «Дружба». Да ещё в углу притаилась одинокая литровая банка томатной пасты – красной, как кровь молодого поросёнка.
Посреди всего этого «изобилия» за прилавком сидела, уткнувшись носом в книгу, продавщица. Лицо её закрывала обложка, из-за которой торчала во все стороны причёска – распушённые и осветлённые химией мелкие кудряшки. Журналист узрел на обложке имя автора – Агата Кристи. Девушка так увлеклась детективным чтивом, что не обращала на посетителя ровным счётом никакого внимания.
– Что, даже хлеб у вас в продаже отсутствует? – скорчив недовольную физиономию, вместо приветствия обронил Шельдман. – Вот до чего страну, скажем так, довели!
– Это машина хлебокомбинатовская сломалась, – отрапортовала, закрывая и бережно откладывая в сторону книгу, молоденькая продавщица. Лицо её оказалась блёклым, прыщавым. – Вчерашний хлеб кончился. А свежий доставят, как развозку починят.
– Ну, а хотя бы спички-то у вас тут можно купить?
– А как же! Сейчас принесу, готовьте мелочь, – с этими словами деревенская мадмуазель удалилась в подсобку.
«Сейчас я тебе покажу мелочь! – мысленно крикнул ей Шельдман вдогонку. – Разменивать трёшку сама побежишь, любительница детективов. Не мои то проблемы!» Коробок спичек в те благословенные времена стоил одну копейку. Соответственно, чтобы сдать с трёх рублей – мелочи требовалось немало, а в кассе, похоже, её негусто насыпано. Егор Наумович присмотрелся к книжке, оставленной на прилавке. Закладка, вложенная продавщицей, выпирала ровно из середины толстого тома.
– Вот ваши спички, держите, – прыщики на бледном лице барышни-крестьянки как-то особенно вспыхнули.
Журналист вытаращил глаза:
– Это как понимать?
На прилавке перед Шельдманом лежал коробок (правильнее сказать, короб!) размером с полкирпича, поверху красовались крупные буквы: «Спички хозяйственные бытовые, цена 24 коп.».
– В продаже только такие остались. Не хотите – не берите, воля ваша.
С ненавистью выложил Егор Наумович зелёную ассигнацию на прилавок.
– У меня сдачи нет, – заартачилась продавщица.
– А я тут при чём? Меняйте, скажем так, где хотите!
Но девушка и глазом не повела. Видя неспешную задумчивость и бездействие со стороны «обслуживающего персонала», журналист поинтересовался:
– Кстати, где здесь у вас книга жалоб?
Это ускорило процесс. Ни слова не сказав, продавщица сунула трёшку в карман и удалилась на улицу. Шельдман взглядом проводил её – худющую, долговязую. «Хоть бы кто покормил эту бедняжку, а то смотреть больно, – подумал Егор Наумович. – А джинсы-то, однако, модные – варёнки-бананы! Такие на барахолке стоят, наверняка, больше, чем перспективный журналист областного еженедельника в месяц зарабатывает!» Отсутствовала деревенская модница добрых минут двадцать, которые растянулись для перспективного журналиста почти в бесконечность. Ни один посетитель не переступил за всё это время порог магазинчика. «Видать, аборигены в курсе, что ловить тут нечего!»
Шельдман закипал. Чтобы выпустить рвущиеся наружу клубы, а заодно и время убить, отыскал-таки он на прилавке прячущуюся под пустой коробкой замусоленную тетрадь. На обложке красовалась табличка: «Книга жалоб и предложений». Ни жалоб, ни предложений Егор Наумович в «книге» этой не обнаружил. Все сорок восемь пронумерованных, прошитых и скреплённых печатью листов отличались девственной чистотой. Это разгневало журналиста ещё сильнее. Но самую большую порцию масла в огонь добавила привязанная ниточкой авторучка. Она лишь царапала, не писала! «Специально бракованный стержень воткнули, – решил Шельдман. – Что же, посмотрим сейчас, чья возьмёт!»
Егор Наумович вытащил из чёрного дипломата на свет свой грозный меч правосудия, своё беспощадное оружие справедливого возмездия – шариковую авторучку «Контур». «Ядрёна вошь! Нет, не так. Ёшкин кот! Кто у нас тут четвёртая власть? Внимание! За дело берётся профессионал! Не зря же пять лет в институте учился заметки строчить! Не зря же клепаю в газетах статьи уже свыше пятнадцати лет! Сейчас вы почувствуете, что значит: Шельдман в ударе!»
И журналист, вложив в дело всё профессиональное мастерство, накатал жалобу на две с половиной страницы.

***

Продавщица вернулась как раз, когда Егор Наумович, кончив писанину, закрывал тетрадь. Но любительница крутых детективов успела это заметить! Надо отдать ей должное – виду не подала. Как ни в чём не бывало, юркнула за прилавок, сжимая кулачки, словно решила подраться. Об эмоциях, бурлящих внутри продавщицы, догадаться можно было лишь по прыщикам на её белёсом лице. Прыщики стали просто пунцовыми. Глядя на них, Шельдман вдруг успокоился. Эти прыщики походили на гроздь ярких рябиновых ягод, упавшую поздней осенью в первый снег. Тут же пришли журналисту на ум поэтические строки Андрея Дементьева: «Яблоки на снегу, розовые на белом…». Мысли полезли об извинениях. Но поздно.
– Вот она, ваша сдача! – Девушка, разжав кулачки, высыпала на прилавок две горсти мелочи и скорчила злорадную мину. Это была её маленькая месть: два рубля семьдесят шесть копеек одними медяками! Видя, как уныло и зло посетитель сгребает железо в отвисающие тут же карманы, она победно улыбалась.
Ни о каких извинениях теперь не могло быть и речи. Шельдман не был бы сам собой, если позволил бы деревенской нахалке одержать верх. Покончив с укладыванием мелочи, он убрал в дипломат объёмистый короб спичек. Настроив громкость и тембр голоса на минимум, журналист спокойно и ласково произнёс:
– Спасибо большое; вы меня весьма, скажем так, выручили. Кстати, как вам книжка?
– Очень, очень интересная, – еле выдавила продавщица, ошарашенная резкой сменой тона.
– Да, могу ваши слова подтвердить. Ведь я недавно такую прочёл, – журналист кивнул на толстый томик с закладкой, торчащей из середины. – Агата Кристи! И роман – высший класс! Интрига просто невероятная. А какова цепь непредсказуемых поворотов сюжета. И главное: до последней страницы остаётся загадкой – кто же убийца. Да, кто же их всех убил. Вы ни за что не поверите, если узнаете…
Тут продавщица догадалась, куда клонит этот гад. Она умоляюще замотала головой, но Егор Наумович, голос которого с каждым словом набирал громкость и мощь, продолжал:
– …что всю семью, включая пятерых несовершеннолетних детей…
– Нет! Замолчите!
– … всех их, а также родственников, заехавших погостить…
– Убирайтесь! Знать не желаю!
– …всех их зверски, скажем так, насмерть забил…
– А-а-а!!! – пронзительно заверещала продавщица, одновременно зажав ладонями уши и зажмурив глаза.
Журналисту не осталось ничего другого, как только ретироваться. Выйдя на крыльцо деревенского «гастронома», он, недолго помучившись с дипломатом и коробом спичек, прикурил. Визг, доносившийся из «Сельпо № 5», наконец, смолк. Шельдман, выпустив струйку сизого дыма, тихонько, на цыпочках подкрался к окну. Заглянул. Успокоившаяся деревенская любительница крутых детективов успела мирно склониться над раскрытой книгой. Набрав побольше воздуха в лёгкие, Егор Наумович что есть мочи гаркнул в форточку:
– Убил всех помощник судьи!
Шельдман успел заметить, как вздрогнувшая продавщица подымает взгляд. Глаза её были пусты, ресницы хлопали, челюсть упала. Кажется, она силилась что-то сказать, но ком застрял в горле. Удовлетворённый эффектом журналист помахал барышне ручкой и, затянувшись поглубже, пошёл искать автомат. Карманы его оттягивала мелочь, позвякивающая в такт напеваемой песне:
– Белые розы, белые розы, беззащитны прыщи…
Удавшаяся месть продавщице подняла настроение Егору Наумовичу. Найдя автомат, он покрутил диск, набирая домашний номер.
– Алло! – пробасил журналист не своим голосом. – Шельдман Веру Самуиловну, будьте любезны!
– Говорите, я слушаю вас, – донёсся чуть заспанный голос жены (она имела привычку: после обеда прилечь на полчасика).
– Ха-ха! Не узнаём родного мужа!
– Вам бы всё шутки шутить, Егорий Наумыч. Пугаете бедную женщину!
– Ну что вы, что вы! – журналист сменил тон с шутливого на недовольный. – Не слишком мне тут весело, скажем так. Торчу в сраной Быстрице, а ветерана всё ещё нет. Говорят, родственников навещать в Оричи умотал. К трём часам лишь вернётся. Так вот, звоню предупредить, что задержусь.
– Как? Опять? – Вера тяжело выдохнула. – И что у тебя за работа! Мучают. Ни праздников, ни выходных! В «Комсомольском племени», вроде, было спокойней.
– Что было – уплыло! Куда деваться? Такова уж моя селяви! Рано не жди, – Шельдман глянул вновь на пустое запястье и, вспомнив широкомордых «таксистов», мысленно выругался. Тон его голоса сразу стал суше. – Да, кстати, что там у нас э-э-э… по лунному календарю?
– По лунному? Сейчас…
Егор Наумович уловил с того конца провода звук трубки, положенной на журнальный столик, шаги жены удаляющиеся, затем приближающиеся. И, наконец, её голос:
– Согласно календарю сегодня лучше пропустить, чтобы сил подкопить.
– Жаль, жаль, – тяжело вздохнул Шельдман. – Ну, ладно. Коли, говоришь, что лучше пропустить. Коли, говоришь, что ночное светило против...
Поворковав с женой ещё пару минут, Егор Наумович стукнул по рычажку. И тут же, зарядив очередную двушку в монетоприёмник, накрутил номер Инниной тётушки, которая сообщила, что Инна отошла на десять минут и просила перезвонить.

***

Погода стояла чудесная. Поблизости мычала корова, вдали кукарекал петух. Шельдман приметил лавочку, стоящую под берёзой неподалёку, и решил скоротать эти десять минут там. Тем более что давно полагалось немного помедитировать. Вид с лавочки открывался великолепный! Вдаль уходила деревенская улица. Над крышами изб нависал огромный храм, походивший на чудо-корабль, приплывший по небу из сказочного измерения. Храм можно было увидеть из любой точки села.
Устроившись удобно в тенёчке, Егор Наумович закурил и прикрыл глаза. Сигарета ему помогала. Журналист давно просёк, что никотин успокаивает ему нервы. А когда хорошенько расслабишься – и медитация получается эффективней.
«Сенсация! Настоящая стопроцентная сенсация, я жду тебя. Сенсация! Если не мирового масштаба, то минимум – всесоюзного! На меньшее не согласен. Сенсация, я тебя сотворю! – Но зазубренные до буквы, до запятой слова в этот раз проникать в сознание не желали. Вместо них в голову лезла всякая ересь. – Как там его? Аванесян, кажется. Или Аванесов? Рафаил! Да пусть хоть Остап-Ибрагим-Бендер-бей, лишь бы сработало! Сенсация, я давно живу мечтой – открыть тебя. Сенсация, о которой заговорит вся страна, приди… Это ж надо придумать: гуру индийский, Шри-Ван – маде ин Ереван… Моя мечта обязательно сбудется, сбудется, сбудется…»
Кое-как кончив «мечтать», Шельдман расстегнул рубаху на животе. Забравшись левой рукой в карман потайного пояса, нащупал ту самую ценную вещь, спрятанную от чужих глаз. Чуть повозившись, осторожно вытащил на свет чудо техники – диктофон фирмы SONY, маде ин Джапан.
Журналист уже пару лет использовал этот прибор для работы. Всегда тайно. И неспроста. Ведь собеседник, видя, что корреспондент не записывает его слова, расслабляется, ведёт себя более естественно, даёт больше ценной, живой информации. Соответственно и статью можно сделать более интересной. Ну и природная склонность Егора Наумовича – примерить иногда на себя шкуру этакого Джеймсбонда – тоже играла тут не последнюю роль.
Но имелись при работе с диктофоном и маленькие недостатки. Так, каждый раз перед началом интервью приходилось отпрашиваться в туалет, чтобы включить запись. И ещё. Микрокассета имела ограниченную продолжительность. Нужно было рассчитывать время так, чтобы задать все вопросы за сорок пять минут. Если же разговор мог затянуться на полтора часа, то в середине его приходилось прерваться, чтобы снова наведаться в туалет, перевернуть микрокассету другой стороной. Дольше полутора часов Шельдман предпочитал не задерживать собеседника, так как в его распоряжении имелась лишь одна кассета для диктофона. Но если б и не одна! Что прикажете? На каждом интервью по несколько раз в сортир лётать? Нет, не вариант. Подозрительно, да и зассыхой прослыть в культурных кругах не очень хотелось.
Шпионский прибор свою миссию выполнил, теперь можно убрать его в дипломат. Журналисту вспомнилось вдруг, что, прикидывая, как-бы слинять, ответ ветерана на последний вопрос он слушал вполуха. А ведь Штырёв говорил что-то интересное про себя. Про то, как он, будучи до войны филейским хулиганом, стал впоследствии участковым милиционером. «Надеюсь, плёнка на тот момент ещё не закончилась!» Егор Наумович, перемотав немного назад, даванул на PLAY.
Из маленького динамика послышались непонятные звуки, какой-то скрип тихий, неясный. Сердце журналиста оборвалось: «Неужто запись не получилась?» Шельдман прибавил на полную громкость, поднёс диктофон к самому уху, прислушался… И подскочил на месте, оглушённый резким овчарочьим лаем. Журналист отдёрнул диктофон от уха, но голос Фёдора Алексеевича прохрипел из динамика достаточно громко:
– Я был о тебе более высокого мнения, Егор! Продолжай в том же духе и забудь о Москве – никогда не стать тебе выдающимся журналистом!
В этом месте плёнка кончалась, и диктофон бесшумно выключился. Егор Наумович сидел, уставившись в одну точку (точкой этой была замочная скважина на калитке дома напротив, метрах в двадцати от него). Из-под шляпы снова текли капельки пота, но Шельдман не замечал. Не к месту вдруг вспомнилась фарфоровая безделушка, сувенир на комоде ветерана. «Славная статуэтка. Белка и Стрелка. Я же хотел попробовать её выкупить. Может, стоит вернуться? – журналист размышлял, словно в прострации. Но тут же осёкся. – Бред! Статуэтка! Меня Инна ждёт! Утром она улетает на целый год!»
Убрав диктофон в дипломат, Егор Наумович направился медленно к автомату. А в ушах всё скрежетали слова ветерана: «…был о тебе более высокого мнения… не стать тебе выдающимся журналистом!» Шельдман накрутил диск. Но вместо гудков, услышал не из трубки затмившее всё на свете:
«БООМММ!!!»
Почти оглушённый, застигнутый врасплох, Шельдман резко обернулся. До колокольни храма, откуда прогремел мощный звук, расстояние метров двести. Но колокол вдарил так сильно, что вибрация долго стояла в ушах. Оторопевший журналист ждал продолжения, может, перезвона или ещё чего. Ведь колокол, насколько он знал, никогда не бьёт однократно. Но храм молчал, словно не желал разговаривать. А вот из трубки неслось:
– Алло! Ал-ло! – надрывался взволнованный голосок Инны. – Говорите же, вас не слышно!
– Алло, – тихо произнёс постепенно возвращающийся в реальность Егор Наумович. Он всё ещё не сводил глаз с колокольни.
– Гера! Чего молчишь? Где ты? Освободился?
– Освободился, – всё так же тихо пробормотал Шельдман и зажмурился. Прокашлялся. Затем, не открывая глаз, повторил увереннее. – Освободился.
– Так приезжай поскорей, а то к Колбину убегу, – пошутила Инна, не слишком удачно.
Журналист молчал. В голове его, словно опавшие листья, кружимые ветром, вертелись обрывки мыслей. «Освободился… Освободился…». Перед прикрытыми глазами мелькало множество разных лиц: железнодорожные кондукторши – те самые «бабки с перцем», водитель «ПАЗика» в застиранной футболке «Москва-80», пацаны-спортсмены из чёрной «восьмёрки». Всё смешалось: жена, статуэтка Штырёва, сам Штырёв, Инна, Лёшка Колбин…
Вновь полезла в голову всякая ерунда: «На кого же из нас больше похож старший сын Инны?» И тут – словно гром среди ясного неба! Конечно, всё это выглядело как-то диковато и даже нелепо. Но сын Инны очень уж походил на этого ветерана-диверсанта. На Штырёва! «И я. Я тоже ведь очень на него похожу! – тут Егор Наумович почувствовал липкие струйки пота и под рубашкой. Он попытался как можно яснее представить лицо ветерана. – Значит, говоришь, интересно тебе меня живьём увидать? Что ж, мне теперь тоже весьма интересно!»
– Гера! Ну, чего примолк? В котором часу тебя ждать? – игривость интонаций исчезла, голос Инны стал твёрдым.
– Обстоятельства, скажем так, изменились, – Шельдман открыл глаза. – Я не приеду.
Из трубки послышались громкие реплики. Удивление, вопросы, обида, а под занавес – ругань! Егор Наумович не желал тратить время не объяснения. Он молча повесил трубку. Ноги сами понесли его к ветерану.

Глава 6.

СТАРЫЙ ПЕНЬ И МОЛОДОЙ ПЕНЁК

Шельдман вновь стоял у знакомой калитки. Казалось, что жара, достигшая апогея, прожигает теперь насквозь все предметы вокруг. Эхо колокольного звона ещё вибрировало в ушах журналиста. Или это ему лишь чудилось? Овчарка не лаяла почему-то. Да и из дома не Штырёв появился. Шла к калитке стройная, светловолосая девушка лет двадцати с небольшим. Лёгкое клетчатое платье не могло скрыть красоту длинных ног. Девушка улыбалась открыто и радостно, синие глаза её блестели. На щёчках, украшенных лёгким румянцем, таились милые ямочки. Шельдман растерялся, какое-то время он сомневался даже – туда ли забрёл. Но девушка, отворив калитку, спросила:
– Вы к деду? Здравствуйте, проходите. Я его позову.
…Вначале журналист долго пялился на подоконник. Там за тюлевой занавеской притаился красный клубок шерстяных ниток. Наверно, это жена Штырёва рукоделие там оставила. Шельдман рассматривал воткнутые в красный пушистый шарик крест накрест острые спицы, и предательский холодок тревоги пробегал по его спине.
После внимание журналиста переключилось на фарфоровую статуэтку в пустой гостиной. Ему было ясно, что собачки в ракете – это, конечно, те самые Белка и Стрелка, кто ж ещё! Но кроме того, что эти собаки вошли в историю как первые «космонавты», Шельдман о них не мог ничего припомнить. А вспоминался ему во всей отчётливости очень далёкий и светлый день, когда к ним в класс прямо посреди урока влетел взволнованный директор школы и торжественным, чуть дрожащим голосом объявил: «Ребята, только что передали по радио: первый человек, гражданин СССР полетел в космос!» Что творилось тогда! Школьники высыпали на улицу, а там – всеобщее ликование, крики «Да здравствует!» и «Ура!». И эта простая русская фамилия, мигом ставшая всем вдруг родной, словно вслед за кораблём облетевшая всю планету. Гагарин! Каждый житель советской страны от мала до велика воспринимал тот прорыв в космос, как свою собственную победу. Все ликовали! Даже соседка, с которой мама Егора была много лет в жесточайших «контрах», явилась к ним под конец того дня с кульком конфет и бутылкой винишка, чтобы мириться – вот что творилось тогда с людьми!
От воспоминаний отвлекло Шельдмана знакомое «ку-ку», журналист перевёл взгляд на ходики. Стрелки показывали половину второго. Подойдя ближе к часам, Шельдман протёр очки, вгляделся. Оказалось, циферблат в своё время был сильно раскурочен, а после мастерски склеен. «Нужно, наверное, очень сильно ценить именно эти часы, чтобы тратить время и средства на починку вместо того, чтобы выкинуть это барахло на помойку. Проще было новые прикупить, ну, или заменить циферблат, а не клеить». Размышляя так, журналист не заметил, что в комнате он уже не один.
– Чего-то забыл, молодой пенёк? – хриплый бас хозяина дома прозвучал резко, противно.
Шельдман повернулся. «Значит, у ветерана со слухом порядок. Слышал, зараза, как я его обозвал, когда уходил! Ох, язык мой…». Фёдор Алексеевич, пришедший, видимо, с огорода, облачён был теперь по-простому, не для парада. Плотно облегала туловище старая милицейская рубаха без погон, с закатанными рукавами. Подсохшая грязь украшала коленки на изрядно поношенных форменных брюках.
– Да есть у меня к вам ещё, скажем так, пара вопросиков, – журналист насупился, даже набычился, уставился Штырёву прямо в глаза. Подыгрывать этому старому заслуженному индюку он больше не собирался. Разговаривать решил кратко и без лишней вежливости.
– Ну, а кассету в диктофоне перевернуть не забыл? – резко, в упор вдруг спросил ветеран, словно врезал.
Журналист покраснел, что случалось с ним редко. Не просто слегка покраснел, а стал ярко-пунцовым, почти как томатная паста в «Сельпо № 5». Горло перехватило, стало трудно дышать. Он отвёл глаза в сторону.
– Чего примолк? – Фёдор Алексеевич приблизился вплотную. – Я знал, что ты вновь припрёшься, но не ожидал, что это случится так скоро. Ну, задавай свою «пару вопросиков», коли явился.
Но язык не ворочался, и Шельдман не мог теперь вымолвить ни звука. Да и как-то резко вдруг расхотелось ему говорить с ветераном. «Что я вообще здесь оставил? – крутилось в голове журналиста. – Всё, хватит, сматываю удочки!» Но просто взять и уйти он не мог. Какая-то сила держала Шельдмана так, что он не в состоянии был пошевелить ни рукой, ни ногой. Журналист почти физически ощущал эту силу.
В голове Шельдмана крутился калейдоскоп беспорядочных фактов. Наконец, к журналисту начала возвращаться способность рассуждать здраво. И эта мозаика, этот вертящийся в черепушке фрактал, сложился вдруг в очень простой и чёткий рисунок. В мозгу прояснилось, Шельдман спросил:
– С Порыванским Кириллом Игнатьевичем давно знакомы?
– Это что, вопрос номер раз? – ухмыльнулся Фёдор Алексеевич.
– Считайте как хотите. Давно?
– Очень. Твой начальник – младший брат моего сослуживца, моего хорошего друга, который погиб при исполнении, умер у меня на руках, – подумав, ветеран добавил:
– А лично с Кирей, э-э, с Кириллом Игнатьевичем знаком я лет около сорока.
– Теперь понятно, откуда вам всё про меня известно: от бани Латунской до диктофона, – пробормотал журналист. А затем резко повысил тон:
– Вот только за каким, извиняюсь, хреном нужна вам вся эта информация?
– Вопрос номер два? Ладно, отвечу, раз обещал, – хозяин дома, не сводя глаз с гостя, облокотился о комод. Заход на ответ он начал издалека. – Ты, Егор, полагаешь, что благодаря своему таланту устроился в «Кировский край». А там главный редактор – Порыванский К.И., Ёшкин Кот, как вы его за глаза величаете. И главред ваш такой вредный, просто извращенец – решил зачем-то всю твою подноготную рассказать своему приятелю – бывшему диверсанту, разведчику, милиционеру, к которому послал тебя брать интервью.
– Вот именно! – кулаки Шельдмана сжались.
– Пора бы тебе, Егор, научиться видеть происходящее шире, конечно, если ты хочешь чего-то добиться в жизни. – Ветеран, зажмурившись, потёр виски подушечками указательных пальцев. Затем вновь посмотрел в глаза журналиста взглядом, от которого тому стало не по себе. – Всё обстоит несколько по-иному. Я начал следить за тобой с тех пор, как ты в институт поступил. До этого я просто не догадывался о твоём существовании. Больше скажу, Егор. Ты вообще сейчас в еженедельнике областном трудишься потому лишь, что Кирю я за тебя попросил. Можно сказать – я тебя на эту работу устроил.
Стало тихо. С кухни доносились звуки позвякивающей посуды, плыли запахи борща и ржаного хлеба. Но ароматы эти желудок Шельдмана сейчас не будоражили. Журналист что-то прикидывал, злился. Наконец, он открыл рот:
– Так значит, это вы так решили – что приехать к вам должен именно я?
– Это уже третий вопрос, – едкая ухмылка вползла на лицо ветерана. – А мы договаривались лишь о паре. Лимит исчерпан.
Они сверлили друг друга глазами. У Фёдора Алексеевича взгляд был холодный, как сталь. И хоть смотрел он без неприязни, но и намёка на потепление в глазах его не читалось. Шельдман же просто кипел, во взгляде его крупными буквами пылал вопрос: «Ты что из себя тут строишь?!» Собеседники (скорее соперники!), бычась, играли желваками. Словно заграничные боксёры на церемонии взвешивания, буравили глазами один другого. В дуэли взглядов напряжение возросло так, что между ветераном и журналистом разве что молнии не сверкали. Тут взрывоопасную тишину неожиданно нарушил весёлый девичий голос из кухни:
– Пора за стол, господа-товарищи-граждане! Кушать подано!
Буря прошла стороной, не начавшись. Напряжение спало. Мужчины выдохнули.
– Пошли обедать, Егор, – хозяин дома твёрдой рукой подхватил гостя под локоть. – Целый день впереди, а пирожками едиными сыт не будешь.

***

На сей раз они – хозяин и гость – всё же приняли по стопочке (по одной!) на грудь «за знакомство». Внучка, звали её Лариса (Лариса Михайловна, как представил её дед), чокнулась с ними стаканом клюквенного морса. Закусывали салатом из овощей с грядки, копчёным салом, нарезанным тонюсенькими дольками, наваристым борщом. Ржаной хлеб, ароматный, не городской, шёл на ура.
Разговор за столом завязался непринуждённый. Возможно, сказывалось присутствие Ларисы. Ни Шельдман, ни тем более Фёдор Алексеевич не желали конфликтовать в присутствии юной особы. Расспрашивали девушку о работе. Приближался сентябрь, а с ним второй год её учительства в средней школе. Говорили, как водится, и про урожай, и про погоду. По радио, включённому на минимальную громкость, пел Булат Окуджава. Подыгрывала гитара, и песня про «надежды маленький оркестрик под управлением любви» лилась из динамика, будто родниковая водица, бегущая по гладким камушкам.
Покончив с борщом и салатом, пили чай с конфетами «Кара-Кум». От предложенной выпечки журналист, сделав усилие над собой, в этот раз отказался. Лариса, убрав со стола ненужную посуду, принялась мыть тарелки. Песня по радио кончилась. Послышалось ритмичное пиканье, и хозяин прибавил громкость – начинался выпуск последних известий на «Маяке».
– Вчера, 28 августа 1987 года начаты медицинские проверки иностранцев и всех советских граждан, возвращающихся из заграничных поездок на территорию Советского Союза, – вещал радиодиктор. –  Данные мероприятия проводятся согласно указу «О мерах профилактики заражения вирусом СПИД», принятому накануне Президиумом Верховного Совета СССР.
Далее ведущий программы, рассказывая о событиях в стране и мире, кратко помянул и Афганистан, где Ограниченный контингент советских войск продолжал выполнять интернациональный долг. Разговор между мужчинами сам собой перешёл в область политики.
– И чего они там так долго копаются? – возмущался ветеран Великой Отечественной, внук которого пропал где-то там, далеко в горах. – Уже семь... отставить, восемь лет! А что толку? Мы в своё время фашистов, вон, – в два раза быстрей разбили, всю Европу прошли.
– Ну, в Афгане ситуация сейчас несколько иная, – оправдывался за молодое поколение журналист.
– Да, иная. Но и возможности у армии сейчас другие. Была бы воля у руководства – можно не за восемь лет, а за восемь недель все горы тамошние вместе с басмачами свернуть! Телятся с душманами, а с ними жёстче надо, – ладонь Фёдора Алексеевича стукнула по столу, словно прихлопнула невидимое насекомое. – Но с нашим нынешним руководством, похоже, каши не сваришь. С сентября талоны на сахар вводят, слыхал? Вот это я называю позором – то, что в стране даже сахар уже в дефиците. Такого «светлого будущего» даже после войны не припомню!
– Это всё из-за антиалкогольной кампании, – снова оправдывался журналист. – Люди, скажем так, поголовно теперь брагу ставят, чтоб самогон гнать, вот весь сахар и скупили.
– Ты тоже веришь в эту лабуду? Бред сивой кобылы! А куда, в таком случае, делось мясо? Ну и прочее всё. Где масло, сыр, колбаса? На колбасе ведь брагу не ставят! Куда делись телевизоры, холодильники, одежда, обувь? Даже туалетной бумаги, и той – днём с огнём не сыскать! Антиалкогольная кампания, это оно, конечно… Но я что-то не слышал, чтобы кто-то антиколбасную или антиобувную кампанию объявлял.
Выпуск новостей меж тем кончился, из динамика заголосила Алла Пугачёва (в то время её по отчеству ещё не величали):
Эй, вы, там, наверху! От вас опять спасенья нет!
Не могу больше слушать я этот ваш кордебалет!
Эй, вы, там, наверху! Не топочите, как слоны,
От себя отдохните, ну дайте, дайте тишины!
Фёдор Алексеевич, усмехнувшись, убавил громкость.
– Пойми ты, Егор, наконец. Вся эта ситуация с дефицитом, она искусственно создана.
– Да кем же?
– Как кем? – ветеран посмотрел на газетчика таким взглядом, будто видел перед собой человека, не знающего, что Земля круглая. – Партийной верхушкой – вот кем! Точнее, предателями, которые в ЦК окопались. Пугачиха точно про этих, которые сейчас там, наверху, поёт. От них и правда – спасенья нет!
– Ну, вы… Палку перегибаете… Да и для чего бы им, – журналист показал глазами на потолок, – было бы нужно специально, как вы сказали, создавать дефицит?
– Как для чего? Неужели не понятно? Это же ясно, как белый день! – Фёдор Алексеевич понизил голос, придвинулся. – Чтобы страну развалить.
Шельдман чуть не подпрыгнул. Он чувствовал, что хозяин дома перешёл уже все границы. «И ведь выпили-то всего ничего! Члены ЦК партии разваливают СССР – это же надо додуматься до такого!». Пора было возвращать ветерана в канву давешнего разговора, и журналист резко сменил тему:
– Кажется, вы встретили Победу, воюя в Прибалтике. А, скажем так, в повергнутой Германии вам не довелось побывать?
– В Прибалтике! Ещё пара лет в том же духе, и мы можем забыть и о Прибалтике, и о Среднеазиатских республиках, и о Кавказе. Хорошо, если Белоруссия да Украина с нами останутся. Но они сделают всё, чтобы нас разделить, рассорить!
– Да, кто они, кто на такое способен?
– ЦРУ! Запад! Рональд, Маргарет и Франсуа с Гельмутом в придачу!
Шельдман переглянулся украдкой с внучкой Фёдора Алексеевича. И та, чуть кивнув, попыталась вмешаться:
– Дедуль, кажется, ты преувеличиваешь. Особенно насчёт Украины! Ну как можно русских с украинцами поссорить? Ведь мы же... один народ.
Стало как-то неловко. Все трое примолкли. Только из динамика по-прежнему нёсся задорный голос Пугачёвой:
Делу время, делу время, да, да, да, да, да, да, да,
Делу время, делу время, да, да, да, да, да, да, да, 
А потехе – час...
Хозяин поднялся.
– Ладно. Надеюсь, вы правы, а я нет. Но… делу время, потехе час! Давайте закончим чесать языки о наболевшем. – Ветеран, чуть прищурившись, глянул на журналиста. – Не желаешь завершить интервью? Ты ведь за этим сюда вернулся, Егор?
Они перешли в гостиную, устроились в креслах. Вскоре к ним присоединилась Лариса. Присев на край дивана, она поправила платье (о, эти длинные ноги!), спросила:
– Я вам не очень помешаю своим присутствием? Ни разу не видела, как берут настоящее интервью.
Переглянувшись, мужчины ответили, что будут рады её компании.

***

Но начал «брать интервью» не журналист. Вопросы задавал теперь Фёдор Алексеевич:
– Вот ты, Егор, всё гонишься за сенсацией. Славы жаждешь, известности. Верно?
– Кажется, вы знаете про меня больше, скажем так, чем я сам.
– Даже не представляешь, Егор, насколько близок ты сейчас к истине!
С улицы донёсся отчаянный лай. Это сторожевой пёс Штырёва демонстрировал, что свою кастрюльку, до краёв полную густым варевом, каждый вечер получает не зря. Хозяин дома примолк, прислушался, Но лай Алмаза оборвался так же вдруг, как начался. Подойдя к окну, ветеран выглянул из-за тюлевой занавески во двор, но ничего интересного, похоже, не обнаружил. Устроившись снова в кресле, Штырёв продолжал:
– Так вот, Егор, по поводу сенсации. Есть у меня одна такая история.
Шельдман ощутил, как сердце начало биться чаще. «Сработала медитация! Не зря заманил к себе старый хрыч – знает ведь, что мне нужно. Так неужели сбудется то, о чём вещал давеча насчёт сенсации главный редактор? Неужто в этот раз и вправду что-то стоящее нарою?»
– Военная история. На первый взгляд обычная, да не совсем, – продолжал ветеран, как ни в чём не бывало. – Но, скорее всего, заметка из неё не получится. Ответь мне, Егор. Если в истории отсутствуют конкретные факты, то она ведь не годится для газетного материала?
– Это от многих обстоятельств зависит. Смотря какая история, для какой газеты, и как её подавать, – журналист на секунду запнулся. Затем, сделав усилие над собой, тихим голосом предложил:
– А вы расскажите. Диктофон, кстати, выключен.
– А? Да что мне диктофон? Твоей кассеты на эту историю один хрен… – ветеран осёкся. Смущённо улыбнувшись внучке, поправился:
– Э-э, то есть, однозначно не хватит. А если бы и хватило – мне без разницы. Хочешь – пиши. Только времени-то у тебя в обрез, вроде.
Не успел Шельдман ответить, как в разговор вклинилась Лариса:
– Дедуш, что за история? Напомни, пожалуйста, – внучка Фёдора Алексеевича откинулась на спинку дивана. Руки её переплелись на груди, точнее под грудью – под двумя холмиками размером с небольшие, только созревшие плоды антоновки. – Кажется, ты мне про всю войну уже рассказал. И не по разу.
– Почти про всю. Эта история, уважаемая Лариса Михайловна, до ваших ушей покамест не доходила. Имелись на то причины, но об этом чуть позже.
Фёдор Алексеевич бросил вопросительный взгляд в сторону журналиста. Тот словно ждал. Будто сдаваясь на милость победителя, Шельдман взметнул обе руки к потолку и попробовал шуткануть:
– Со временем у меня теперь – no problems. Я, как тот Пятачок из мультфильма, – до понедельника совершенно свободен!
В это мгновение журналисту вдруг показалось, будто в окне за спиной ветерана что-то мелькнуло. Какая-то тень. Но тюлевая занавеска мешала как следует рассмотреть. Неясное тревожное чувство, зародившись в желудке Шельдмана, быстро достигло кончиков его пальцев. Протерев запотевшие очки, проморгавшись, журналист видел вновь пред собой ветерана.
Тот сидел в кресле, чуть подавшись вперёд и пристроив локти на коленях. Фёдор Алексеевич сосредотачивался, раскачиваясь, кряхтел. Кресло поскрипывало ему в такт. Рядом на диване – Лариса; она вновь поправляла короткое платье. За окном – тишина. Яркий свет струился сквозь узорчатый тюль, отбрасывая на ковёр причудливые тени. Шельдман разглядывал подвешенную в воздухе модель галактики из пылинок. Пылинки тихо плыли в солнечном свете. «Может, показалось? – пронеслось в голове журналиста. – Да и пёс во дворе молчит, словно спит. Определённо, показалось!»

Глава 7

СИГНАЛЫ ТОЧНОГО ВРЕМЕНИ

– Что же, начнём с самого начала, – Фёдор Алексеевич разогнулся, его руки легли на подлокотники. Спина ветерана выпрямилась, теперь она даже не касалась кресла. Говорил он чётко, уверенно, словно на оперативном совещании в райотделе. – Так вот. Летом 1943 года стукнуло мне восемнадцать. И хоть работал я тогда на эвакуированном к нам из столицы оборонном предприятии – заводе № 32, который сейчас «имени двадцатого партсъезда» называется, но бронь мне не дали. Наверное, профессия штамповщика не особо дефицитной считалась. А дали мне вместо брони повестку на фронт. Всевобуч к тому времени был у меня за плечами.
– Прошу прощения, – перебил журналист, переводя взгляд с Ларисы на её деда, – но по служебному долгу я всё же стану задавать уточняющие вопросы. Вы, надеюсь, не против?
Фёдор Алексеевич чуть поджал губы, но через секунду бросил:
– Валяй свои уточнения.
– Всевобуч. Чуть подробнее про него, если можно, – вытащив журналистский блокнот, Егор Наумович приготовился делать пометки.
– Отчего же нельзя? В заводском посёлке, прямо рядом с проходной сколотили деревянный барак. Отстояв за станком двенадцатичасовую смену, шли мы – голодные и холодные – туда на занятия по военной подготовке. Готовили воевать почти всех в порядке очереди: парней, девчат, молодых, старых. Впрочем, я в ту пору сорокалетних уже пожилыми считал, сам-то зелёным юнцом был – лёгкая усмешка отразилась на лице ветерана. – Тебе, Егор, сколько сейчас? Пятый десяток ведь разменял, верно?
– Сорок один стукнуло… от рождества, скажем так, – журналиста накрыло ощущение дежавю. Он словно видел всё это когда-то во сне. Видел именно этот момент: Ларису, вновь поправлявшую платье; эти часы с маятником, медленно раскачивающимся туда-сюда; этот яркий свет, струящийся через тюлевую занавеску; эти пылинки, висящие в воздухе. Видел эти предметы на старом потёртом комоде: стеклянную вазу, фарфоровую статуэтку, деревянную шкатулку, хранящую часовой ключик. И фразы, произносимые собеседником, он уже слышал.
– Вот-вот, – продолжал ветеран. – Сорок один, а пожилым назвать тебя и в голову никому не придёт. Посади тебя в окоп, дай пулемёт в руки, ты бы строчил и строчил! Ни один фашист не прошёл бы.
«Это всё уже было!» – так и хотел выкрикнуть Шельдман. Но удержался, смолчал. Ведь что станется дальше – всё равно неведомо. Так зачем всякими глупостями людям головы морочить? А вскоре ощущение дежавю испарилось, оставив лишь яркое, вполне реальное послевкусие чего-то неизведанного, странного.
– Всевобуч! – Фёдор Алексеевич вновь погрузился в воспоминания. – В бараке этом мы зубрили Устав РККА, разбирали оружие. А потом нас гоняли за речку Юрченку, на полигон.
– Люльченку, – извиняющимся тоном поправил журналист ветерана. – Так речка на карте города обозначена. Люльченка.
– Юрченка! – твёрдо и чётко повторил ветеран. – Не знаю я никаких ваших... Юрченка – так в народе всю жизнь её называли.
Газетчик вздохнул, всем своим видом показывая, что согласен. Внучка ветерана чуть заметно улыбалась. Штырёв же продолжил:
– Там, на полигоне, нас учили окапываться. Из винтовки пострелял, с противогазом в снегу да в грязи по-пластунски поползал – вот тебе и боец готов!
– Да… суровые времена были, – вздохнул журналист. – Работа без выходных, ещё и всевобуч. Наверное, ни на что другое времени не оставалось?
– Ну-у-у… почти! – ветеран вдруг хитро улыбнулся, кивнул на внучку. – Вот с её бабушкой помиловаться время оставалось. Лишь самую малость оставалось, но... нам хватило.
Лариса, поджав губки, уставилась в потолок. На щёчках её заиграл лёгкий румянец. А Фёдор Алексеевич, не обращая внимания, широко улыбаясь, продолжил:
– В военное время в каждую избу окрестных деревень (тех, что рядом с заводом) определяли на постой подселенцев – молодёжь, призванную из колхозов для работы на производстве боеприпасов. Так у нас в хате оказались четыре девчонки из Быстрицы. Малинник! Вот с одной из них, Лизонькой, я и закрутил шуры-муры. Времени и в самом деле было в обрез. Даже расписаться мы не успели, как получил я повестку на фронт. Лишь оказавшись в действующей армии, узнал, что моя Лизавета понесла от меня. После войны не сразу нашёл их. Оказалось, Лиза с дочкой нашей обратно к себе в Быстрицу возвернулась. Ну и мне пришлось за ними подтягиваться. Я ж в милицию пошёл, вот и перевёлся служить в Торфяной, к ним поближе. Расписались, свадьбу сыграли задним числом. Стали жить в Торфяном. Затем, когда меня с почётом на пенсию отправили, мы сюда, в Быстрицу перебрались.
– Не думали в город вернуться?
Фёдор Алексеевич потеребил пуговку на груди. Его голос стал тише.
– Мне снится Филейка. Та ещё, довоенная. Когда в гости к ним приезжаю, – ветеран вновь кивнул на Ларису, – брожу по широким улицам – и не узнаю. Там, где раньше меж деревнями луга зеленели, стоят сейчас большие дома. А от деревень тех только названия сохранились, их имена сейчас переулочки тамошние носят: Вершининский, Сухановский, Курагинский… Но осталось на Филейке и кое-что из моего детства. Высокий берег Вятки с видом на заречные горизонты. Филейское кладбище в хвойном лесу, где покоится вся родня. И завод, ставший таким огромным. Меня туда тянет, но жена вросла здесь корнями. Куда ж я без неё? А хотелось бы, когда придёт час, в землю лечь рядышком со своими.
В разговоре возникла неловкая пауза. Впрочем, неловко чувствовали себя лишь двое: внучка ветерана и Егор Наумович. Сам же хозяин дома, словно позабыв о гостях, размышлял о чём-то далёком, своём. Чтобы нарушить  тягостную тишину, но не тревожить при этом Фёдора Алексеевича, Шельдман спросил вполголоса у Ларисы:
– Вы, стало быть, в Кирове, на Филейке живёте? Детей учите?
– Да уж, есть там такая школа № 36, – чуть слышно отвечала Лариса. – Преподаю литературу. Но дети… я вам скажу! Недавно один пионэр заглядывает в класс во время экзамена и заявляет… ох, стыдно повторять, лучше не буду.
– Говори, коль начала, – вышел из оцепенения ветеран. – Все свои тут.
– Ладно, держитесь, – на щёчки Ларисы вернулся румянец. – Заглянул в класс этот пионэр, ведро мне протягивает и говорит: «Лариса Михайловна, физрук попросил вас налить литра три менструации!»
Ветеран с журналистом переглянулись и вдруг громко заржали. Богатырский хохот сотрясал избу так, что казалось, безделушки на комоде подпрыгивают. У обоих мужчин от неудержного смеха из глаз полились слёзы.
– Не смешно! – деланно возмутилась Лариса. Но хохот стоял такой заразительный, что вскоре и она прыснула. – Ой, да ну вас! Молодые люди, вам сколько лет?
Скромная учительница литературы выпорхнула на кухню, чтобы вскипятить чайник. А её дед, всё ещё посмеиваясь, обратился к гостю:
– Видишь, Егор, ничего не меняется на Филейке. Хулиганистый район. Всё, как во времена моей бурной юности.
– А Филейка-то при чём? – из кухни послышался голос Ларисы. Похоже, слухом она пошла в деда. – По-твоему, у вас здесь не хулиганят? Может, и было по-другому, пока ты в органах местных служил, но сейчас…
– А что такое? Что случилось? – встрепенулись мужчины.
– Да вот, случился тут инцидент по дороге, – поставив на огонь чайник, Лариса вернулась, да так и застыла в дверях гостиной. Она, подбоченясь, прижалась плечом к косяку, продолжала: – Не хотела рассказывать, вроде всё обошлось, но раз зашёл разговор... В общем, приставали тут двое в Стрижах у станции. Наглые такие. Подвезти предложили, я отказалась, так они чуть не насильно в машину усадить пытались.
Ветеран с журналистом переглянулись.
– В чёрную «восьмёрку»? – спросил ветеран.
– Госномер Д 64 20 КВ? – отыскав нужную страницу в блокноте, спросил журналист.
– Ну да, чёрная была машина, «восьмёрка» вроде, – ответила девушка. – А номер запомнить я, если честно, не догадалась. Но всё обошлось: вмешался прохожий, отогнал хулиганов.
Хозяин с гостем переглянулись. Всё было ясно без слов: девушке угрожали «старые знакомые» Шельдмана, «таксисты», обчистившие его по дороге. Журналист, опустив голову, уставился в половицы. А Фёдор Алексеевич, нахмурив брови, принялся отчитывать гостя:
– Вот видишь, Егор! Значит, говоришь, нормальные парни, спортсмены. Вот к таким последствиям и приводит стокгольмский синдром.
– Да что вы заладили, честное слово! Нет у меня никакого синдрома.
– Что ж ты тогда заявить на них отказался? Тебя ограбили, а ты сам же их завыгораживал: и расстались-то вы мирно, и денег-то тебе на обратную дорогу оставили. Не грабители, а прямо тимуровцы! Тебя грабанули, но что ты тут лепетал: сам виноват, на будущее умней надо быть. Так вот, Егор, тебе на будущее урок! Это из-за тебя, из-за твоей трусости, из-за твоей «хаты с краю» вот её, – ветеран указал пальцем на внучку, – чуть не ограбили, а, возможно, чуть не изнасиловали. Да-да! Ну, так что будем делать, Егор? Опять промолчим? Нормальные же парни, спортсмены! Пусть себе дальше колесят по округе, так?
С этими словами Фёдор Алексеевич выдернул блокнот из рук журналиста. Выдрав оттуда страницу с номером чёрной машины, сунул её в карман. Затем, бросив блокнот обратно Егору так, что тот еле поймал, направился к выходу. Хлопнула дверь. Хозяин дома ушёл звонить своему бывшему заму, который продолжал нести службу в милиции вместо него.

***

И вновь неловкая пауза, которую нарушил свист чайника с кухни.
– Хотите чаю? – спросила Лариса.
Но Шельдман, не поднимая глаз, помотал головой. Видно было, как нехорошо у него на душе. Девушка подскочила из кресла.
– Тогда вот что. Давайте по стопочке. Пока дед ушёл, и я с вами выпью.
Вернувшись с кухни, Лариса поставила на журнальный столик поднос: початая бутылка из холодильника, две стопки, тонко порезанный малосольный огурец на тарелке. Шельдман не отказался, «лекарство» легло хорошо, взбодрило, дало толчок к разговору.
– Значит, вас тоже пытались ограбить? А меня, знаете, грабанули. Противно, скажем так, вспоминать. Часы и деньги забрали, запонки позолоченные. Но, в общем, легко отделался – диктофон не нашли. Прав оказался ваш дед, нужно было сразу в милицию обратиться, тогда ребяткам этим, наверное, было бы не до вас. Так, говорите, вам кто-то помог?
– Да. Меня спас прохожий, – Лариса вспомнила храброго незнакомца – подтянутого мужчину в новеньких синих джинсах и ослепительно-белой рубахе. Глаза девушки заблестели. – Это был сильный, очень сильный мужчина. Но сила его не столько физическая, а, знаете, какая-то нематериальная. Один взгляд чего стоил! Взгляд одинокого волка. А голос! Стальной уверенный голос.
Шельдман при этих словах ощутил вдруг лёгкий укол ревности. Нахмурившись, спросил:
– А возраст каков у этого смельчака?
– Вас постарше. Где-то под пятьдесят. А усмирил, запугал в одиночку двух качков молодых, даже не пошевелив пальцем. Вот интересно: кто он, чем занимается, что делает в наших краях? Вид у него какой-то нездешний. Вроде не иностранец, а чувствуется сразу – чужак.
Лариса взглянула на журналиста. И женским чутьём разгадала вмиг все его мысли. Она невольно сравнила двух представителей сильного пола. Сравнение получилось явно не в пользу Шельдмана. Толстые стёкла очков, капельки пота на лбу, округлое пузико выпирает. Да, Егора Наумовича сложно представить в роли рыцаря, освобождающего принцессу; ну, или хотя бы героя, спасающего девушку из лап хулиганов. Не спрашивая, Лариса плеснула ещё по одной:
– Дёрнем, а то дедушка скоро вернётся.
– Тогда за дедушку! – журналист протянул стопку, и они чокнулись.
Быстро выпив и закусив, Лариса убрала из гостиной поднос. Скрыв «следы преступления», она вернулась в комнату, и вновь они долго молчали. Каждый из них на свой лад думал о незнакомце – смельчаке, способном запросто укротить хулиганов. Лариса размышляла, что интересно было бы встретить его на обратном пути. А Шельдман представлял, как могли бы развиться их отношения с Ларисой, окажись он на месте её спасителя. Наконец, пауза стала тяготить их обоих.
– Как тихо, – вымолвил журналист, – и пёсика что-то не слышно.
– Он у нас любитель послеобеденного сна, – ответила девушка. И тут же ухватилась за тему, чтоб не молчать. – А вам какая порода больше нравится?
– Да я, скажем так, собаками не особо интересуюсь.
– Ну и напрасно. С четвероногим другом жизнь веселее. Мы в городе держим карликового пинчера, это мама так захотела. Но мне больше других пород нравятся пудели. Наверное, это родом из детства. Смотрели «Приключения Буратино»? Там у Мальвины был верный друг – пудель Артамон, такой серьёзный и преданный. Эх, вот начну жить отдельно – обязательно заведу себе чёрного пуделя. Это моя мечта.
– Ваша мечта обязательно сбудется, – машинально изрёк журналист заветную формулу, размышляя:
«Наверное, в детстве была она, как Мальвина, – красивая, воспитанная, правильная девочка. Алое платье, огромный бант в волосах. Что ж, Мальвина выросла. Вот только Артамон из меня никудышный. Да и достаются мальвины обычно не интелигентным артамонам, а задиристым буратинам». Он смотрел на неё – молодую, привлекательную, не слыша толком, о чём она говорит. Водка (пусть в малой дозе) едва уловимо, но всё-таки изменила сознание. Его ладонь так и рвалась на колено Ларисы. Ему приходилось с усилием сдерживаться.
«Что, если она – моя родственница? Я же вернулся сюда, чтобы выяснить: не папаша ли мне наш уважаемый ветеран. А если это окажется так, если я – его внебрачный сын, то соответственно Лариса мне… ну,  как бы племянница, что ли». Шельдман так рассуждал, а рука его сама потянулась к коленке Ларисы. Но в этот момент девушка вспорхнула, как мотылёк. Журналист уставился на свою непослушную кисть, повертел её так и этак, словно с прошлого года не видал. Наваждение спало, и Егор Наумович обнаружил вдруг, что девушка говорит теперь совсем о другом.
– … представляете? Нет? Вот и я не могу представить: как можно было выдать её другому человеку! И главное, квитанция потерялась. Лежала себе в кошельке – и нет её. Вот и требует директор с меня пишущую машинку. Говорит: любую давай для отчётности, не обязательно эту же, лишь бы работала. Но где я её возьму? Придётся, наверное, объявление в «Вестник» давать. Может, и продаст кто-то недорого.
– Не нужно давать никаких объявлений, – кое-как въехав в смысл этой речи, ответил Егор Наумович. – Есть у меня электрическая пишущая машинка фирмы ERIKA, импортная, маде ин ГДР, новенькая.
– Новенькая?
– Ну, почти. Да не переживайте, денег с вас не возьму. Это подарок. Диктуйте адрес, куда доставить.
– Так неожиданно. Спасибо, конечно, – девушка улыбалась смущённо. – Что ж, записывайте: улица Ленинградская, дом 3.
– Та-а-ак. Номер квартиры? – склонившись над блокнотом, спросил журналист.
Звонкий Ларисин смех заставил Егора Наумовича оторвать глаза от блокнота. Он отложил ручку в сторону, внимательно разглядывал девушку: вьющиеся светлые локоны, задорно подпрыгивающие упругие холмики грудей, ямочки на румяных щёчках. Вдоволь насмеявшись, Лариса ответила:
– Нет там никакой квартиры. Это же адрес нашей школы. Учительская на втором этаже.
Шельдман сразу же поскучнел. В этот момент скрипнула дверь, вздрогнули половицы, и из прихожей донёсся голос Фёдора Алексеевича:
– Ну вот! Посмотрим теперь, сколько ещё щенкам этим куролесить удастся по нашим дорогам! Сейчас ребята ими займутся.

***

Внучка с журналистом переглянулись, улыбаясь, как заговорщики. Оказавшись в комнате, ветеран глянул на них, хотел что-то сказать. Открыл уже рот, но тут взгляд его зацепился за стрелки настенных часов, и у него вырвалось:
– Твою дивизию! Чуть не опоздал.
Продолжая чихвостить на чём свет стоит спортсменов-грабителей, из-за которых он «чуть не опоздал», ветеран, провожаемый взглядами внучки и журналиста, проследовал на кухню. Оттуда послышались щелчки кнопок, вслед за щелчками донёсся голос радиодиктора:
– Внимание! Передаём сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует пятнадцати часам московского времени.
Голос у диктора был настолько торжественный, что и Шельдман, и Лариса невольно замерли, будто готовясь услышать важное правительственное сообщение. Но до ушей долетели лишь шесть коротких «Пик!». А после уже не диктор, а дикторша сообщила:
– Говорит Москва. В столице 15 часов. В Горьком и Кирове – 16, в Ашхабаде – 17, в Караганде – 18, в Новосибирске и Красноярске – 19, в Иркутске – 20, в Чите – 21, в Хабаровске и Владивостоке – 22, в Южно-Сахалинске – 23 часа, в Петропавловске-на-Камчатке – полночь.
Журналист попытался сверить сигналы точного времени с пустым запястьем (в который уже раз!). Озлившись на себя и чтобы скрыть неловкость, пробурчал под нос первое, что взбрело в голову:
– Широка страна моя родная…
Ветеран, шествуя по гостиной, продолжил:
– Много в ней лесов, полей и рек…
Фёдор Алексеевич направился прямиком к настенным часам. Только приблизился, а оттуда – деревянная птичка, словно его ждала. Прокуковав, птичка снова спряталась в своём домике. Дверка за ней плотно закрылась.
– Вечно она чуть запаздывает! – пожаловался ветеран и, покачав головой, передвинул стрелки на склеенном циферблате на одну минуту вперёд. Штырёв извлёк ключ из шкатулки и, вставив в скважину на циферблате, несколько раз повернул. Скрипнула от напряга пружина часового механизма.
Газетчик понял вдруг, что всё это действо, свидетелем которого стал: и прослушивание сигналов точного времени, и проверка, подводка, завод часов – всё это части давно отработанной схемы. Шельдман решил, что ежедневный «часовой» ритуал является для Штырёва своеобразной медитацией, хоть о практиках подобного рода сам ветеран и отзывался не шибко лестно. Его размышления нарушил хозяин дома. Всё так же стоял Фёдор Алексеевич напротив часов, разглядывал их, ровно в первый раз. Не оборачиваясь, молвил:
– В тот раз часы эти тоже опоздали. И слишком сильно. Вот тут, – рука ветерана коснулась заклеенной трещины на циферблате (пальцы его чуть дрожали), – тут вошла пуля. Она раскурочила механизм, и часы встали. Встали! Но я ведь не знал, что они стоят.
Штырёв положил ключ обратно в шкатулку, взял статуэтку с комода. Рассматривал её, будто до этого не видал. Собачьи мордочки, высунувшиеся из иллюминаторов ракеты, слегка дрожали в его руках. Повертев статуэтку, ветеран вернул её на комод.
– А те двое – тоже хороши, – Штырёв поморщился. – Могли бы и сообщить как-то, крикнуть там, мол, так и так, часов у нас нет. Значит, не очень-то жить хотели. Впрочем, один только на тот свет отправился – старший, папаша. Младший-то, сынуля его – живучий гад оказался.
Внучка, кажется, понимала, о чём там бормочет дедушка. А журналист был не в курсе, поэтому осторожно спросил:
– Фёдор Алексеевич, а что за история? Она как-то с часами этими связана?
Ветеран встрепенулся, выбравшись из воспоминаний:
– Да так, было дело. Выкуривали осенью 1960-го двух бандитов – отца с сыном. Они тогда грабанули сберкассу на окраине Кирова. Кассиршу замочили и инкассатора. Скрыться сумели. Но поздно вечером на станции в Оричах двух подозрительных, подходящих под ориентировку, заметил патруль ДНД. Дружинники вызвали подкрепление – нас. Погоня была, со стрельбой. Такое в те времена нечасто случалось! Пытались укрыться они в здании школы, в Торфяном. Ты проезжал там сегодня. А мы брали их. Я ж тогда в Торфяном участковым служил, это после уже на повышение пошёл. А тогда был у меня мегафон в хозяйстве для проведения массовых мероприятий. Ну я и вёл с ними переговоры. Сдаваться им предлагал, а они – ни в какую. Отстреливались. Одна шальная пуля ранила Серёгу Порыванского, моего очень хорошего друга, он умер у меня на руках. Его младшего брата Кирилла ты прекрасно знаешь.
Штырёв сделал многозначительную паузу, будто хотел убедиться – хорошо ли усвоил сказанное журналист. А потом заговорил жёстко, голос наполнился сталью:
– После того, как они убили Серёгу, я озверел. Я желал им смерти, если называть вещи своими именами. Дал им срок – сдаться до семи утра. Сейчас можно вздыхать – я не знал, что часы у них раскурочены пулей. Не знал, что они не ориентируются во времени. Но, если быть до конца честным – не желал знать. А желал штурма. Желал их уничтожить. Но, как сказал уже, желание моё осуществилось только наполовину. Старший грабитель погиб, а сын его выжил, хоть и ранен был тяжело. – Фёдор Алексеевич опустился в кресло, которое отчаянно скрипнуло и словно вцепилось в него. Голос Штырёва стал тише. – Настенные часы я взял оттуда на память о друге. О том, что я отплатил за него; хоть, наверное, не до конца отплатил. Циферблат склеил, механизм заменил. Белка и Стрелка эти – оттуда же.
Все трое пристально посмотрели на статуэтку космической ракеты с покоцанным краешком. Наконец, ветеран нарушил молчание:
– У нас слишком мало времени, Егор. Давай уже говорить по существу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ДИВЕРСАНТ

Глава 1.

ПОСЛЕДНЯЯ БОМБА ПЕРВОЙ БОМБЁЖКИ

Журналист кивнул задумчиво, оторвал взгляд от фарфоровых собачонок и произнёс так, словно решился на что-то важное:
– Тогда рассказывайте, Фёдор Алексеевич. Постараюсь вас не перебивать без совсем уж крайней необходимости.
И вновь атмосфера в комнате изменилась. Из непринуждённой, домашней стала вдруг строгой, деловой, можно сказать, полувоенной. Ветеран сосредоточился, морщинки на лбу стали рельефнее. Настрой его передался и Шельдману, и Ларисе.
– Повестка из военкомата пришла неожиданно, – откинувшись на спинку кресла, Фёдор Алексеевич начал свой рассказ с самого начала. – Жара тогда стояла, я помню; только что минула середина лета. А до восемнадцатилетия мне ещё два дня оставалось. Мать всполошилась: «Не имеют права! Пойду в комиссариат разбираться!» Но я ей сказал: «Перестань, не позорься. Вон скольким ребятам повестки пришли. Да и что нам – днём раньше, днём позже». Мама обмякла вся, покивала. Что делать? Принялась собирать котомку в дорогу. И плачет, и плачет, руки трясутся. Ну, я из дому смылся, чтоб не глядеть на всё это. А у самого на душе тревожно, кошки скребут.
За отправку в армию накатил с соседскими пацанами спиртяжки. Домой возвращаюсь, а там мать всё плачет, плачет. Да причитает тихонько: «Отца убили, старшенький Лёнюшка без вести сгинул, теперь и до Феденьки очередь дошла». Тут к ней ещё и сёстры, и подселенки все наши присоединились, завыли. Громче всех – моя Лизавета. Такой женский хор заунывный! А я ведь поддатый. Ну, и не выдержал да как заору со всей дури: «Что ж вы меня прежде срока хороните?! Жив я покамест и погибать не планирую!» Гаркнул и выбежал, дверью хлопнув. Умчался на берег, отдышался, успокоился. Долго стоял там, смотрел сверху на Вятку, как она широкой гладкой лентой неспешно утекает к Красному яру. Успокоился и словно сил от реки набирался.
Я мечтал стать танкистом...
День рождения застал меня на призывном пункте. Вскоре очутился в учебке. Военный городок, недавно обустроенный на лесной опушке, опоясывал забор из колючей проволоки. Запахи трав и смолянистых деревьев; грибы, ягоды. Жизнь в палатках по распорядку напомнила пионерлагерь. С утра до отбоя – громкие команды, переклички, строевые песни. А с вечера до подъёма – богатырский храп.
Первое, что врезалось в память острым ножом – приказ. Тот самый. Знаменитый. Двести двадцать седьмой. Замполита нашего офицеры между собой по привычке называли политруком, а некоторые солдаты-фронтовики, комиссованные из действующей армии по ранению и годные теперь лишь к обслуге в тылу, даже и комиссаром по старой памяти величали. Вот этот самый комиссар и отчеканил приказ перед строем новобранцев в первый же вечер.
Стальной, зычный голос боевого офицера эхом разносился в тиши летнего леса. А мы, примолкнув, слушали. Я давно уже знал про приказ тот – «Ни шагу назад!», отданный Сталиным ещё прошлым летом, но смысл его открылся мне по-настоящему только в тот миг. Дезертирство, отступление без команды, членовредительство – за всё одно наказание: трибунал и расстрел! С тех пор слышал я два этих слова – трибунал, расстрел – от отцов-командиров всю войну, постоянно. Чуть что, по делу, без дела – грозили они: трибунал, расстрел!
... А попал я служить в пехоту.
Поначалу не придал значения этому. Но вскоре люди добрые разъяснили, что сие значит. Пехотинец на войне – первый кандидат в очередь на тот свет. Нальют сто наркомовских, цепью построят, и – «Ура!», в атаку на пулемёт. Впрочем, унывал я недолго. В то, что меня могут убить, я не верил. Восемнадцатилетние пацаны такой ерундой, как смерть, головы не забивают. В восемнадцать лет все бессмертны. К тому же боевой дух в нас умело взращивал замполит, тот самый комиссар, что зачитывал нам приказ № 227.
Шельдман с Ларисой невольно переглянулись, но Фёдор Алексеевич упредил возможные возражения:
– Знаю, о чём вы подумали. Начитавшись статей о войне в теперешних газетёнках, можно решить, что политработники в Красной армии все были сплошь твердолобые, как дубы. Что только и умели они шпарить заученные лозунги да вождя народов прославлять. Что тут скажешь? Да, без имени Сталина, ясное дело, не обходилось. Но правда в том, что мы верили в Сталина (надо же было во что-то верить!); имя вождя нас на подвиги вдохновляло. Наш замполит-политрук старший лейтенант Вахромеев – молодой парень, чуть старше нас, но успевший как следует повоевать. Невысокий, жилистый, с пронзительным взглядом. По городку он ходил, прихрамывая (последствие ранения), на груди блестела медаль «За отвагу». Всё это – и фронтовое ранение, и боевая награда – нас, желторотиков, очень к нему располагало. Вдобавок ко всему был у него настоящий талант агитатора.
Взгляд ветерана чуть расплылся. И внучке его, и гостю-журналисту казалось, что перед глазами хозяина дома ясно стоит та картинка, о которой мгновением позже он им поведал:
– Насупившись, полукругом сидели мы на поляне. В гробовой тишине разносился над нами зычный голос политрука Вахромеева. В такие минуты не только сойки смолкали – казалось, даже комары переставали пищать. Старлей читал нам статьи Ильи Эренбурга, пропитанные лютой ненавистью к фашистам, а по правде сказать – ко всем вообще немцам. «Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – молит тебя дитя. Убей немца! – кричит родная земля. Иначе он убьёт тебя, убьёт твою семью!» Мы молча впитывали эту ненависть. В нас закипал праведный гнев. «Убей немца! Если ты убил одного – убей другого. Нет для нас ничего веселее немецких трупов!» Сжимались челюсти и кулаки, скрежетали зубы. «Не считай дней. Не считай вёрст. Считай одно: убитых тобою немцев! Не промахнись, не пропусти, убей!» Простые и точные слова проникали в наши сердца, западали в душу. Ведь к середине войны у каждого из нас фрицы кого-то из близких убили.
Фёдор Алексеевич вздохнул и неожиданно предложил:
– Давайте чайку выпьем. Вы не против? Лариса Михайловна, пожалуйста, организуй.
Дружно поднявшись, все перебрались на кухню. И пока внучка возилась с заварочным чайником, ветеран продолжал:
– До войны я рос хулиганом. Даже сейчас ценителем поэзии меня, мягко говоря, сложно назвать, а тогда... В школе стихи учить заставляли – хуже занятия не придумать. Не понимал я этого баловства. Но стихи Константина Симонова, что читал замполит, били в самую болевую точку, словно кулаком с налитухой в кадык. «Жди меня, и я вернусь, только очень жди». Или другое: «Если дорог тебе твой дом»; правда, тогда стихотворение называлось иначе: «Убей его!» Не помните, как там?
«Если ты фашисту с ружьём
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Всё, что родиной мы зовём, –
Знай: никто её не спасёт,
Если ты её не спасёшь;
Знай: никто его не убьёт,
Если ты его не убьёшь».
Прочитав отрывок, хозяин дома принял чашку от внучки. Шельдман с Ларисой, тактично отведя глаза по сторонам, «не заметили», что посуда в руках ветерана немного дрожит. Дрожала и ложка, которой Штырёв, опустив глаза, размешивал сахар. Голос его дрогнул едва уловимо:
– Как-то раз на такой беседе я не выдержал и заплакал. Сами собой полились слёзы. Плакал молча, без всхлипов, только плечи тряслись. Чуть не сгорел со стыда. Пытался сдержаться, стал весь пунцовый, как рак. А они всё текли и текли; щёки мокрыми стали, словно после умывальника. Испугавшись, что ребята меня засмеют, вскочил. Отошёл в сторону леса, не спросив разрешения командира (в тот миг я бы просто не смог выдавить и двух слов). Стоял, отвернувшись, пока слёзы не кончились. Ветерок обдул щёки, и я тихо вернулся. Замполит, скользнув взглядом по мне, продолжал беседу, как ни в чём не бывало. И сослуживцы сделали вид, что ничего не заметили. Я же про себя всё твердил: «Я убью немца! И не одного, и не двух. Отомщу за отца, за брата Лёньку, за погибших друзей!»
После этих слов ветеран смолк надолго. Усердно размешивал он, взгляда не подымая, давно растворившийся в чае сахар.

***

Чтобы как-то помочь деду, Лариса спросила:
– Вам заранее сообщили об отправке на фронт?
Ветеран, наконец, отложил ложечку. Прихлебнул.
– Отправка в действующую армию, уважаемая Лариса Михайловна, как ни крути – всегда неожиданность. В одно прекрасное утро истошный крик дневального: «Рота, подъём!» раздался на два часа раньше обычного. Нашу только что сформированную дивизию срочно погрузили в эшелоны, чтоб перебросить на передний край. Вагон-теплушка, набитый новобранцами, подпрыгивал на стыках рельсов, отсчитывая километры на запад. Какое настроение царило в вагоне? Разное! Вся почти молодёжь ехала на войну с энтузиазмом, охотно. Фрицы после Курской дуги отступали. Мы считали, что едем их добивать.
Ехали весело, с шутками-прибаутками. Мы рвались в бой, желали успеть повоевать, полагали: скоро конец войне. Что с нас возьмёшь – молодёжь! Скажи нам тогда, что большинству бойцов в эшелоне предстоит погибнуть всего через несколько дней – никто бы тому не поверил. Не представляли мы, что нашу дивизию ждёт. На станциях, когда долго стояли, слушали Левитана, вещающего бодро из радиорупоров о том, как улепётывают без оглядки фрицы. А им ещё и партизаны с тылу поддают: мосты, эшелоны взрывают. Слушали и о том, что оружие и техника у нас лучшие в мире. А когда поезд трогался, молодёжь дружно подхватывала какую-нибудь боевую песню. «По долинам и по взгорьям» пели, а ещё «Катюшу», «Молдаванку». На полустанках нам улыбались, махая руками, девчата-железнодорожницы. Те из бойцов, что пошустрее, просили у девушек адреса. И, если успевали записать на обрывке координаты, кричали: «Ждите весточки с фронта!» Девчата кричали в ответ счастливчикам: «Обязательно! Возвращайтесь с Победой!»
Журналист бросил взгляд на Ларису. Та украдкой смахнула из-под глаз выступившие слезинки. Наверное, она представляла во всех красках то, что описывал её дед. А ветеран продолжал ровным голосом:
– Но это мы – молодёжь, а мужики, что постарше, поопытней – те на передовую особо не рвались. Яснее нас, молодых, видать, понимали: что там, на войне, может солдата подстерегать. Взрослых мужиков было немного. Они держались особняком, пили спиртягу, добытую где-то на станции, да о своём шептались. Из долетавших обрывков фраз понял я: обсуждают, как избежать службы в пехоте. У которых имелись специальности, те надеялись пристроиться в ремонтных частях. Кто-то жаловался на здоровье, но косить на болячки уже было поздно. Впрочем, имелись среди «стариков» и крепко обозлённые. Эти своих намерений не скрывали, в открытую заявляли: едут сводить счёты с проклятыми немцами, будут мстить беспощадно. Ещё бы! К тому времени каждая семья уже потеряла близких. Вот эти-то обозлённые мужики были мне ближе, понятней даже, чем патриотически настроенная залихватская молодёжь.
Так мы добрались почти до самого фронта. Встали на недавно отвоёванной у фрицев, забитой эшелонами под завязку станции Ольховская. Паровоз водой заправлялся, а мы, навострив уши, слушали куцую сводку Информбюро. Московский диктор из радиорупора вещал громогласно: «В ходе продолжающегося наступления за истекшие сутки наши войска освободили восемнадцать деревень и крупный железнодорожный узел».
Выглянувший из проёма соседней теплушки красномордый сержант, дымя самокруткой, изрёк: «Узел освободили! Мне бы такой голосище, я бы вещал и вещал! Разглагольствовать в микрофон, чай, поди проще, чем в атаку на узел идти». Левитан из репродуктора продолжал: «Противник, отступая, несёт большие потери, бросает технику и снаряжение. Батарея капитана Н. артиллерийским огнём подбила четыре немецких танка и около роты противника». Подвыпившие мужики лишь похохатывали себе в усы: «Около роты! Рядом с немцами, что ли, снаряды ложились? Мазилы!»
Но вскоре стало нам не до смеха!
Вначале послышался шум двигателей подлетающих самолётов. С разных сторон раздались крики: «Воздух! Воздух!» – и в следующий миг станция сотряслась от разрывов авиабомб. Первая бомбёжка всегда самая страшная! Поначалу я растерялся, застыл, скованный ужасом. Непрерывный грохот долбил в перепонки. Рядом взлетел земляной фонтан, разлетелся в щепки взорванный вагон. Дико ржали обезумевшие лошади, бежали куда-то люди. Кто-то хрястнул меня по спине. Я вывалился из вагона и бросился в сторону леса, стоящего в пяти сотнях метров. Рядом вдарило так, что меня сбило с ног. Оглохший, я приподнял голову. Справа грохнулся дымящийся здоровенный обрубок вагонной доски.
Только попробовал встать, как меня отшвырнуло взрывной волной метра на три. Я оказался в свежей воронке, как мог, вжался в землю. Даже заложенными напрочь ушами слышал я грохот рвущихся снарядов. Видимо, в одном из вагонов сдетонировали мелкокалиберные боеприпасы. Жутко выли сирены на «Юнкерсах», которых кружилось над нами с десяток. Железные стервятники делали заход за заходом. Сбросив бомбы, немецкие лётчики били из пулемётов. Тут для меня война чуть не кончилась. Не выдержав напряжения, я вскочил. Куда-то бежал, себя не помня. Лежащий на земле офицер схватил меня за ногу, я грохнулся вниз лицом – это спасло мою жизнь. Тут же фонтанчики пулевых ударов прошли сдвоенной полосой прямо передо мной.
Наконец, улетели немецкие самолёты. Мне казалось, что от станции и стоявших на ней эшелонов абсолютно ничего уже не осталось. Ошибся. Правильно говорят, что у страха глаза велики. Фрицы разбили лишь пять или шесть вагонов. Мазилы! Да в здании станции стёкла повылетали. Солдаты кругом суетились, устраняли последствия. Побрёл и я к своей теплушке. Рядом с нашим вагоном лежало изувеченное тело сержанта – того, что недавно «спорил» с радиодиктором. Он был уже мёртв, лицо его теперь стало бледным, из разжатого кулака торчала недокуренная самокрутка. Взглянув на примолкший радиорупор, я начал взбираться в вагон. Но застыл.
Все мы застыли, услышав слабый шум двигателя. Шум медленно нарастал. Один из улетевших было «Юнкерсов» возвращался. Чего он забыл? Ведь фрицы уже израсходовали боеприпасы. Криков «Воздух!» на этот раз не было, все мы и так видели приближающийся самолёт, который набирал высоту. Мы смотрели на него, задрав головы, словно заворожённые, никто не бежал. Немец покружил на большой высоте, затем резко снизился и, сбросив одну-единственную самую последнюю бомбу, помчался догонять своих.
Бомба попала в цистерну с бензином. Цистерну с ужасным грохотом разнесло в клочья. Тут же заполыхали соседние цистерны. Неподалёку стоял эшелон с боеприпасами. Вагоны вспыхнули. Видя всё это, с криками, руганью бросились мы наутёк. Добежав до крайней насыпи, свободной от вагонов, спрятались за ней и наблюдали оттуда, как разворачивается перед нами ужасное зрелище. Рвались одна за другой цистерны, детонировали боеприпасы. Творилось нечто невообразимое! Над объятой пламенем станцией вздымались чёрные клубы, они закрыли всё небо. С невероятным грохотом разлетались вагоны. Эшелоны разносило в щепки один за другим!
Нас было трое, добежавших до насыпи. Чуть поодаль от меня, пригнувшись, устроился солдат из тех, что постарше. А рядом со мной оказался  худой рыжий парень из нашей теплушки. Звали его Лёнька (как моего пропавшего без вести брата). Он был родом из-под Котельнича, мы так и прозвали его: «Котельнич». Над нашими головами свистели осколки. Он, как и я – новобранец; он, как и я – к войне не привык. Но, в отличие от меня примолкшего, с сердцем, прыгающим где-то в левой пятке, Лёнька, казалось, был совершенно спокоен. Его губы чуть шевелились. Между грохотом взрывов разобрал я обрывки, долетавшие из его уст: «...Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих...». Наверное, чтобы казаться храбрее него, я выкрикнул: «Эй, Котельнич! Бога-то нет!» Он мне не ответил, словно не слышал. Другой солдат, постарше, окоротил: «Лучше молчи, молод ещё! Вот прилетит фугасина по башке, тогда узнаешь – есть или нет!»
Я обозлился на них, подумалось: тоже мне – красноармейцы. Ни за что не стану таким малодушным!
Так я лежал, привыкал к грохоту взрывов, размышляя – можно ли уже считать меня «обстрелянным» солдатом. До вечера грохотало, пожарище полыхало всю ночь. Сколько боеприпасов, сколько оборудования и техники одним попаданием последней бомбы уничтожил проклятый фашист!

***

Чай на столе остывал. И Шельдман, и Лариса, позабыв о чаепитии, слушали рассказ Фёдора Алексеевича. И как наяву вставала пред ними картина отдельно взятого апокалипсиса, которую описывал ветеран. Он продолжал:
– Конечно, все эти взрывы, пожары были ужасны. Но настоящий кошмар ждал нас следующим утром.
Уже давно рассвело – летом рано светает. Дождавшись, когда перестанут разлетаться вагоны, а пламя начнёт понемногу стихать, мы вылезли из укрытия и отправились искать командиров, чтобы нас озадачили. Нужно было тушить остатки пожарищ, которые там и тут ещё полыхали. Нужно было помогать раненым.
Первый раненый попался нам почти сразу. Он лежал меж путей весь перемолотый; нога, словно она не его, вывернута и согнута в колене неестественно – вперёд. Рукой он шарил по воздуху, словно слепец. «Мама, мама», – звал он чуть слышно. Мы подхватили и потащили его тяжёлое, как мешок с зерном, тело к догоравшему зданию станции, надеясь встретить там санитаров. Я держал его за руку, ту, которой недавно он шарил по воздуху и чувствовал, что мы не успеем его донести. Тем утром впервые человек умирал у меня на руках.
Через несколько метров попался нам следующий. Он хрипел, изо рта текла розовая пена. Пробитые грудь и живот, переломанные конечности. У меня голова закружилась; я постарался собрать силы, чтоб двигаться прямо. Жаль бедолагу, но этому парню явно недолго осталось. Не останавливаясь, мы прошли мимо.
Чем дальше мы продвигались, тем более страшными оттенками играл открывающийся нам пейзаж. Раненых было всё меньше, а мёртвых – больше. Попадавшиеся на пути трупы были всё безобразней. Один боец, сгорев (похоже, заживо), превратился в обугленный чурбак размером с восьмилетнего ребёнка. Другого уцелевшие солдаты по кускам собирали в шинель: руки-ноги нашли меж путей, голова под вагон закатилась. Всех погибших требовалось схоронить в братской могиле, которую рыли ближе к лесу.
Командир роты определил нас на переноску трупов. Чего только не натерпелся я в этот день, чего только не повидал! Это потом уже сердце окаменеет, и во время многодневных тяжёлых боёв, пригнувшись под вражеским огнём в окопе, я стану спокойно и сосредоточенно хлебать перловку из котелка, поставленного на грудь недавно убитого сослуживца. Чего уж тогда говорить про убитых фрицев! Валяющиеся вдоль дорог, по которым мы наступали, немецкие трупы станут меня радовать, веселить точь-в-точь, как в статьях товарища Эренбурга. Я буду получать подлинное удовольствие, рассматривая трупы врагов, по которым уже проехали наши танки – их раздавленные головы и животы.
Но в тот день я ещё не был «окаменевшим». И если «обстрелянным» меня с большой натяжкой уже и можно было назвать, то «обтрупленным» – нет.  Целый день я таскал носилки с останками земляков, сослуживцев, которым не суждено было добраться до фронта. Поначалу моим напарником был тот солдат, что постарше, с которым прятались вместе за насыпью. Он держался неплохо, по крайней мере, виду не подавал. А меня мутило. От запаха жареного подгоревшего мяса кругом шла голова. Ноги подкашивались не от усталости. Когда подвезли обед, ложка не лезла в рот. Понимая, что день предстоит очень долгий и силы ещё понадобятся, я всё же заставил себя подкрепиться. Не успел доесть свой черпак, как меня вывернуло наизнанку – еле в сторону отскочил.
А потом я таскал трупы снова. На сей раз моим напарником оказался Котельнич. Обычно он впрягался в носилки спереди, и до моих ушей изредка долетал его сбивчивый шепоток: «Со духи праведных скончавшихся, душу раба Твоего, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни...» Сколько их было, погибших товарищей! И каждый из них не убил своего немца, не отомстил за родных. Мой напарник тихо твердил: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...». А я размышлял. Нам, уцелевшим, придётся делать солдатскую работу за мёртвых ребят. Нужно будет мстить, как говорят, и за себя, и за того парня. Лёнька, меж тем, всё нашёптывал: «Создавый мя и рекий ми: яко земля еси, и в землю отъидеши...».
Мои руки, растянутые тяжёлыми носилками, ныли в предплечьях. Пальцы словно вопили от боли, почти не слушались, так и норовили разжаться. Мы носили и носили изувеченные трупы. Смеяться над Котельничем мне теперь не хотелось, пускай своё шепчет. Прав он в своих убеждениях или нет – вот эти усопшие, которых таскаем, они уже знают, но не я. В моей голове целый день бесконечно вертелось: «Одна бомба. Что натворила! Одна-единственная. Дурацкая. Самая последняя бомба!»
Фёдор Алексеевич прихлебнул из кружки, встрепенулся:
– Вы пейте чай-то, а то остынет.
Журналист и Лариса сделали по глоточку. Шельдман вслух размышлял:
– Большая могила, наверное, потребовалась, чтобы всех схоронить.
– Ясно, немаленькая. Но надо сказать, что тем погибшим на станции в какой-то степени повезло. Мы похоронили их в хорошем месте, каждого в плащ-палатку завернули, зарыли на положенную глубину. Соорудили временный памятник – столб деревянный с красной звездой, фанерину приколотили с полным списком фамилий и дат. Всё честь по чести. После войны там поставили памятник настоящий. Его даже можно увидеть из окна вагона, если не помешают проходящие поезда. Я проезжал там не раз, видел.
А вообще с захоронением убитых бойцов в Красной Армии дела обстояли туго. Это фашисты заботились о своих мертвецах, даже под огнём вытаскивали их с поля боя. И хоронили по-человечески. Может, у нас были выше потери, и мы просто не успевали? Скольких товарищей во время последующих наступлений «схоронили» мы в спешке, закидав кое-как землицей. Скольких оставили, даже не закидав! Ушли, бросили, и всё – даже памяти о погибшем бойце не осталось.
Старались не зацикливаться на мелочах. Когда идёт большое наступление не до таких пустяков – врага надо гнать. Ну, мы и гнали. Авось за нами кто-то явится следом и захоронит. Авось нас самих подобная участь обойдёт стороной. Но вот что было на самом деле. Даже вдоль дорог, на обочинах трупы наших солдат могли гнить месяцами, пока их не закопают. Чего уж говорить о полях и лесах! Я своими глазами видел не раз, как по нашим погибшим бойцам движется наш же армейский транспорт. Особенно впечатляли такие картины необстрелянных и, как я их ещё называл, «необтрупленных» новобранцев. Но, кажется, я забегаю вперёд.
Нашего ротного на той самой станции насмерть накрыло осколками. Вместо него назначили вовсе неопытного лейтёху по фамилии Черемискин. Бывший колхозный бригадир, пухленький, кучерявый, он только-только успел пройти ускоренные командирские курсы. До этого случая никем, кроме пастушьей бригады у себя в деревне, он не командовал. Не знаю, как те пастухи с Черемискиным уживались; может, и ничего. Но ладить с людьми он умел очень плохо. Зато хорошо умел ко мне придираться.
После той злополучной бомбёжки нашей потрёпанной дивизии требовалось некоторое время на восстановление. Наш же полк, быстро пополнив, передали другой дивизии, бойцы которой долго уже воевали. Только мы оказались на передовой, где в те дни царило затишье, не успели обжиться, а наш новый ротный, этот орёл – уже тут как тут. С приказами глупыми так и лезет. Не знаю, чем я лейтёхе не угодил; наверное, рожей не вышел. Ну, может, ответил ему пару раз не слишком почтительно. В общем, стал я для него своеобразной мишенью. Наподобие красной тряпки для неотёсанного бычка. Решил новый ротный, видать, на моём примере показать каждому своему подчинённому, что за участь ждёт бойца, усомнившегося в его полководческом авторитете. Черемискин придумывал мне заведомо невыполнимые задания, а после наказывал за то, что я с ними не справился.
«Федька, вали отсюда при первой возможности, – советовали сослуживцы, – иначе, когда бои начнутся, сгнобит тебя ротный, уж слишком неровно он к тебе дышит!» Я и сам это отчётливо сознавал. И вот неожиданно такая возможность вырваться из-под власти лейтенанта Черемискина мне представилась. Как-то раз нас построили после обеда. И перед строем выступил незнакомый, весьма спортивного вида офицер. В облике этого офицера две вещи царапали глаз новобранцам: первое – чёрная щетина на лице (как минимум недельная); второе – красивые, по всей видимости, недешёвые сапоги (и самое главное, неуставные). Вообще, весь вид этого офицера, включая две расстёгнутые верхние пуговицы гимнастёрки, был каким-то неуставным. Полная противоположность нашему Черемискину.
Щетинистый незнакомец долго не разглагольствовал: «Я капитан Смолин. Отчаянные есть? Кто мечтает служить в разведке, два шага вперёд – марш!» Особо отчаянных у нас, видимо, не водилось. Поэтому из строя никто не вышел. Я тоже застыл в нерешительности. Слева почувствовал лёгкий толчок локтём, но стоял. Ясное дело: не писарем в штаб и не хлеборезом на кухню идти предлагалось. Офицер-разведчик не стал уговаривать. Он прошёлся вдоль строя, что-то прикидывая. В конце задержался секунд на пять, да так и двинул прочь, ни слова больше не проронив.
И тут взгляд мой случайно встретился со взглядом нашего ротного. Он смотрел на меня в упор. Может, кому-то другому лицо лейтенанта не сказало бы ничего особенного. Но я разглядел в глазах Черемискина смерть. Не просто чью-нибудь абстрактную смерть, а конкретно мою. И я буквально выпрыгнул из строя, словно меня в спину двумя руками кто-то невидимый подпихнул.
Бросился догонять своего спасителя – капитана-разведчика, лишь на секундочку обернулся. И успел разглядеть ротного (к счастью, уже бывшего ротного!). Черемискин растерянно хлопал глазами, но на сей раз ничего опасного для себя в них я не обнаружил. Успел разглядеть напоследок и земляков-сослуживцев. Некоторые смотрели мне вслед восхищённо, другие же явно считали меня сумасшедшим.
«Эх, ребята, что ждёт вас, таких одинаковых – коротко стриженных, в новенькой форме? – размышлял я, догоняя капитана Смолина. – И что теперь ждёт меня?»
 
Глава 2.

ПОРВАТЬ РАПОРТ

Каждый из троих, находящихся в доме: и хозяин, и внучка его, и журналист чувствовали лёгкие изменения, происходящие в отношениях между ними. Вслух об этом никто не сказал, да это и не нужно было. Но каждый из них ощутил вдруг, что все они постепенно становятся ближе друг другу. И ощущения эти продолжали расти. Ну а ветеран продолжал свой рассказ:
– Вот так попал я к разведчикам. Перед тем как окончательно принять в свою роту, капитан Смолин устроил мне небольшой устный экзамен на профпригодность. Постращал рассказами о ночных вылазках по минным полям в тыл врага, ещё и под пулемётным огнём фашистов. Но отступать мне уже было некуда. Не возвращаться же к Черемискину, да и позора не оберёшься – ребята засмеют. Поэтому, держался я бодрячком. Меня зачислили.
В разведроте познакомился с такими же, как и я, новичками – в основном, молодыми ребятами, не старше двадцати, собранными с разных подразделений дивизии. Каждый из нас вызвался служить здесь добровольно, силком в разведку никого не тянули. Мы были настроены очень воинственно, особенно те из нас, кто потерял по несколько близких родственников.
Всё «обучение» прошли за один день. С автоматом проблем не возникло, каждый умел неплохо стрелять. А вот искусство ползанья по-пластунски пришлось постигать заново. Нам велено было ползти через пустырь к краю леса, а это метров двести. Но уже через десяток-другой метров новички принялись жульничать: двигались на локтях, задрав кверху зад. Сержант, широкоплечий усатый хохол по фамилии Нестеренко, подскочив, отвешивал хитрецам хорошего пендаля, грозился: «Отстрелит нимец сраку, бабы любить не будут». Ну какая, скажите, связь между задним местом и женщинами? Сержант же продолжал гнуть своё: «Жмысь к земле крепче, як к бабе!» Всё на своей волне! Видно, был он слегка озабоченным по этому делу.
К слову сказать, многие из наших безусых ребят и к женщине-то ещё ни разу не прижимались. Попросту не успели. Не женщинам, а войне предстояло лепить из мальчишек мужчин. Пожалуй, из всей молодёжи только у меня и осталась в тылу жена (ну, почти жена, мы официально распишемся лишь после войны), та самая девушка-подселенка, Лизавета, под сердцем носящая нашу дочь.
– Дедуш, вы же с бабушкой переписывались, – Лариса снова чего-то стеснялась, хотя стесняться тут было нечего. Но в голосе её, кроме ноток смущения, проскальзывали ещё нотки нежности, и было это так трогательно. – Ты знал уже, что она беременна?
– Тогда ещё нет. Мои-то письма домой доходили исправно, сам же я весточек не получал. Меня ж всё время куда-то перекидывали; бывало, адрес менялся, даже если сам я оставался на месте, да и полевая почта работала не всегда хорошо. Зато через месяц примерно, после того как в разведке обосновался, почтальон вручил мне целых шесть писем за раз. Тогда и узнал я о том, что через полгода стану отцом.
Ну а в тот самый первый день в разведроте ползали мы до полудня. А после обеда, в добавку к которому Нестеренко выставил из заначки трофейные консервы из сардины, мы отправились к старшине в каптёрку. Здесь каждый подобрал себе нож. Холодного оружия (самого разного: и нашего, и трофейного) там было навалом, глаза разбегались. Тут же сержант показал, как нож держать и куда им вернее бить часового так, чтобы тот не успел издать крика. Вот, в общем-то, и всё обучение. «Разберётесь, шо к чему по ходу пьесы, – напутствовал Нестеренко. – Главное, в першие поиски на рожон не лизьте. Глядайте, хлопцы, запоминайте. После перших трёх-четырёх поисков останется от вас в живых, наверное, половина. Но кто жив останется – тот будет жить долго, тот станет считаться уже опытным разведчиком, у того шансы встретить победу дюже вырастут. Ну, а вернётесь домой в орденах – все бабы ваши!»
На всю жизнь запомнилась первая ночь в разведроте. Мне не спалось, и я вышел подышать из барака, в котором мы размещались. Наш барак стоял на окраине села Игнатовки, что раскинулось на пологой возвышенности в трёх верстах от переднего края. Холод осенней ночи, мигом пробравшись под бельё, щекотал тело. Сквозь сумрак угадывался силуэт часового, стоящего на посту чуть поодаль. В тёмно-синем небе ярко горели звёзды. А на горизонте, там, где проходила линия фронта, виднелись вспышки. Оттуда доносились очень тихие, приглушённые расстоянием, звуки взрывов и канонад. Вскоре и мне предстояло оказаться в центре событий; ну, а пока, находясь в неглубоком тылу, я, словно заворожённый, тихо впитывал необычайную торжественность, таинственную красоту этой прифронтовой ночи.
Из дали, из тьмы доносился стрекозиный шелест самолётных пропеллеров, ему вторили глухие хлопки зенитных орудий. Ночное пространство расцвечивалось пунктирными линиями трассирующих пуль, на смену трассерам взлетали осветительные ракеты. А затем вдруг всё смолкало: глухая тишь, кромешная тьма. «Где я? Кто я?»  И вновь: перестрелка вдали, на левом фланге. А справа всполохи взрывов, далёких и потому нестрашных, даже красивых, словно расцветающие на одно мгновение огненные тюльпаны.
Я стоял потрясённый: «Оказывается, война может быть красивой!» Необычная мысль мусолила нервы, гипнотизировала. Это сейчас я могу пытаться выразить чувства, тогда же я лишь стоял ошалевший – фронтовая романтика! А утром нам не доставили завтрак. И от романтики не осталось следа. На голодный желудок пришли трезвые мысли: «Война действительно может казаться красивой. Но только из дальних далей!»
Фёдор Алексеевич смолк. Лариса встала, чтобы сполоснуть чашки. А Шельдман не забывал о своей профессии. Сосредоточенно, чуть склонив голову, строчил он пометки в блокноте. Когда ветеран описывал прифронтовую ночь, журналист от блокнота не отрывался, но по выражению его лица, по тому, как поднялись кверху брови, как на губах заиграла довольная улыбка, можно было сказать совершенно точно: интервью, что называется, пошло! Теперь требовалось уточняющими вопросами лишь чуток направлять его ход. И Шельдман спросил:
– Можно ли дать краткое определение: что есть разведрота? В чём главные отличия службы фронтового разведчика от службы солдат в других родах войск?
– Что есть разведрота? Это элита дивизии. Разведчики не роют траншеи, не кормят вшей месяцами в окопах, не бегут табуном штурмовать вражий дзот. Но это и смертники, рисковые парни, готовые сыграть с судьбой в русскую рулетку. Ребята, способные ставить на карту жизнь. Первая пуля и первая медаль – для них! Кстати, очутившись в разведке, я поменял своё мнение о политработниках ровно на сто восемьдесят градусов. Возможно потому, что замполита, подобного старшему лейтенанту Вахромееву, того, что воспитывал нас в учебке, в радиусе километра не оказалось.
Некоторые новоиспечённые «спецы по военной истории» неверно считают, что разведчики вовсе не признавали устав. Признавали, конечно. Но держались мы независимо, строем на политзанятия не ходили и честь командирам не отдавали. Одевались мы – да, не совсем по уставу, а так, как нам удобнее. Работники политотдела, завидев бойцов разведроты, тряслись от ненависти мелкой дрожью. Очень уж им хотелось заставить нас подчиняться. Ненависть наша была взаимной, никто из разведчиков перед политотделом шею не тянул и шапку не ломал. Не нравились нам болтуны, только и умеющие лозунгами воевать.
Мы были в курсе, что эти тыловые крысы, протирают на задницах галифе, попивая в политотделе при штабе чаи во время наших разведпоисков. Всё их участие заключалось в том, чтобы нас встретить, поздравить, толкнуть в наши уши пламенную речь. А потом политотделовцы по очереди втихаря стряпали на себя наградные листы. Мол, лично в разведке участвовали, брали «языка». И комиссары дырявили на груди свои гимнастёрки под очередной орден, а кому-то из наших награды не доставалось. При всём при этом они считали разведчиков неуправляемой бандитской шайкой, отщепенцами, не проникнувшимися идеями вождя народов. Однако за вождя народов первыми гибли мы, а не замполиты.
– Всё-таки некоторая вольность в вашей службе присутствовала?
– Да, Егор, мы не подчинялись всем подряд командирам. На то мы и были – разведчики. Некоторых спесивых майоров из штаба, пытавшихся взять нас лужёным горлом, мы попросту не замечали в упор. Но приказ командира дивизии был для разведчиков свят. В наступлении мы были своеобразным последним и самым весомым аргументом генерала Лубягина, всегда располагались возле его наблюдательного пункта. И когда комдиву требовалось переломить в определённом месте ход боя, он посылал нас.
Генерал Лубягин часто бросал разведчиков на самый сложный участок – туда, где другие не справятся. Захват моста, внезапный ночной взлом вражеской обороны, форсирование, удерживание плацдарма до подхода основных сил – это дело для нас. Комдив верил в характер бойцов разведроты. Ставил задачу и знал, что мы её выполним, не постоим за ценой.
Но наступление – дело другое. А в то время, когда я оказался в разведке, наша дивизия стояла в обороне. Это значило, что нас ждёт основная работа разведчика: наблюдение за противником и захват «языков». Следующей же ночью после моего прибытия капитан Смолин решил посмотреть на новичков в условиях, приближенных к боевым, чтоб понять, кто из нас на что способен. С вечера выдвинулись на передний край. До немецких позиций было тут менее километра. По очереди мы пытались увидеть настоящих фрицев в бинокль. Ничего не получалось. Подождав, пока молодёжь «наиграется», Смолин указал цель.
Ровно посередине нейтралки громоздилась раскуроченная, обгоревшая тридцатьчетвёрка. Танк замер странно, дулом в сторону наших позиций, словно на своих наступал. Оказалось, так и есть. С месяц назад Т-34 подбил артиллерийский расчёт лейтенанта Федосимова (их замаскированная позиция виднелась неподалёку). Да, не был этот танк нашим! Захваченный ранее фрицами Т-34, перекрашенный, с намалёванными на броне крестами, был пущен врагом против нас. У фашистов вообще немало советской техники в хозяйстве имелось. Особенно пушек. Частенько били фрицы по нам советскими снарядами из советских орудий, коих с избытком назахватывали ещё в начале войны.
Давно подбитый танк в качестве удобной позиции поначалу облюбовали снайперы (и немецкие, и наши). Они поочерёдно использовали его броню в качестве прикрытия во время своей «охоты». Но недолго. Слишком приметна была груда металла, как бельмо маячившая в центре огромного поля. Миномётчики с обеих сторон быстренько пристреляли свои орудия для точной стрельбы по разбитому танку, и снайперы перестали там появляться.
Командир разведроты поставил задачу: под прикрытием темноты ползком пробраться к танку и, обогнув его, вернуться назад. Такой вот экзамен на профпригодность. А ещё, чуть понизив голос, Смолин добавил: «Намотайте на ус, ребята. Самое главное в деле разведчика – доверие к сослуживцу. Каждый из нас должен быть твёрдо уверен, что в случае ранения его не бросят на нейтралке под немецким огнём. Запомнили?» Мы негромко в ответ пробасили: «Запомнили, товарищ капитан. Так точно».
Нас было тринадцать: кучка из девяти новобранцев, позади – сержант Нестеренко, впереди – ротный старшина Кобец и сапёры – два сорокалетних мужика, привлечённых к операции, чтоб уберечь нас от мин. И тут я вам вот что скажу, дорогие мои...
При этих словах Шельдман оторвался от записей. Украдкой они переглянулись с Ларисой. «Дорогие мои», надо же! Простые слова, неожиданные, но в то же время будто бы долгожданные. А Штырёв, не заметив этих переглядок, продолжал:
– До тех пор, пока не выпустишь бойца на нейтралку, нельзя говорить с уверенностью – подходит он для службы в разведке или нет. Был среди нас парняга 22-х лет, самый старший из новобранцев. Коренастый, широкоплечий, жилистый. С виду – натуральный головорез: и рожа зверская, и взгляд колючий. Родом из Сибири, отец – бурят, мать – русская сибирячка, сам охотник. И предки все его до седьмого колена, и родня – все были охотники. Финку вертел, ножи по мишеням метал – как заправский циркач. Всем был хорош, только медали на грудь не хватало да лычек на погоны!
Но стоило перемахнуть через бруствер, как с «циркачом» начали происходить страшные вещи. Вот он ползёт. И руками, и ногами исправно перебирает. При этом остаётся на месте. Страх вперёд не пускает. Охотника этого старшина сразу отсеял (из разведроты его быстренько уберут, и, слышал я, станет он потом высококлассным снайпером).
Как только в нашей группе одним бойцом стало меньше, сапёры повеселели. Сапёры – народ суеверный, а двенадцать бойцов в группе – всяко лучше, чем тринадцать. У нас, разведчиков, тоже примет хватало. Вера в Бога тогда, мягко говоря, не приветствовалась, – при этих словах хозяин дома взглянул на иконы в красном углу и, помолчав недолго, продолжил. – Но верить-то надо во что-то, так человек устроен. Особенно на войне, когда рядом опасность. Вот и выдумывали мы, каждый сам себе, кто во что горазд, всяческие суеверия. Но об этом позже.
В ту ночь, кроме «циркача», все у нас с заданием справились. Ползли хорошо: к земле прижимались, держали командиров и соседей в поле зрения, шума не создавали (шумным людям в разведке не доверяют в принципе). Когда немцы пускали осветительную ракету, все дружно замирали. Никто по нам не стрелял. Так и вернулись целёхонькие. Теперь стоило ждать выхода на боевое задание, где только и мог каждый из нас пройти окончательную проверку.
Ждать недолго пришлось. Спустили сверху приказ – срочно добыть «языка». И следующей же ночью отправился я в первый поиск. Про тот поход к фрицам в гости я тебе уже рассказал, ничего особенного тогда не случилось: «языка» мы не взяли, вернулись не солоно хлебавши. Мне казалось тогда, что неудачный выход у нас получился. Но вскоре мне суждено будет понять, что вернуться живым из поиска – само по себе удача. И понял я это всего через ночь, когда во второй раз отправился в поиск.

***

Журналист вскинул голову, и Лариса увидела, как, в прямом смысле слова, сверкнули его глаза. В следующий миг она поняла – это был отблеск толстых стёкол Шельдмановских очков. Но глаза журналиста, в самом деле, блестели. Он, оживившись, спросил:
– Расскажете про это подробнее?
– Чего же не рассказать? Пожалуй, что расскажу – поучительно, – Штырёв побарабанил о стол пятернёй, раздумывая о том, с чего бы начать. – Заходит, значит, с вечера в роту к нам лейтенант. Высокий, чернявый, как молдаван, и фамилия у него интересная – Вчерашний. Из-за фамилии этой бойцы за глаза прозывали его Чёрствый, словно речь о каравае, который с вечера забыли убрать в хлебницу. Лейтенанта этого только-только с училища выпустили. Не знаю, успел ли он до разведки хоть где-то повоевать. Знаю, что разведчик он был – ровно в два раза опытнее меня. То есть, у него за плечами имелось аж целых два выхода в поиск против одного моего. Правда, по результативности он меня опередить не успел – счёт захваченных «языков» у нас был равный: по нолям. Ему доверили возглавить наш поход к фрицам.
И вот лейтенант Вчерашний зычным голосом вопрошает: «Все ли готовы? Выходим строиться!» Несколько бойцов, и я в том числе, не спеша потянулись к выходу. Вдруг слышим лейтенантов крик: «Симонян, а ты что разлёгся?!» А с нар в ответ спокойный голос с кавказским акцентом: «Я нэ пойду». Вот так раз! Меня прям передёрнуло, я ж тогда зелёным ещё был, всех обычаев разведроты не знал. А тут самым наглым образом, так вот запросто нарушен Устав! Ответить так на приказ командира?! Мы обернулись. Вчерашний на Симоняна: «Встать! Ко мне!». А сам кобуру расстёгивает. В ответ ему всё тот же спокойный голос: «Я жэ сказал, нэ пойду».
К лейтенанту вовремя подоспел Нестеренко. Придержав руку Вчерашнего, сержант не дал офицерскому пистолету появиться из кобуры. Но лейтенант, сцепившись с Нестеренко руками, не унимался: «Всем на выход! Строиться!» Мы вышли на улицу – подальше от греха. Следом за нами вывалились «под ручку, парочкой» сержант с лейтенантом. На ходу продолжали они свою борьбу на руках, отчего двигались, пошатываясь, словно два пьяных матроса, потерявших ориентацию в пространстве и... во всём прочем.
И хоть застыли наши командиры поодаль у самых дверей, всё так же сцепившись, а говорил Нестеренко вполголоса, но во внезапной тиши осеннего вечера мы отчётливо разобрали его сбивчивые слова: «Слушай, лейтенант, Симонян – хлопчик нормальный, не трус. Я видал его в деле, ручаюсь за него. Если он отказался идти – значит, не просто так; чует, мобуть, для себя шо-то плохое. Для разведчика предчувствие – як нос для пса».
Вчерашний чуть успокоился, ослабил хватку, но от взятой линии не отступался: «Что же получается? Я должен за каждым бойцом, как пионервожатый, бегать, уговаривать? Здесь армия, в конце-то концов!» Но сержант Нестеренко продолжал гнуть своё: «Здесь разведка. Послушай совет: никогда не назначай разведчиков в поиск. И не дави на людей, лейтенант. Приди, скажи: так и так, задача такая-то, кто пойдёт? Побачишь: желающие найдутся, из них и выбирай. Пойми ты, так лучше для дела. А Симоняна оставь на сегодня в покое, он в другой раз отработает. Ну, давай, я пойду вместо него!»
Так вместо Симоняна с нами в поиск отправился Нестеренко. Причём поначалу Вчерашний назначил его даже своим замом. Мне показалось тогда – к лучшему. Того армянина я толком не знал, а сержант – свой, хохол, славянин; проще будет понять, когда потребуется мгновенно воспринимать с полуслова. Да и язык общий проще найти. Хоть и шуточки его скабрёзные (всё про баб да про «это самое») мне порядком уже надоели, зато сержанту опыта не занимать. А разве что-нибудь ценится в разведке выше опыта?
На этих словах ветеран поднялся, извиняясь, развёл руками:
– Вы уж меня простите, но чай, кажется, просится наружу.
Чуть смущённый, хозяин дома проследовал в туалет. Когда он ушёл, Лариса, взглянув на часы, сказала:
– Даже не знаю, успеет ли дедушка сегодня нам всё рассказать. Мне казалось, что я всё про его войну знаю, а тут столько нового.
– А почему не успеет? – забеспокоился журналист. – Время-то ещё, скажем так, детское.
– Сегодня суббота. По субботам дедушка ходит в храм на вечернюю службу, она в пять начинается. Возвращается поздно, ужинает, пока туда-сюда – уже и спать пора ложиться.
Часы показывали начало пятого. Из уборной долетел приглушённый звук смываемого унитаза. Вышедший ветеран произнёс:
– Правду говорят: человеку, особенно пожилому, для счастья много не нужно: облегчился – и счастлив, хе-хе. Так на чём мы остановились?
– Что-то про ценный опыт, – неопределённо ответила внучка.
– Про то, как вместо того армянина на задание с вами отправился сержант Нестеренко, – опустив взгляд к блокноту, отрапортовал журналист.
– Ответ верный, – усмехнулся Фёдор Алексеевич и, посмотрев на внучку, добавил:
– Учись.
А затем, не спеша, продолжил:
– Получив задачу, разделившись на группы, мы двинулись на передний край. И только вышли из расположения, как наткнулись на девицу-красавицу в новенькой ладно подогнанной форме. Она стояла, отвернувшись от дороги к забору, на котором висело маленькое зеркальце, и расчёсывала длинные русые волосы, разметавшиеся по погонам с сержантскими лычками. Мы, новички, проходя мимо, присвистывали да крутили шеи. Старослужащие отворачивались, тихо ругаясь, некоторые плевались. Такая реакция мне показалась странной, нелепой – ещё не про все плохие приметы я тогда знал.
Из «старичков» лишь один Нестеренко, не стесняясь, разглядывал красавицу. Таращился, ухмыляясь; глазами – прямо её раздевал. Я спросил у него: «Что за сержант в юбке? Связистка, медсестра?» Нестеренко, не отводя от девицы жадного взгляда, ответил: «Да это так, в общем, при начальнике штаба ППЖ». Про боевых подруг армейского начсостава – ППЖ (походно-полевых жён), как их прозывали, я, конечно, уже слыхал. Но собственными глазами видел впервые. И мне не верилось! Этому Нестеренке лишь бы всё опошлить! Ладная такая советская девушка, наверняка комсомолка.
Словно чувствуя, что её обсуждают, она обернулась. И я обомлел! Глаза изумрудного цвета; чистая и нежная, словно прозрачная кожа; манящие, чуть приоткрытые губы. Такой красоты никогда я не видывал! Хотя что я мог видеть на тот момент, дальше Филейки не выезжая? Ничего. Разве что только на трупы на станции Ольховской вдоволь насмотрелся. Мне стало обидно за девушку, и когда отошли мы подальше, я заявил сержанту: «Какая ж она ППЖ? Вон и медаль «За боевые заслуги» у неё на груди!» Нестеренко ухмыльнулся: «Серьёзно? «За половые услуги» медаль, так вернее! Но грудь хороша». Пошляк! Что с него взять?
В тот раз от нашей роты в поиск отправились десять разведчиков: группа захвата (четыре бойца) и две группы прикрытия (по три бойца в каждой). В траншее перед нейтралкой к нам присоединился «квартет» сапёров, одного из них я узнал. Он сопровождал нас, новичков в той учебной вылазке вокруг подбитого танка. Эта встреча показалась мне добрым знаком. Я решил держаться по возможности ближе к знакомому сапёру – взрослому мужику, от которого почти ощутимо веяло твёрдостью, основательностью.
В траншее перед нейтралкой мы провели несколько долгих часов. Уже давно зашло солнце, но его роль теперь пыталась исполнить сестрица-луна. Россыпи ярких звёзд нависали над нами, но эта небесная красота не радовала. В такую ночь немцам даже осветительные ракеты не потребуются; мы и так будем у них, как на ладони. Для вылазки хотелось погодку другую: пусть тучи закроют светила, пусть хлещет дождь, лишь бы мы фрицам меньше бросались в глаза.
Из-за изгиба траншеи до моих ушей долетали обрывки фраз. Наши командиры – сержант с лейтенантом вновь спорили, скорее всего полагая, что их никто из подчинённых не слышит. Причём в этот раз дело дошло до ругани. Вчерашний всё рвался начать выполнять задание. Нестеренко резонно шёл в отказ, ссылаясь на то, что фрицы на нейтралке перестреляют всех нас при такой видимости. Лейтенант грозил за неисполнение приказа трибуналом, расстрелом. Сержант в ответ поведал байку о командире, который не жалел жизней своих бойцов; его убили во время атаки, да только пули почему-то командиру тому в спину попали. Дальше послышалась нецензурная брань, какие-то неясные звуки. Мне представилось, что сержант с лейтенантом опять сцепились.
В споре этом мысленно я поддерживал, конечно, сержанта. Ещё бы! Кому охота лезть на явную смерть под фашистские пули? Но то, как сержант (пусть и старший, и опытный) может перечить вот так офицеру – этого я принять не мог. Потом всё стихло, и как ни прислушивался – больше я не мог различить ни звука. Время пошло очень медленно; я думал, с ума сойду от ожидания команды «Вперёд!». Но потом Нестеренко, кажется, всё-таки одержал верх в словесно-силовой баталии со Вчерашним, и всех нас отправили греться в блиндаж.

***

В тепле мои веки отяжелели. Я вырубился и, привалившись к бревенчатой, пахнувшей смолой стенке, продрых часа два или больше, пока не почувствовал настойчивые толчки. Какое-то время вспоминал – где я и зачем здесь нахожусь. Вскоре послышалась короткая команда. Не успев толком очухаться, вслед за остальными выбрался из укрытия. Ветер хлестнул каплями дождика по щекам, весь сон моментально улетучился. «Вот и дождались подходящей погоды. Темнота – друг разведчика. Чего же мы медлим?»
Сердце с каждой минутой ускоряло свой ритм. Страх, липкой субстанцией растекаясь по телу, сковывал руки и ноги. Это было тем более неожиданно, что в первые два выхода на нейтралку ничего подобного я не испытывал. Дурные мысли полезли: «Что если я начну буксовать на нейтралке, как тот "циркач" – сибирский охотник? Но то случилось на тренировке, а сейчас боевое задание. Я должен, обязан пересилить себя!» На выполнение приказа меня хорошо стимулировали два приходящих на память ёмких слова: трибунал, расстрел.
Это я потом уже понял: перелаз через бруствер лично мне даёт эффект положительный. Каким бы сильным ни был страх перед выходом в поиск, главное для меня – заставить себя вылезти из окопа. Оказываешься на нейтралке, а уж там начинается совсем другая песня. Включаются в дело дремавшие до поры инстинкты, запускается автопилот. Голова, напротив, выключается, испаряются мысли – испаряется страх. Ты просто делаешь то, что требуется.
В тот раз именно так и случилось. Мой страх остался в нашей траншее, а мы уползли вперёд. Дождь всё усиливался. С одной стороны это радовало, но с другой... Не пройдя ещё половину пути, мы вымокли до самой последней нитки и грязью пропитались насквозь. Я опасался, что наше оружие, укутанное со всей тщательностью накануне, постигла та же участь, что и нас.
Лейтенант перед выходом всё-таки назначил замом себе другого сержанта (возможно, это и сыграло роковую роль в той истории). А конфликтный, но более опытный Нестеренко стал старшим второй группы прикрытия (той, что прикрывала правый фланг группы захвата). В этой группе был и я (новичков старались в первые выходы в группу захвата не ставить).
Я полз, стуча зубами от холода и утопая по уши в грязи. Немцы периодически с присущей им пунктуальностью запускали над нами осветительные ракеты. Но в тех условиях ракеты могли кое-как осветить лишь сами себя, пользы от них немцам было с гулькин нос. Самая середина ночи, плотная облачность, дождь стеной – погода делала своё дело. Видимость – почти ноль. Всё что я мог разглядеть в мокрой мгле – подошвы сапог Нестеренко, шевелящиеся в паре метров от моего носа.
Сапёры виртуозно провели группу по лужам и грязи меж наших, а затем и чужих мин. Потом они аккуратно прорубили в трёх рядах немецкой колючки проход и остались ждать. Их четвёрка составила ещё одну – дополнительную, третью группу прикрытия. Проползая мимо того знакомого сапёра, сквозь шелест дождя, услышал его шепоток: «Эй, молодёжь, долго в гостях не задерживайтесь. Не заставляйте ждать. Мой радикулит сырость не любит». Шутник! «Ладно, вернёмся с подарочком, вы уж дождитесь», – попробовал отшутиться и я, хотя было не до веселья. Подумалось, что надо будет обязательно познакомиться и пообщаться с этим сапёром, когда вернёмся.
До неприятельских позиций нам оставалось меньше ста метров. И мы их удачно преодолели. В этом месте немецкая траншея пустовала. Значит, всё правильно рассчитали отцы-командиры. Обычно перед каждой операцией на войне (неважно – большой или малой) командованием составляется чёткий план. Ведь на серьёзное дело не идут наобум. А в плане всё расписано, как по нотам, от и до. В какой последовательности бойцы выходят – каждый на свою точку. Кто начинает, кто подхватывает, кто прикрывает – каждому в группе отводилась строгая роль. Наш план предусматривал даже место, где мы должны захватить «языка».
Экспромт в профессии разведчика, конечно, случается. Но это скорее от безысходности, когда сверху срочно требуют изловить «языка», и группе приходится импровизировать на свой страх и риск. Обычно же место операции долго и тщательно выбирается. Несколько дней и ночей ведётся наблюдение, чтобы выявить сильные и слабые стороны противника. Наблюдая, наши и выявили такое слабое место в немецкой обороне – участок траншеи, по недосмотру оставленный без охраны. Не зря поговорка есть о том, что со стороны – виднее.
Так вот. Всё у нас шло по плану. И впоследствии я не раз становился свидетелем того, как чётко срабатывает грамотно составленный план. Но в ту злополучную ночь всё вдруг пошло наперекосяк.
Когда подползли вплотную к вражьим позициям, дождь начал стихать. Мы приготовили оружие к бою. Две группы прикрытия заняли отведённые им позиции по флангам. А бойцы группы захвата, спустившись в немецкую траншею, стали продвигаться вдоль линии фронта, чтобы, добравшись до Т-образного перекрёстка, свернуть в траншею, уходящую к блиндажу, где, по нашим данным, обитали офицеры, включая местного командира роты. Вот этого командира либо его заместителя нам и наметило начальство в качестве цели.
По нашим наблюдениям у фрицев на Т-образном перекрёстке всегда дежурил часовой, которого надлежало убрать по-тихому. Для этого первым из разведчиков двигался по траншее Володя Бреккель. Крупный такой парняга, родом из Энгельса, что под Саратовом; немецкий был для него родным языком. Из-под капюшона его трофейной плащ-палатки тускло поблёскивала в ночи кокарда со свастикой. Спрятанная под вражеским одеянием рука нашего советского поволжского немца крепко сжимала рукоятку острой, как бритва, финки.
Но вот перекрёсток траншеи. А часового нет. Нашим бы разведчикам насторожиться: как так?! Часовой постоянно дежурил, а именно сейчас почему-то отсутствует. Но чутьё – дело наживное, а Вчерашний нажить его не успел. Лейтенант, наоборот, обрадовался, что немцы сплоховали. Думал, ему это так фартит. Об этих последних минутах мне потом Володька поведал. Бреккель – единственный из группы захвата, кто после той ночи остался в живых.
Фёдор Алексеевич закрыл глаза. Он снова стал растирать виски подушечками указательных пальцев. Видно было, как тяжело даются ему эти воспоминания. Ни внучка, ни даже журналист ветерана не подгоняли. Успокоив нервы, Штырёв продолжал:
– Немцы наших ждали. Прочухали, значит, что русские разведчики замышляют охоту на «языка», ну, и устроили нам засаду. Я так думаю, фрицы специально оголили этот участок траншеи, создали якобы слабое место. Мы и клюнули. Не успели наши товарищи подобраться к тому офицерскому блиндажу, как с двух сторон по ним полетели гранаты и пули. По обеим группам прикрытия фрицы тоже открыли огонь. Но хоть немцы и постарались, и нападение их из засады было неожиданным и эффектным, но всё же оценку «пять» за исполнение я бы им не поставил. С исполнением задуманного у них, слава Богу, не заладилось. Иначе бы ни один из нас оттуда не выбрался.
Мы пятились, огрызаясь автоматным огнём. Дождь прекратился, но видимость не улучшилась. Лишь в короткие мгновения очередного взрыва можно было хоть что-нибудь разглядеть. Те гротескные картинки, нарисованные осколками и огнём, до сих пор не дают мне покоя. Кричащие от боли, покалеченные сослуживцы. Раненые и падающие замертво.
Есть такой неписаный закон у разведчиков: никогда не бросать погибших и раненых, обязательно выносить к своим. Дело тут не только в высоких материях, хотя, конечно, и в них тоже. Сам погибай, а товарища... Но есть и более прозаический момент: вернувшись от немцев, разведчикам следовало отчитаться перед СМЕРШем. Все ли на месте? Кого-то убили... А, может, он перебежал к фрицам? Раненого оставили... А если он в плен попадёт? Вдруг пыток не выдержит – да и выдаст фашистам все наши военные тайны? Вернулись не все – это ЧП! А если вытащили раненого или труп – всё, у СМЕРШа претензий нет. Записка в штаб – да и делу конец.
Но в ту ночь нам было не до неписаных законов. И если раненых мы ещё кое-как за собой тащили, то на убитых попросту не хватило рук. Если бы мы в тот раз попытались вытащить и убитых – полегли бы там все под фашистским огнём. А огонь был плотный! До сапёров, прикрывавших наш отход, добрались мы лишь вшестером, при этом трое из нас были ранены тяжело, их приходилось тащить на себе. Тут, наконец, по немецким позициям вдарили миномётчики, и вопрос о возвращении за убитыми товарищами отпал окончательно.
Мы ускорили отход, стали выбираться к своим, пока всех нас не перемололо. Вокруг творилось что-то невообразимое: взрывы, грохот, крики, кровь. Всё перемешалось – дождь, слёзы, боль, грязь! Как в бреду, наблюдал я картину: подлетающая во всполохе пламени фигура того самого мужика – шутника-сапёра. Изрешечённый осколками, он упал бездыханным. Радикулит больше не беспокоил его.
Я отходил за сержантом, когда тот в суматохе напоролся на нашу противопехотную мину. Нестеренко оторвало стопу и, как обычно при этом случается, осколки посекли ему живот, ноги, промежность. Мы – я и Бреккель, который сам был задет осколком – подхватили сержанта, смогли вытащить его к своим. Медсестра пробовала осмотреть раскуроченную промежность Нестеренко. Но сержант, возможно, стыдясь, не давался: выкручивался из рук и, ругаясь, требовал пистолет. Он желал застрелиться, и я своим тогдашним умом его понимал: с такими ранениями молодому парню разве можно жить? Смерть смилостивилась над сержантом: вскоре он потерял сознание и испустил дух. Так закончилось то задание.
– Вот и не верь после этого в предчувствия, – пробормотала Лариса.
– Получается, прав был армянин, отказавшийся с вами идти, – вторил ей Шельдман.
– Да, Симонян оказался прав. Как говорится, предчувствия его не обманули. На следующее утро я написал рапорт с просьбой перевести меня из разведки. Знал, что такое возможно – насильно там не держали, как я уже говорил. С полчаса сидел за столом, склонившись над бумагой. Перед глазами плыли чернильные буквы моего рапорта. А в голове вставали вопросы. Кто отомстит за того шутника-сапёра, имя которого я так и не успел узнать? Кто спросит с фрицев за изувеченного и умершего в мучениях Нестеренко? За остальных ребят? Кто-то другой отомстит, не я? Руки сами порвали исписанную бумагу. И я остался в разведке.

Глава 3.

ЦЕЛЬ – ВЫСОТА 313

– Сразу оговорюсь, – продолжал свой рассказ ветеран, – тот провальный выход за «языком» оказался самым неудачным в моей практике за всю войну. Нет, потери у нас, конечно, случались и после. Но такого, чтобы из четырнадцати ушедших половина погибла, а из семерых вернувшихся четверо выбыли с тяжёлыми ранениями в госпиталя – подобного невезения в нашей разведроте больше не повторялось. Хотя знаю – у соседей, к примеру, бывало – вся группа гибла, не возвращался никто.
Так вот, после того провального выхода даже самые бесшабашные из нас начали верить в приметы. И никакие беседы на тему научного материализма с зачастившими к нам работниками политотдела переубедить нас не могли. Разведчики помнили предчувствие Симоняна (он рассказал потом, что ему мельница крутящаяся накануне приснилась).
Помнили и то, что по дороге на передовую нашей группе попалась тогда ППЖ. И вот с тех пор повелось: если группа разведчиков выходит в поиск, то по пути на передовую не должна нам попасться ни одна особа слабого пола. Неважно, кто там – санитарка, связистка, ППЖ – их всех заранее прятали и приказывали нос не высовывать, пока мы не пройдём. Смеётесь? А нам не до смеха было. Ведь наш случай не был первым, он лишь переполнил чашу, которую давно пили «старички» нашей роты. Ведь и до этого не раз уже попадали разведчики в жёсткие передряги после подобных встреч.
И как только нас ни стращали политруки! Трибуналом, расстрелом грозились – эффекта ноль. Все шли в отказ твёрдо, никто с места не двигался, если нам по дороге на задание попадалась хоть одна баба. Ну, а что комиссары с нами могли поделать? Могли отправить в штрафбат. Так штрафбата мы не боялись – считали, что там не опаснее, чем у нас. А чтоб неотёсаного новичка превратить в опытного бойца разведки – не абы какого, а такого, чтоб мог «языка» грамотно взять – сколько времени нужно?
Ну вот, с бабами ясно. Ещё мы пытались разгадывать сны. Мельница крутится, или мясо сырое снится, или богато накрытый стол – всё это плохо, к беде. А вот грязь, тараканы, мыши, или, к примеру, какашки приснятся – хорошо, значит; к удаче.
Хозяин дома, пожав плечами, как бы извиняясь за не слишком аппетитные подробности, ждал реакции внучки. Но Лариса лишь покачала головой, улыбаясь, бросила деду:
– Ты продолжай, продолжай. Подумаешь, какашки. Я от школьников не такое ещё каждый день слышу.
И журналист, и ветеран невольно заулыбались. Каждому вспомнилось что-то своё, озорное, на грани приличного, из собственной школьной поры. Затем Фёдор Алексеевич продолжил:
– Ох, уж эти суеверия! Помимо общеизвестных, многие выдумывали собственные приметы, индивидуальные, какой-нибудь ритуал. Я, например, уходя на задание, всегда оставлял свой носовой платок завязанным особым узлом под подушкой. Чтоб развязать его, мне обязательно требовалось вернуться из поиска живым и здоровым. И я возвращался.
О спасении души, о вечной жизни нам никто не рассказывал. А умереть в восемнадцать лет ради счастья будущих поколений, как агитировали нас замполиты, – перспектива, конечно, почётная, но не слишком заманчивая. Вот мы и пытались хоть с помощью мистики зацепиться за жизнь. Но если раньше в смерть свою я, как любой нормальный подросток, просто не верил, то теперь, повоевав чуток в разведроте, осознал – домой, скорее всего, не вернусь. Так почти все у нас полагали. Потери среди разведчиков всегда были слишком велики, поэтому о возвращении не мечтали и разговоров о том, чем займёмся после войны, мы никогда не вели. Вопрос был лишь в том, чтоб продержаться в живых ещё один день, а вернуться с войны мы не надея...
Колокольный звон оборвал ветерана на полуслове. Вначале колокол жахнул раз. Фёдор Алексеевич встрепенулся. Тут же тяжёлый железный перезвон  заполнил небеса над селом Быстрица. Звон проник в дом, он нарастал, ускоряя темп, становился всё более мелодичным.
– На службу зовут! А у меня и из головы вылетело, – хозяин дома резко поднялся, словно собрался пуститься за кем-то вдогонку, но так и застыл в раздумьях.
– Как же нам быть? – журналист принялся выкарабкиваться из-за стола, на лице его ясно обозначились две эмоции: растерянность и разочарование. – Жаль, скажем так, прерываться. Хотелось бы продолжить как-нибудь этот наш...
– Нет! – оборвал его ветеран. – Сядь на место, прерываться не станем. Придётся мне пропустить эту службу. Видит Бог: разговор наш в данный момент для меня важнее. Неизвестно, смогу ли я ещё когда-нибудь быть откровенным настолько, чтоб обо всём этом рассказывать...
Глянув на внучку, кусающую от волнения губы, Штырёв добавил:
– К тому же, я должен обоим вам ещё кое в чём признаться.
Шельдман с Ларисой снова переглянулись (они обменивались красноречивыми взглядами всё чаще), пожали плечами, как бы говоря: «Ты знаешь, о чём он? И я не в курсе».
Фёдор Алексеевич, садясь обратно за стол, продолжал:
– Но будем идти по порядку. Во-первых, закончим начатое. О войне. Итак, пришла зима, похолодало. Активность боевых действий на нашем участке фронта заметно снизилась. Накал войны спадал, словно стремясь вслед за опускавшимся столбиком термометра. Наша дивизия, сделав последний рывок в уходящем 1943-м году, начала капитально обустраиваться на достигнутом рубеже. Мы готовились зимовать, а зима нас прощупывала морозцем – с каждым днём всё ощутимее. Давно затвердели корочкой лужи, землица в окопах окаменела от холода, даже птицы теперь реже летали. Несмотря на похолодание, бойцы в большинстве радовались, наслаждаясь затишьем. Но к разведчикам радости эти отношения не имели. Напротив, у нас как раз началась основная работа. В ту зиму произошёл со мной, пожалуй, самый курьёзный случай за всю войну.
Журналист потянулся к блокноту. А ветеран улыбался, рассказывая:
– Готовясь к очередному выходу в поиск, расположились мы с вечера в домике на окраине деревушки. Печку топили жарко, сидели краснощёкие возле неё, будто пытаясь впрок запастись теплом перед выходом на задание. А погодка стояла чудная: метель метёт, за окном ветер воет, как стая волков. Стемнело. И только мы собрались выходить из тепла в пургу, как дверь скрипит, и заваливается к нам «в гости» немецкий капрал-артиллерист. Пьянёхонек. Не сразу даже дошло до него – к кому забрёл.
Что получилось? Шёл этот немец от собутыльников к себе на позицию; крепко, видать, они шнапса вмазали. Но в темноте да в метели и тверёзому заблудиться несложно. Сплошной линией траншей ни немцы, ни наши тогда обзавестись ещё не успели, лишь одиночных окопов нарыли. Поэтому и смог пьяный фриц насквозь пройти и своих, и наших бойцов переднего края. Так к нам на огонёк и забрёл. За всю войну мы так не смеялись – от нашего ржания чуть хата не развалилась. Ещё бы! Перед выходом на задание все в напряжении пребывали, а тут вдруг такой подарочек. И не нужно в пургу по немецким траншеям рыскать. Красота!
Зима та прошла у нас в общем спокойно. Но зимняя спячка закончилась, и с весны 44-го 62-й стрелковый корпус, в который входила наша дивизия, развернул активные действия в направлении Витебска. Это была прелюдия (мощненькая такая прелюдия) к большому, даже сверхбольшому летнему наступлению – знаменитой операции «Багратион», в ходе которой нашим войскам предстояло освободить всю Белоруссию и войти в польские земли. А в наступлении, как я уже говорил, наш комдив генерал Лубягин частенько использовал разведроту в качестве ударного отряда – что-то типа теперешнего спецназа. И вновь мы несли большие потери: убитые, раненые. Рота сжалась, у нас оставалось в строю уже лишь полсотни бойцов, а численный состав всё продолжал убывать.

***

Но вот дивизия упёрлась в основательно подготовленную немцами линию обороны, продвижение затормозилось. Обычно, когда нет наступления, разведроту отводят в неглубокий тыл, откуда разведчики выходят на поиски и для наблюдения за противником. Так было и в тот раз. Мы отошли, а пехота продолжала регулярно ходить в атаку. Штрафбат посылали в разведку боем, чтобы нащупать слабое место и засечь огневые точки противника. Все усилия, все жертвы особого результата не приносили. Слабых мест что-то не находилось, а расположение огневых точек фрицы постоянно меняли.
Ну, а к нам почти сразу пришло пополнение: и неопытная молодёжь, и обстреляные бойцы, вернувшиеся из госпиталей. Уголовников в нашей роте не водилось. Но к соседям-разведчикам, знаю, доставили новобранцев – бывших зэков, добровольно просившихся на фронт. Почти все они, человек двадцать, были воры. Бывшие воры. После войны их, добровольцев, прочие уголовники нарекут суками за то, что они надели погоны, пошли на сотрудничество с властями. Их будут резать те воры, что остались на зонах, отказавшись идти воевать.
– Сучья война! – журналист перебил, не смог удержаться. – Эта тема мне интересна! Да, простите, конечно, мы сейчас говорим о другом. Но когда-нибудь в будущем я бы с удовольствием, скажем так, обсудил с вами и эти события. Вы же наверняка владеете информацией.
– Владею кое-какой, –  ветеран почесал затылок задумчиво. – Что ж, когда-нибудь можно поговорить и про сучью войну на зонах. Но сейчас мы вернёмся к Великой Отечественной. Никто из уголовников, пошедших тогда за Родину воевать, такого поворота событий, конечно, не ждал. Не думали они, что придётся им в скором будущем биться насмерть со своими собратьями, отказавшимися надеть погоны. Ну, а нам было всё одно, кем был человек до войны. А о том, что станется после – тем более мы не задумывались. Главное – как человек показывал себя в деле здесь и сейчас. А показывали себя бывшие уголовники, слышал я, очень даже неплохо. Действовали они весьма смело, дерзко, даже нагло. Прокрасться тёмной ночью меж фашистских постов охраны – легко! Прирезать немецкого часового – запросто! Риск жил у них в крови. Но имелись и недостатки – трофеями бывшие уголовнички промышляли не в меру. Всё-таки масть воровская не смылась с них дочиста. Набивали украдкой карманы всем, чем ни поподя: часами, которые тогда очень ценились, зажигалками, ну, и прочими побрякушками. Впрочем, накопительством не занимались, тут же спускали всё на выпивку и доступных девок.
А у нас в разведроте особую касту среди вновь поступивших составили бывшие партизаны с освобождённых территорий. Они зачастую сами просились в разведку. Уж из кого и получались отличные разведчики и диверсанты – так из них! Что касается действий в тылу врага – многие бывшие партизаны по части опыта запросто могли дать фору мне, а я, между прочим, считался к тому времени уже разведчиком со стажем.
Последним пополнением нашей роты стала особая группа лейтенанта с интересной такой фамилией – Заровнядный. Группа Заровнядного – два отделения опытных диверсантов. Впрочем, прислали их к нам от соседей ненадолго. Группа их готовилась выполнить какое-то спецзадание. Какое именно – нам не сказывали. Ребята в группе той подобрались все серьёзные, молчаливые. Самым весёлым и компанейским из них был, пожалуй, сам их командир Женька Заровнядный (не Евгений, а именно Женька, так он всегда представлялся).
Женька очень легко нашёл общий язык со старожилами нашей роты. Шутил, анекдоты травил, мог и махорочкой, и ста граммами угостить. Но за всем этим показным балагурством чувствовался опытный фронтовик, лишнего он никогда не болтал. Пробыли ребятушки те в нашей роте с неделю. Готовились всё: карты изучали, на местности к позициям немцев приглядывались. А потом тёмной ночью ушли, не простившись, на своё спецзадание. Поговаривали, что отправили их в длительный рейд по немецким тылам.
Отстояв положенное в обороне, пополнив запасы оружием, боеприпасами и человеческим материалом, дивизия вновь готовилась наступать. Вообще, вся война для меня состояла из двух чередующихся фаз: оборона и наступление. Наступление и оборона – либо одно, либо другое. В наступлении дивизия расходовала силы и средства, это не могло продолжаться бесконечно, и, достигнув определённого рубежа, дивизия становилась в оборону и начинала готовиться к новому наступлению.
Слава Богу, за всю войну мне не довелось участвовать в больших отступлениях! Я не хлебнул из этой чаши; ведь после разгрома под Курском немец был совсем уж не тот, что в два первых военных года. Фрицы ещё пытались наносить контрудары на отдельных участках фронта. Иногда это были очень мощные контрудары, но не там, где сражались мы.
Информация о противнике требуется всегда, но особенно – накануне наступления. Разведка работала, можно сказать, в авральном режиме. Однако результаты не впечатляли. В поиск ходили каждую ночь, несколько бойцов погибло, а добыли лишь единственного «языка», рядового, пользы от которого – мизер. Нужно было что-то менять. Требовался нестандартный ход. Тогда-то и предложили мы командиру роты провести захват «языка» прямо средь бела дня.
– Днём?! – воскликнула Лариса, глаза её округлились от удивления. – Разве такое возможно?
– Ты думаешь, невозможно? И немцы думали так же! – Штырёв был очень доволен эффектом, произведённым на внучку. – Правда, идею нашу ротный поначалу встретил в штыки: «У вас, ребятушки, от хронического недосыпа мозги совсем набекрень?» Но, выслушав аргументы, покумекав неспешно, капитан Смолин понял, в чём преимущества нашего плана. Действительно, немцы привыкли к тому, что наша разведка промышляет у них каждую ночь. Ночью они усиливали бдительность, удваивали-утраивали посты, ждали нас! Но кто ждёт небольшую группу разведчиков в собственной траншее, к примеру, сразу же после сытного обеда? Шанс был. Стоило пробовать.
Как только дерзкий план был окончательно разработан и утверждён, наша группа двинулась в поиск. Нейтралку пересекали (переползали) мы всё-таки ночью. Ползли, огибая тела наших погибших бойцов – штрафбатовцев, которых посылали в атаку на этом участке через день, да каждый день. Трупы вздулись, растянув простреленные гимнастёрки. Над нейтральной полосой витал тошнотворно-сладкий запах тлена.
Я видел, что некоторым из погибших бойцов досталось по десятку, даже по несколько десятков пуль. Ведь у фрицев имелся мерзкий обычай – пристреливать оружие, используя в качестве мишеней трупы наших бойцов. Я представлял себе, как какой-нибудь фельдфебель Ганс Мюллер, кривя тонкие губы, давит на спуск. И получает извращённое удовольствие, когда пули его винтовки крошат череп давно погибшего красноармейца. Убить противника во второй, в третий раз! Изрешетить его тело: разворотить мясо, раздробить кости, превратить труп в месиво. Я считал тогда, что фашистам это по вкусу. А, может, так оно и было.
И вот мы ползём. Взлетает осветительная ракета, и мы замираем среди трупов наших солдат, став органичной частью этого мёртвенно-ночного пейзажа. Рядом со мной тело молодого парнишки: то есть, то, что от него осталось. Каким он был, этот паренёк, когда жил? Теперь уж не скажешь, ведь смерть очень быстро меняет облик. Иногда через пару часов сложно узнать погибшего товарища, а уж если минует несколько дней...
В холодном свете ракеты разглядывал я лицо паренька. И это было жуткое зрелище. Внутри у меня всё сжалось. Э-эх, наверное, не стоило об этом разговор заводить. Не хочу, чтобы весь мой рассказ воспринимался как... Как это с недавних пор называют? Чернуха, вроде?
– Ну да, есть такой актуальный термин, – сдёрнув с носа очки, газетчик в который раз принялся их протирать.
– Чернуха, точнее не скажешь, – голос ветерана чуть дрогнул. – Выклеванные стервятниками глаза, раскуроченный пулями лоб, выеденный грызунами мозг. А ещё разодранный осколками живот с рваными кишками, выползшими из него. И личинки мух – белые опарыши, копошащиеся в вонючей слизи. Чернуха...
Фёдор Алексеевич, смотревший до этого куда-то вдаль (хотя в трёх метрах перед ним находилась покрытая полосатыми обоями стена), заглянул поочерёдно в глаза гостя, внучки и отчётливо вымолвил:
– В самом деле, война только издали может казаться красивой, но никогда не бывает красивой вблизи! – Взгляд ветерана вновь устремился сквозь стену, он продолжал. – И если от этой жуткой картины – месива, бывшего несколько дней назад человеком, – можно было отгородиться, отвернувшись или прикрыв глаза, то от приторного тягучего запаха разложения спрятаться было некуда. Этот кошмарный запах проникал во все поры, забирался тебе в нутро, вызывая рвотный рефлекс. Особенно страдали от тленного запаха новобранцы. Ну, я-то к тому времени уже малость пообвыкся. Человек, знаете ли, не животное – ко всему привыкает.
Потом всё стихло, и под прикрытием темноты мы прокрались через нейтралку и через опустевшую переднюю траншею фрицев. Затаились в неглубоком немецком тылу, в заранее примеченной еловой лощинке, расположившейся на пригорке в километре от передовой. Отсюда до батальонного штаба фашистов было рукой подать. Штабной блиндаж хорошо просматривался. Выставив часовых, хорошенько закидав себя ветками, мы вырубились. Для предстоящего дела требовалось набраться сил, и мы спали по очереди.
Так пролежали мы до полудня. Наблюдали за фрицами. В восемь утра они сняли ночное усиление, остались обычные посты. После обеда пригрело солнышко. Разморённые немецкие часовые, к тому же проведшие часть предыдущей ночи в дозорах, начали клевать носом. Тут мы и взялись за дело. Подкравшись на минимально возможное расстояние, закидали фрицев гранатами. И тут же ворвались в их логово, где лихорадочно хватавшиеся за оружие немецкие офицеры пали под нашими пулями. Все кроме одного. Среди прочих второпях застрелили мы командира немецкого батальона, которого намечали на роль «языка», слишком уж резко выхватывал он свой «Вальтер» из кобуры.
Вместо командира мы сцапали его заместителя, что в той ситуации так же было замечательным результатом, и сразу пошли на отход. Помимо двух групп прикрытия нас поддерживала артиллерия. Пулемётный и миномётный шквал обрушился на позиции немцев, располагавшиеся рядом со штабом. Наши так хорошо придавили огнём фрицев, что те не могли поднять голов. Большинство из них, думаю, и поняли, что атакован был штаб батальона, лишь после того, как мы занырнули в нашу траншею. В тот раз сработали чётко, без жертв. Одна из самых удачных операций, в которых участвовал.
А ещё той весной у меня родилась дочь, вот её мама, – уточнил ветеран, кивнув на внучку, хотя журналисту и так это было понятно. – Каждая весточка из дома для солдата маленький праздник, а тут такая новость! Я стал осторожнее, зная, что в Кирове ждут меня дочь и жена... ну, почти жена. Появилась тайная надежда: а вдруг меня не убьют? Но как обмануть смерть – этого я не знал.

***

Решив, что по части лирики получается перебор, ветеран вернул свой рассказ к главной теме:
– В воздухе уже пахло летом, пахло большим наступлением. Вскоре мы вновь шли вперёд! Разведрота, как обычно, двигалась со вторым эшелоном. Мы держались неподалёку от штаба дивизии, готовые в случае чего броситься на сложный участок. Передвигались на танках, и у каждого разведчика на броне было своё, пригретое местечко. До сих пор мне везло: пули, осколки летели мимо. Я надеялся, что и в начавшемся наступлении меня не покинет фронтовая удача.
Впереди, в паре-тройке километров от нас шли бои, мы слышали доносившиеся раскаты. А наши танки шли через поле, которое лишь вчера было нейтралкой. Штрафбатовцы, что наступали здесь утром цепями, так цепями и полегли. Много погибших. Сотни. Не раз казалось – вижу знакомое лицо. Может, земляк мёртвый лежит – не узнаешь. Останавливаться нельзя – наступление! Темп держи, двигай вперёд, не оглядывайся! Тяжело было всё это видеть, но, если честно, большие потери среди нашей пехоты не были нам в диковинку. Особенно неприятно, просто не по себе становилось, если гусеницы танка случайно задевали кого-то из наших убитых.
Затем мы въехали на бывшие позиции немцев. Убитых здесь было во много раз меньше, чем наших на поле. Единицы. И хоть имелась возможность мёртвых фрицев свободно объехать, но механик-водитель, видно, решил отыграться за наших. Он специально старался пройтись гусеницей тридцатьчетвёрки по очередному фашистскому трупу. Мне казалось, что даже сквозь рёв мотора из-под гусениц слышится хруст ломающихся костей. Когда железные катки уродовали тела убитых немцев, мы до ушей улыбались – что было, то было.
Дальнейший наш путь лежал через разрушенную деревушку. Ехали по центральной улице, и я не видел ни одного уцелевшего дома. Лишь обугленные трубы печей одиноко торчали, устремлённые к небесам, а вокруг них – пепелища. Обгоревшие головёшки – все, что осталось от хат. Из пепелищ этих, откуда-то из-под земли, наверное, из подполий выбирались на свет худые, перепачканные сажей пожарищ старухи. И дети.
Немного было их, уцелевших. Молча смотрели они вслед нашим танкам. Во взглядах – отрешённость и пустота. Казалось, они не понимали, кто мы – свои иль чужие. Не сознавали, что Красная Армия их освободила. А может, и понимали, но радоваться сил не осталось. Хотелось подбодрить, приобнять этих старух, чтоб увидеть хоть тень улыбки на прокопчённых, морщинистых лицах, увидеть мелькнувшую надежду в их потухших глазах, но... Останавливаться нельзя – наступление!
Мы двигались дальше, крепче сжимая оружие. Что чувствовал я тогда? Не скрою – чувство было одно. Я испытывал огромное желание – истреблять фрицев и как можно больше! Не забывайте, к тому времени каждый из нас не только потерял из-за немцев по несколько родственников и друзей. Наши потери не были чем-то абстрактным. Своими глазами видели мы последствия зверств фашистов на нашей земле: разрушенные сёла и города, убитых стариков, детей, женщин, виселицы, на которых болтались трупы мужчин и женщин с табличками Partisan.
Все мы желали мстить. Жажда мести – одно из сильнейших чувств, испытанных мной на войне. Я не ведал пощады к немцам. И если бы мне не требовалось по долгу службы брать в плен «языков», я убивал бы их всех подряд без разбора, сколько увижу. Как в тех стихах Константина Симонова сказано: сколько раз увидишь его, столько раз его и убей! Такие чувства владели мной и сослуживцами в 1944-м.
Вскоре танкистов услали без нас на задание. А всего через час разведрота получила приказ – срочно выдвинуться на правый фланг, где немцы предприняли контратаку. Руки у меня чесались: сейчас я доберусь до фашистских гадов! Но вышло не шибко гладко. Ругаясь на то, что остались без танков, мы поспешали пёхом – и вовремя подоспели. Но картина, представшая нам, не порадовала. Горстка красноармейцев из последних сил держала оборону. Почти все они (человек двадцать) были контужены, плохо соображали, находясь долгое время под миномётным огнём противника. Кругом валялись убитые, раненые, на которых не обращали внимания, просто перешагивали через них.
Немцы, недавно отброшенные, готовились к новой атаке, а пока наши позиции обрабатывались фашистскими миномётами. Уж чего-чего, а этого оружия у фрицев всегда имелось в избытке. Спастись от миномётного огня можно единственным способом – залечь в воронку или нырнуть в окоп, если таковой есть поблизости. И сидеть, не высовываясь, закрыв ладонями макушку. Сидеть, прикидывая: «Ну всё, следующая мина – точно в меня!»
В такие мгновения так и подмывает выскочить, убежать из опасного сектора. Но требуется терпеть. Выскакивать, бежать во время обстрела – верное ранение, а то и смерть. Один паренёк – пехотинец с раскосыми глазами, уроженец Средней Азии – не выдержал, побежал. Тут мины посыпались. Он заметался. Один раз увернулся, другой, ещё и ещё. А после мина прямо перед ним взорвалась. Голову, руки, грудь осколками не задело, а живот и что ниже – фарш, лучше не видеть!
Немцы меж тем перешли в атаку. Они напирали, как заведённые, и нам пришлось отбиваться, скрипя зубами. Я бил короткими очередями из ППШ. Справа от меня строчил по фрицам «Максим». Пулемётчики – два пожилых пехотинца – знали толк в своём деле. Мелькнула мысль: опасное у меня соседство. Ведь в пулемёт, поливающий смертельным огнём, немцы станут метить в первую очередь.
Левее меня наш старшина открыл ящик, полный трофейных немецких гранат-колотушек. Открутив колпачок на длинной ручке, он дёргал шнур и бросал боеприпас в сторону фрицев. Те залегли. Гранаты явно не долетали, а старшина всё швырял и швырял. Он бросил их уже с дюжину, тут я не выдержал: «Они же не долетают! Зря гранаты переводишь!» Старшина лишь на секунду остановился, окинул меня очумевшим взглядом, словно видел впервые, и прокричал: «Зря, говоришь? – Он зычно расхохотался, и мне показалось, что старшина близок к истерике. – Нет, братец, не зря! Пусть фашисты лежат и голову не высовывают!» Но голову они всё же высунули и вновь перешли в атаку.
Фёдор Алексеевич смолк, пытаясь точнее припомнить тот бой. Шельдман не мог промолчать:
– Ну, и денёк у вас выдался! За всю жизнь, скажем так, ничего подобного не было у меня, слава Богу.
– Как далеки мы сейчас от всего этого, – глубоко вздохнула Лариса. – Я слушаю – и будто кино про войну смотрю, но ведь это же не кино! Не могу представить, как всё это происходит на самом деле.
– Хорошо, что узнаёте о войне лишь по рассказам... Так вот, немцы пошли в атаку, и, как назло, неподалёку разорвалась мина. Осколок насмерть сразил пулемётчика. «Максим» молчит, фашисты наседают. Второй номер расчёта – небритый мужичок в перепачканной гимнастёрке сразу скис, растерялся. Недолго думая, я занял место его убитого товарища. Пулемёт ожил в моих руках. Зашевелился и пожилой мужичок, второй номер расчёта. Похоже, он не надеялся остаться сегодня в живых и, подавая мне ленты с патронами, беспрестанно шевелил губами. Молился, наверное. Я брякнул что-то типа: «Не дрейфь, папаша, прорвёмся», чтобы его подбодрить. Но слова мои мужичок пропустил мимо ушей. Впрочем, ленты он подавал исправно, а когда те стали заканчиваться, принялся собирать патроны из подсумков убитых бойцов и набивать ими пустые ленты. К нему вернулась уверенность, и действовал он теперь довольно чётко.
Кончались патроны, закончились гранаты у старшины. Я прикидывал: сколько ещё продержимся; конечно, если меня не убьют через секунду-другую? Но неожиданно, когда мы, красноармейцы, обороняющие этот участок, были уже на грани поражения, немцы стали вдруг отходить. Поначалу я не верил своим глазам. Неужели там наверху есть Некто, услышавший мольбу этого пожилого бойца? Этого невзрачного мужичка, продолжающего, беззвучно шевеля губами, снаряжать пулемётные ленты? Неужто?..
Фрицы отошли, побоявшись угодить в мышеловку. Ведь, как потом мы узнали, и справа, и слева наши батальоны продвинулись далеко вперёд. Дымился раскалённый «Максим». В ушах звенело, хотя кругом всё уже стихло. К удержанному рубежу подошла свежая рота пехоты. Разведчики собирались у опушки леса, чтобы вновь двинуться к штабу дивизии. Я приблизился к нашим. Мы, перепачканные, осматривались после боя, прикидывая – кого не хватает. Чуть поодаль стоял «Виллис», на котором разъезжал наш ротный. Шофёр отлучился, но сам капитан Смолин сидел, улыбаясь, на своём месте.
Шумная толпа разведчиков быстро росла. Мы возбуждённо переговаривались. Кто-то из сослуживцев, кажется, Сидорчук, хлопнул меня по плечу: «Ну, как оно? Жив?» Солнышко тёплое ярко светило, и уши мои различили вдруг пение птиц. Счастливо жмурясь, я отвечал: «Жив! Куда я денусь!» Но постепенно шумные возгласы поутихли. Мы молча стояли, пытаясь понять. Ротный сидел всё так же, не шелохнувшись и это было странно. Предчувствуя недоброе, мы направились к его «Виллису». Подойдя ближе, увидали шофёра, лежащего в траве подле двери машины. Он был мёртв: гимнастёрка – вся в запёкшейся крови. А у капитана Смолина на лице не улыбка, а мёртвый оскал. Осколок продырявил ему затылок. Спереди рану не видно, лишь вблизи различалась тонкая ниточка крови на шее.
Подъехали за нами полуторки. В одну из них мы погрузили тела убитых товарищей, хотелось их по-человечески схоронить. В то, что ротный уже мёртв, я никак не желал верить! Для многих из нас он был вместо бати. Каждый разведчик хотел с ротным, с ребятами проститься. Но нам, как обычно, не дали. «Сами без вас похороним, да не переживайте вы!» – окоротил наше рвение адъютант генерала Лубягина. И мы, сгрузив тела возле штаба, отправились выполнять очередную боевую задачу.
Это лишь в фильмах красиво солдат хоронят: могилы копают отдельные, над которыми потом, сняв пилотки, сослуживцы скорбят, речи толкают, клянутся за товарищей отомстить. В реальности всё выглядело не так романтично. В лучшем случае – братская могила. И митингов не устраивали.

***

Фёдор Алексеевич смолк. И внучка, и журналист не решались нарушить эту спонтанную минуту молчания. Чуть погодя, хозяин дома голосом твёрдым продолжил:
– Злые, очень злые ехали мы полевой дорогой на передовую. Злости добавило нам и известие, полученное у штаба: группа лейтенанта Заровнядного, уходившая от нас в рейд по немецким тылам, погибла в полном составе (все двадцать четыре бойца). Скорее всего, они попали в засаду. Их изуродованные тела обнаружили в лесу наступающие красноармейцы. С трудом удалось опознать разведчиков по особым приметам, известным лишь руководству. Ведь документы, медальоны, вообще всё, что могло дать хоть какую-то информацию врагу, брать на задание запрещалось.
Полуторка скакала на кочках. Вместе с ней подпрыгивали мы, уставившись в пол кузова. Тут кто-то из наших затарабанил по крыше кабины. Машина резко затормозила, разведчики повалились друг на дружку. А когда разогнулись, ругаясь, увидели: мимо нас в тыл двое солдат конвоируют пленных фрицев. В нестройной колонне было их (я сосчитал) четырнадцать немецких душ. «Стой! Стой! – в один голос заорали мы конвоирам. – А ну, в сторону! Давай, давай! Отойди, живо!»
Наши пальцы снимали оружие с предохранителей и передёргивали затворы. Мы, стоя в кузове, ощетиненные стволами, возвышались над безоружными немцами. А те молча замерли, почуяв, чем пахнет, потянули вверх руки. Не помогло. «Это за капитана Смолина!» Оба конвоира попятились в сторону. «И за всех ребят!» Выстрелы – автоматные, винтовочные, револьверные – разрезали тёплый воздух над полем. Прямо из кузова, окутанные пороховым дымом, мы поливали пулями немцев, корчившихся на земле. Трава примялась под ними, стала багровой.
Через пару минут, когда умолкло наше оружие и перестал стонать последний добитый фриц, мы услышали рёв танковых движков. В сторону передовой мчались наши тридцатьчетвёрки. Их было много, десятка два. Первый танк с цифрами «013» на башне, подрулив к нам, затормозил. Остальные, не останавливаясь, шли мимо. Лейтенант-танкист в чёрном шлеме, высунувшись из люка по пояс, бегло окинул кучу растерзанных тел в немецкой форме. Присвистнул. Затем танкист перевёл взгляд на нас.
Видок у нашей «шайки», наверное, был тот ещё: свирепые рожи, изодранная и прокопчённая форма, дымящиеся стволы в руках. И лейтенант прокричал: «Мужики, догоняйте! Нам такие головорезы там очень нужны!» Танк его укатил в сторону боёв, а мы всё стояли. Молчали. Первым очнулся Сидорчук, вдарил по крыше кабины: «Поехали!» Машина двинулась. По идее, после акта отмщения на душе должно полегчать, но у меня внутри словно камень повис. Я всё прикидывал: правы ли мы?
За столом воцарилось тягостное молчание. Лариса смотрела на дедушку, распахнув ресницы чуть шире обычного, подбородок её подрагивал. Похоже, таких историй о войне дед ей ещё не рассказывал. Шельдман, наоборот, сидел, уткнувшись в блокнот. Не было там ничего такого, что можно так усердно разглядывать. Но поднять голову он не мог. Штырёв продолжал:
– В тот день нам пришлось поучаствовать в ещё одном бою. Численность разведроты опять сократилась. Минус три человека. После этого меня больше не мучал вопрос, правильно ли мы поступили с пленными немцами. А следующим утром, проезжая места вчерашних боёв, снова видели мы тела наших убитых солдат, разбросанные там и тут; глазели на подбитые тридцатьчетвёрки. На одной из них, с раскуроченными гусеницами и отломленной пушкой, виднелись цифры «013».
Наступление продолжалось. Через несколько дней напряжённых боёв от стрелковых батальонов дивизии практически ничего не осталось. В бой отправляли теперь без разбора: писарей, ездовых, поваров – всех, кто мог держать винтовку в руках. Но даже после этих мер каждая рота состояла от силы из пары десятков активных штыков. А впереди маячила ещё одна цель, взять которую требовалось во что бы то ни стало. Эта цель – высота 313. Да-да, опять несчастливые эти цифры! Немцы вцепились в ту высоту мёртвой хваткой.
Высота представляла собой пологий холм, за которым начинались леса. С раннего утра и до позднего вечера обстреливали наши артиллеристы эту самую высоту, её утюжили бомбардировщики. Казалось, ничего живого там остаться не может. Но очередная атака захлёбывалась в крови под огнём немецких пулемётов. Командир дивизии выпросил в штабе армии на подмогу батарею гвардейских реактивных миномётов БМ-13. «Катюши», выпустив по неприступному холму весь боезапас, выделенный для этой цели, тут же подались восвояси. Не успело стихнуть эхо миномётных разрывов, как зазвучало громогласное «Ура-а-а!», бойцы дивизии бросились в атаку. Но результат был всё тот же – даже «Катюши» не помогли.
Стемнело. В расположение разведроты явился сам генерал Лубягин. Хмурый, осунувшийся, он поздоровался по-простому и заявил: «Мужики, кроме вас никого не осталось. Завтра ваша очередь штурмовать проклятую высоту. Вы знаете, куда я вас посылаю. Короче, пишите прощальные письма родным». Мы молчали, всё было ясно без слов. Затем старший лейтенант Вася Телих, назначенный ротным вместо погибшего капитана Смолина, нарушил тишину: «Товарищ генерал, на кой хрен нам эта высота? Обойти её, фрицев блокировать, самим двигать дальше!»
В другое время слова командира разведчиков, обращённые к генералу, да ещё произнесённые таким тоном, являлись бы вопиющей наглостью. Но не в той ситуации! Старлей, как и каждый из нас, стоял уже одной ногой в могиле, а смертнику всегда позволено чуточку больше обычного. Поэтому комдив всё так же просто ответил: «Приказ сверху. Взять. И точка. За невыполнение – сами знаете, что». Мы знали! Как не знать? Трибунал, расстрел.
Умирать не хотелось. Генерал ушёл, а мы стали думать. Ну, и надумали. Идти в атаку завтра днём – верная смерть. Но мы же разведчики! Ночь – наша союзница. Если и есть шанс взять высоту, то лишь прямо сейчас! Тут же отправили делегацию в штаб. Комдив дал добро, и через два часа после полуночи мы выдвинулись.
Мы умели действовать незаметно. Самые опытные разведчики-старики малыми группами прокрались к позициям немцев, аккуратно вырезали часовых. Затем подтянулись и остальные. Когда фрицы очнулись – поздно уже было метаться. Мы беспощадно расстреливали их, не сумевших спросонья организовать отпор. Вот что значит внезапность! Много дней державшие неприступную оборону солдаты вермахта разбегались теперь во все стороны без портков, а кто не успевал драпануть – получал свою порцию свинца.
Высота 313 стала нашей уже к трём часам ночи. Но праздновать успех нам не дали. Вскоре из леса, что начинался сразу за высотой, фрицы пошли в контратаку. Мы бились в кромешной тьме. Всё смешалось: свои, чужие... Дошло и до рукопашной. Знаменитых заточенных остро сапёрных лопаток разведчики никогда не носили – мы ж не пехота. Но имелось другое: ножи. Уж что-что, а нож у каждого разведчика был ого-го! В той рукопашной я свою финку использовал по прямому назначению так, что вся моя гимнастёрка пропиталась, отяжелела от немецкой крови.
Мы отбросили фрицев. Но они не успокоились; видно, очень нужна была им эта проклятая высота. Из того самого леса принялись лупить по нам со всей своей немецкой дури. Мы отстреливались. Всем хорош ППШ, вот только разброс пламени, выходящего из ствола, у него слишком мощный, а ночью огонь заметен ещё сильнее. Фрицы принялись расстреливать каждый такой огонёк из миномётов и косторезов (так мы прозвали их пулемёты МГ-42). А поутру, подтянув резервы и обработав, как следует, многострадальную высоту из пушек, немцы пошли в атаку сразу же с трёх сторон! И тут моё фронтовое везение кончилось: получил я двойное ранение (сразу и в руку, и в голову).
Ветеран показал пальцем, куда его ранило. Место ранения на руке прикрывала рубаха, а на голове под короткими волосами виднелся давнишний широкий шрам.
– Не стоит показывать на себе, –  чуть запоздало промолвил Шельдман.
– Вера в приметы осталась в прошлом, – ответил ему Штырёв, улыбаясь. – Они не работают, проверено на собственной шкуре. Ведь так и не развязал я в тот раз узелок на платке, оставшемся под подушкой. Не помогло суеверие, ритуал не сработал. Вынести с высоты посреди боя меня не могли. Ребята перевязали сикось-накось – терпи! Я и терпел, и стрелял даже по наседавшим фрицам. Весь день отбивали мы их атаки. К вечеру я совсем ослаб, но и фрицы сбавили обороты. Тут меня и переправили в тыл. Вначале хотели оставить в нашем санбате, ведь имелся строгий негласный приказ комдива – раненых разведчиков, по возможности, из дивизии в тыловые госпитали не отправлять, латать на месте. Опытный разведчик всегда в дефиците, а после тылового госпиталя выздоровевшего солдата могли направить служить куда угодно. Но фельдшер нашего медсанбата лишь руки развёл: «Слишком тяжёлые ранения, нужно отсылать в тыл».
Я думал – ранило, не свезло. Но вскоре мне пришлось своё мнение на этот счёт изменить.

Глава 4.

ГОСПИТАЛЬ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Неожиданно резко Фёдор Алексеевич сменил тему, обратился к внучке:
– Лариса Михайловна, чем кормить собираетесь? Время-то к ужину. Нехорошо гостя морить голодом.
– Да я, скажем так, не голодный, – запротестовал Шельдман, но потом добавил не слишком уверенно. – Я же не объедаться сюда пришёл.
Но на его возражения внимания не обратили.
– Пельмени домашние со сметаной вас устроят? – отозвалась Лариса.
Хозяин, глянув на гостя, кивнул. Пока внучка ставила на огонь большую кастрюлю, продолжил рассказ:
– Госпиталь, в который попал, располагался хоть и в тылу, но не в самом глубоком. Лишь за пару недель до моего появления разместили его в чудом сохранившемся сельском клубе. Очень запомнилась мне тамошняя борьба с курением – она приняла масштаб невиданный по тем временам. Ведь курили тогда почти все и везде: в поездах, в кабинетах, даже в столовых. А тут, чтобы подымить, требовалось отойти в специально оборудованную курилку чуть не за сто метров. А как быть лежачим – тем, кто тяжело ранен? А никак! Терпи, не дёргайся, хоть уши в трубочку.
До того, как попасть в госпиталь, и я чуток баловался табачком. А что? Махорку всем подряд выдавали, почему не попробовать? В госпитале я курить сразу бросил, мне труда не составило. А вот тем, кто всю жизнь с папироской во рту – тем приходилось туго. Уж помучились они! Меры там были приняты драконовские: за курение в палате грозили трибуналом! Причиной к такой строгости послужил недавний пожар с жертвами.
Рассказывали, что пожар случился на прошлом месте где-то за месяц до моего ранения, и госпитальное здание тогда сгорело дотла – лишь головёшки дымились. Начальника госпиталя после пожара сменили. Был майор-еврейчик, хирург; рассказывали, неплохой специалист. – Ветеран озорно, по-мальчишески подмигнул Шельдману. – Не знаю, как там насчёт журналистов, но врачи из евреев, по-моему, всегда хорошие получаются.
Журналист открыл было рот, придумывая как-бы ответить, но не успел издать звук. Хозяин дома его упредил:
– Да шутка, шутка, не обижайся!
Шельдман улыбнулся вяло, прикрыл рот, так и не проронив ни слова. А Штырёв бросил вдогонку:
– Журналисты тоже ничего получаются. Но редко.
Лариса так и прыснула. Егор Наумович чуть ли не с гневом обернулся к внучке ветерана. Но увидев, как беззлобно, по-доброму та хохочет, и сам заразился, даже и рассмеялся сам над собой от души.
– А нового начальника госпиталя, – продолжал между тем Фёдор Алексеевич, – бойцы,  находящиеся на излечении, не шибко хвалили: на строгости и угрозы горазд, а по части медицины – не ахти.
– Я угадаю, почему не ахти, – воскликнул Шельдман, поднимая вверх указательный палец. – Он был, скажем так, не еврей!
Все трое дружно захохотали. Фёдор Алексеевич сквозь смех выговорил:
– Егор, ты не промах; один-один! – а потом, отсмеявшись, он вновь стал серьёзен, вернулся к рассказу:
– Всю эту историю про сгоревший госпиталь узнал я, идя уже на поправку. Но до поправки ещё нужно было дожить. А поначалу мне пришлось туго! Поначалу было мне совсем не до смеха.
В госпитале не хватало самых простых лекарств, даже бинтов. Их стирали и по несколько раз использовали, пока не порвутся. С обезболивающими – проблемы, а о наркозе и речи нет. Дренаж вставляли – стальным стержнем с намотанным на него бинтом насквозь протыкали рану. «Терпи, солдат, – генералом станешь!» Засохшую марлю отдирали с кровью. Боль страшная. Четырежды прошёл я данную процедуру, этот дренаж. И все четыре раза терял от боли сознание. Так-то! Но это чуть позже, а в первый день взялись медики за меня с раненой руки.
С рукой-то совсем скверная история приключилась. К моменту моего прибытия в госпиталь конечность распухла и почернела. Хирург только глянул и говорит: «Кто же тебя перевязывал? Вредители, не иначе! Придётся ампутировать». Я хриплю из последних сил: «Ни за что! Делайте, что хотите, а отрезать не дам!»  Ну, мне почистили там, перевязали. На успех не особо надеялись, гангрена – штука смертельно опасная. Но обошлось, повезло.
Кстати о везении и невезении. Ведь я же, когда ранили меня на высоте 313, считал, что не повезло мне, крупно не повезло! С одной стороны верно: на волоске от смерти висел, но ведь пронесло, а там и в госпиталь отправили. А из тех, кто на высоте остался – ни один не выжил. На следующий день все там полегли, а проклятый холм вновь перешёл в руки немцев. Так что спасли меня мои раны.
Больше скажу. Познакомился я в госпитале с молодым парнем, имеющим четыре ленточки за ранения. Среди обитателей госпиталя он выделялся, несмотря на то, что был рядовым пехотинцем. Мы все считали его везучим. И больные, и персонал относились к нему по-особому. Фамилия его стёрлась из памяти, только имя могу назвать – Олег. Воевал он с осени 42-го. Но из этих полутора с лишним лет он от силы лишь месяца четыре в общей сложности находился на переднем крае. Остальное – по медсанбатам.
«Полтора года! Вообще-то в пехоте долго так не живут, – откровенничал Олег. – Только благодаря ранениям и госпиталям я ещё жив». Первое ранение он «схватил» в Сталинграде: только успел переправиться через Волгу, как осколок снаряда в шею попал. Тут же отправили его обратно – и в госпиталь. А потом пошло: под Ростовом Олега прошило пулемётным огнём; под Курском его сослуживец наступил на немецкую мину, и Олег получил свою порцию свинца; ну, а здесь, в Белоруссии, его подстрелил фриц-снайпер.
И после каждого ранения, выздоровев, возвращался Олег в строй. И в атаки ходил, и немцев бил, и даже танк сумел подорвать. А из наград у него, кроме тех четырёх ленточек, ничего не имелось. Трижды представляли Олега к медалям, но наградные листы терялись в круговерти войны, особенно если учесть, что бойца из госпиталя после выписки каждый раз направляли служить в другую дивизию. Впрочем, с наградами вообще в то время дела обстояли туго. Возьмите меня, например. За самые успешные задания ни орденов, ни медалей я не получил. Зато за всякую ерунду пару раз наградили.
Ну, и про высоту 313 скажу. Ясное дело, вскоре холм этот снова стал нашим, теперь уж навечно, надеюсь... Произошло это всего через несколько дней после описанных мной событий. И немцы, как часто бывало ближе к концу войны, вновь оставили позиции без боя. Отошли ночью по-тихому, так как нависла над ними угроза окружения. И к чему, спрашивается, нужны были все лобовые атаки? Зачем гнали солдат ротами на убой, под немецкие пулемёты? Война всё списала, никто из генералов и маршалов не ответил за безмерные жертвы среди бойцов-красноармейцев; за жертвы, которых можно было избежать. А жертв было много.
– Наверное, и в госпитале выживал далеко не каждый, добравшийся до больничной койки? – спросил газетчик. – Высокая была смертность?
– Да. Сам посуди: множество тяжелораненых, и при этом дефицит самых ходовых лекарств, нехватка опытных докторов – всё это вело к высоченной смертности. Не зря по соседству с госпиталем устроили столярную мастерскую. Оттуда с утра и до вечера долетал до ушей ранбольных, лежавших в палатах, визг пилы и стук молотка. То выздоравливающие красноармейцы сколачивали из неотёсанных досок гробы для своих товарищей, которым суждено было лечь в здешнюю землю навечно.
Ежедневно без праздников и выходных хмурая лошадёнка тащила телегу, нагруженную солдатиками, умершими от ран. Колёса телеги скрипели жалобно и тоскливо. Маршрут был короткий: быстро растущее местное кладбище располагалось неподалёку. Могилы копали излеченные бойцы, из тех, что не шибко рвутся на фронт. Благодаря рытью могил и закапыванию мертвецов  – этому не самому приятному делу – они по начальственной протекции могли задержаться при госпитале на несколько дней, а иногда на неделю или две.
Первое время лежал я без движения, словно куль. Силы мои иссякли, как у коняки, таскавшего долго по бескрайнему полю неподъёмный плуг и держащегося на ногах лишь благодаря хлёстким ударам кнута. Но вот поле вспахано, исчез изверг-кнут, и тут же упал коняка: сил не осталось; не то, чтоб стоять – даже ухом шевельнуть не может. Вот таким примерно скопытнувшимся бессильным конякой я себя ощущал. Но даже будучи неподъёмно лежачим, включился я, сам не сознавая того, в устаканенный ритм госпитального круговорота. Операции, перевязки, уколы, а затем всё по новой, плюс мои постоянные провалы в забытьё – так вкратце можно описать это время.
В ту пору весь мир для меня сузился до размеров палаты, в которой лежал. А палата казалась огромной. Она и в самом деле была велика, её устроили в зрительном зале сельского клуба, превращённого в госпиталь. Зал был забит койками под завязку. На сцене хирург проводил операции. Не подумайте, видеть эти «концертные номера» со своих лежачих мест мы не могли: кулисы всегда были плотно задёрнуты. Но слышимость никто не отменял. Слышимость была превосходная, да ещё и какая-никакая акустика зала усиливала звук. Ох уж этот звук! Некоторые «артисты разговорного жанра», находясь под наркозом в виде ста граммов спирта, во время вспарывания хирургическим скальпелем, такие перлы выдавали со сцены, что нам, зрителям, точнее, слушателям, становилось не по себе!
Операции, уколы, дренажи... К счастью, раны заживали на мне, как на дворовой собаке. И силы удивительным образом восстанавливались – молодость, знаете ли... Через неделю, когда я пошёл на поправку и начал потихонечку выходить из палаты, госпиталь стал напоминать мне большой муравейник. В фойе разместился приёмный покой, хотя покоем там, конечно, не пахло, а пахло потом да гноем. И круглосуточно: стоны, вскрики, кровь, боль. Помимо нашей основной, самой большой палаты, где всегда размещалось под сотню ранбольных, в здании имелось несколько палат поменьше. Офицеры лежали в отдельных помещениях, заразные больные тоже были отделены.

***

Внучка ветерана, стоя у плиты, прикрыла глаза. Она пыталась представить картину госпитального быта, которую описывал дед. А тот продолжал:
– Койка моя вжалась в дальний угол. По левую руку через узкий проходик стояла заправленная кровать, сначала она пустовала – редкое дело, как потом оказалось. Моими соседями по палате первое время были лишь вши да клопы. И это соседство меня поразило. Вошь в условиях фронта – там, где грязь, антисанитария, отсутствие бани и прачечной на временных рубежах – это понятно. На переднем крае паразиты – дело обыденное. Но я никак не ожидал повстречать вшей – этих надоедливых мелких мучителей – в сей медицинской храмине. Ведь проходили же все мы при поступлении санобработку. Одежда, бельё – всё отпаривалось. Так откуда тут вши?
И вот открытие! Одно дело – окопная вошь: юркая, наглая, боевая. Госпитальные вши – наоборот: они отличались медлительностью, я бы даже сказал, вальяжностью. Я не заметил в них злости, присущей их собратьям, обитавшим на передовой. Видать, тыловая жизнь на вшей действовала расслабляюще; полусонные, двигались они еле-еле. Я давил этих гадов десятками, сотнями, но резервы их вшивого войска были воистину неисчерпаемы.
Хуже других приходилось загипсованным ранбольным. Вши, поселившиеся под гипсовыми «доспехами», мучали бледных «рыцарей», грызли их раны. А добраться до извергов, скрывавшихся под грязно-белыми «латами», возможности не имелось. Вши и клопы буквально изводили загипсованных, но имелась в их жизни напасть ещё худшая – черви. Бело-жёлтые полупрозрачные опарыши – жирные личинки мух. Расплодившись под гипсом, копошились они там клубками, питались не только гноем, но мясом, кусочками плоти, заживо поедая людей. Вот эти самые черви не давали покоя загипсованным ни днём, ни ночью, сводили людей с ума.
Пару дней я провёл в компании вшей и клопов, а потом появился сосед настоящий: на койку, что слева, положили молоденького, но уже пышноусого сержанта с отрезанными выше колен ногами. Сержант Анукидзе, кажется, так его называли, грузин. Он постоянно стонал, бредил. Изредка приходя в сознание, с сильным кавказским акцентом просил: «Ногы прикройтэ, мьёрзнут». И я послушно укрывал его несуществующие ноги. Сержант ушёл в мир иной дня через три, так и не узнав, не поняв, что ноги его отрезаны. Впрочем, для того, чтобы уйти на тот свет, ноги не требуются.
Тут же на освободившемся, ещё не остывшем месте, прописался новый сосед – балагур и балабол Стёпка Жевагин, бывший старшина, разжалованный в рядовые за пьянку. Пожилой (как мне тогда казалось) крепкий дядька. Было Жевагину чуть за сорок, а ранили его в спину и ещё чуть ниже спины. Да, случались на войне и такие ранения, и часто случались. И боец, получивший такие раны, совсем не обязательно трус, драпавший что есть мочи от фрицев. Хотя беззлобных прибауток, насмешек от товарищей такому вояке было, конечно, не избежать.
Но Жевагин насмешек не дожидался, он сам над собой шутил – и больше всего над своим ранением в попу. Ранение было лёгким, зажило скоро. И особо смачным развлечением для сержанта стало «засмущать» (как он выражался) какую-нибудь новенькую санитарочку, недавно работающую и ещё не утратившую стыдливости. Этот хохмач, пожаловавшись на боль в боевых ранах, пытался уговорить санитарку помазать их чем-нибудь, хоть мазью Вишневского, а после и погладить, помассировать. Увидев, как очередная девчушка, то краснея, то бледнея, всё же не решается отказать герою-фронтовику и начинает мять ему жопу, я, выругавшись, отворачивался к стене.
Но третий по счёту «сеанс массажа» закончился для весёлого солдата плачевно. Медсестра – крепко сбитая, жилистая, с бульдожьей челюстью, тётя Сима, которая случаем проходила мимо, увидав данную «процедуру», на секунду остолбенела. А затем, оценив ситуацию, отодвинула тихо санитарочку в сторону, да ка-а-ак врежет по жевагинским ягодицам! От вопля героя-фронтовика стёкла на окнах задребезжали. Больше Жевагин свой зад санитаркам не подставлял.
Ну, а в целом сосед мой оказался неплохим человеком, беззлобным. Развлечений в госпитале не предусмотрено, а своим неудержимым трёпом Жевагин здорово разряжал атмосферу. Сам он был миномётчиком. И по его рассказам выходило, что он не только взводами и ротами немцев валил, но и танки подбивал, и даже... «мессера» сбил из своего миномёта!
– Разве ж такое возможно?! – искренне удивилась Лариса. Она всё ещё стояла у плиты, помешивая пельмени, хотя те, похоже, уже сварились.
– В жевагинских байках было возможно! Он рассказывал о своих чудо-подвигах так убедительно, с такими достоверными подробностями, что многие деревенские парни из тех, что попроще, слушали, открыв рты. И каждый раз в самый кульминационный момент очередной своей байки Жевагин тихонько, так, чтобы доверчивый контингент не заметил, подмигивал мне или кому-то другому из слушателей – тех, что понимали: брешет. И этим заслуживал наши улыбки.
Новички, деревенские парни спрашивали: «А чем тебя наградили? Медалями? Сколько их у тебя?» На это Жевагин, вздохнув, отвечал: «Да нисколько! "Мессера" сбитого только напарник и видел, а его в том же бою убило. Да и вообще, знаете ли, кому награды поперёд всех достаются?» Переглянувшись, ребята начинали перечислять: «Ну, лётчикам, танкистам ещё...» Жевагин не давал досказать: «Это во вторую очередь. А в первую – штабным писарям да ППЖ».
Солдаты, те, что повзрослее, те, кого жизнь успела опытом умудрить, громко ворчали, показывая всем своим видом, что к антисоветским речам ушлого миномётчика они не причастны. Ведь уши политотдела торчали из каждой стены. Но, если положить руку на сердце, любой из «старичков» в глубине души признавал жевагинскую правоту. А спалился Жевагин элементарно – на куреве. Я же говорил вам уже о тех драконовских мерах, что были приняты в госпитале. Закурил, значит... засекли его...
Ветеран как-то странно посматривал на свою внучку, что-то взвешивал в голове, затем попросил её:
– Ларисочка, ты бы сходила за хлебом. Иначе нам, возможно, не хватит. А пельмени я сам из воды выловлю.
– Кажется, там ещё достаточно хлеба, – произнёс Шельдман, – да и я после шести стараюсь, скажем так, не злоупотреблять в плане калорий.
Но внучка поняла деда. Без лишних слов она поднялась. Перед выходом лишь спросила:
– Долго ли мне за хлебом ходить?
– Да минут десять, не дольше, – с улыбкой отвечал ветеран.
Лариса ушла, Фёдор Алексеевич, вычерпывая пельмени на расставленные рядом с плитой три тарелки, продолжил рассказ:
– Так вот, Егор, о том, как спалился Жевагин. Хорошо ещё, что миномётчик наш не додумался смолить в палате; тогда точно, в назидание остальным, его бы наказали по полной программе. А закурил он в сестринской, куда повадился наведываться по ночам, когда выпадало дежурство Анфисы Марковны.
Эта медсестра была самой красивой женщиной не только в нашем госпитале, но, пожалуй, на всём Втором Белорусском фронте! В меру высокая, чернявая, кареглазая, с правильными чертами лица. Анфиса красила очень ярко губы, были они цвета спелой клубники. Сейчас многие женщины красятся так, но тогда это выглядело довольно вызывающе. А фигура! Когда медсестра проплывала, покачивая бёдрами меж кроватей, даже самые немощные ранбольные головы поворачивали, провожая взглядом её корму. Там действительно было на что заглядеться!
Поговаривали, что Анфисе Марковне чуть за тридцать, но под венец она ещё не хаживала, детей покамест не родила. Возможно, и это обстоятельство сыграло роль в том, что фигура у неё действительно была изумительная. Молоденьким девушкам всё же чего-то не хватает, какой-то завершённости, что ли, спелости. У взрослых женщин – проблема другая. Взрослая женщина – она и поспела, и налилась, но к спелости обычно в комплекте идёт, сам знаешь, что: там жирок, сям складочка, здесь морщинка вылезла, тут кожа одрябла. Фигура Анфисы Марковны – спелая, зрелая, завершённая – была лишена и намёка на любой недостаток. А ещё этот её всегда накрахмаленный белоснежный халат (единственный такой во всём госпитале). Халат, туго облегавший Анфисины груди и стан, ещё сильнее подчёркивал все её прелести.
Разложив пельмени, Фёдор Алексеевич накрыл все три порции перевёрнутыми тарелками, а сверху ещё и большим полотенцем укутал, чтоб до возвращения внучки они не успели остыть.
– В госпитале Анфиса Марковна работала с недавних пор, появилась там чуть раньше меня. Подружиться ни с кем ещё не успела, а, может, и не стремилась особо. Но никогда не держалась она высокомерно, всегда улыбалась, была с каждым приветливой и общительной. Несмотря на это, вскоре выяснилось, что враги у Анфисы всё же имелись. Женская зависть – этими двумя словами сказано всё.
Так или иначе, но кто-то из медперсонала стуканул на Анфису Марковну, и об отношениях её со Стёпкой Жевагиным прознало начальство. Сами по себе отношения – дело, в общем-то, личное, но лишь до тех пор, пока они не мешают работе. Встречи же во время дежурств, на рабочем месте – это грубое нарушение всех инструкций. А случись что во время такой посиделки – станет больному плохо, или, к примеру, тот же пожар?
– Странно! – журналист задумчиво почесал затылок. – По вашим описаниям весьма видная женщина вырисовывается. И чего же она этакого нашла в обычном солдате?
– Вот и я долго не мог понять: чего же такая женщина, нет, всё-таки – Женщина, как Анфиса Марковна, нашла в миномётчике-раздолбае Стёпке Жевагине. Ведь полнились отдельные палаты офицерами – героями не мнимыми, настоящими. В наличии имелись: молоденькие, рвущиеся в бой лейтенанты; зрелые капитаны в ассортименте; пара бравых, умудрённых жизнью майоров; даже один подполковник – и вовсе не старый, с пустяшным ранением в ногу.
Среди офицеров, лежащих в госпитале, были и лётчики, и артиллеристы, и танкист-герой – командир взвода танков; правда, с обожжённой щекой, но зато представленный к Золотой Звезде. И пусть никто из них не сбивал «мессер» из миномёта и фрицев взводами да ротами не косил, но у любого из офицеров ума бы хватило при случае повесить на женские ушки лапшу не хуже Жевагина. Так чего же Анфиса нашла в миномётчике?
Всё для меня стало ясно в бане. Каждую среду перед обедом ходячих раненых водили мыться, а после меняли бельё. Так вот, только увидав в раздевалке голого Жевагина, точнее его агрегат, свисающий до колен, я всё и понял. На чудо природы, размером с предплечье здорового мужика, собрались поглазеть любопытные ранбольные. Обычно в нормальной мужской среде не принято пялиться на чужое хозяйство, но то ли среда была ненормальная, то ли случай тот был необычный... Подле Жевагина скопилась кучка народу. Одни, поглазев, отходили, другие подходили. Мне это действо напомнило осмотр экспонатов в музее Революции у нас в Кирове, где на экскурсии, будучи ещё пионером, мне довелось побывать.
Да, Егор, подошёл к «экспонату» среди прочих и я. Глянул – и на секунду остолбенел. Какой-то солдатик, высунувшись из-за моего плеча, заворожённо шепнул: «Вот это дуби-и-ина!» Другой, присвистнув, пробормотал: «Какая же баба такое выдержит?» Из толпы хохотнули: «Знамо, какая!» Один из бойцов попытался сострить: «Слушай, Жевагин, а как ты передвигаешься? Не шибко тебе мешает этот миномёт в штанах?» Жевагин ничуть не смутился: «Наоборот, помогает. Можно на него опереться, коли устанешь!» Он, похоже, привык к подобному вниманию.
Утолив любопытство, мужики с шутками-прибаутками направились мыться. Я мылил своего воробья, ставшего сразу каким-то махоньким, жалким. Скорее не воробей, а воробушек! Наверное, каждый из нас, находящихся в бане, испытывал нечто подобное в тот раз, мысленно сравнивая свой болт с Жевагинским отбойным молотком. После этой помывки и у Жевагина появились враги-завистники. Мужская зависть – она хоть с женской и не сравнится, но всё же, всё же...
В общем, стуканули. Спалился наш миномётчик; ну, и Анфиса Марковна с ним заодно. Нагрянув с проверкой после полуночи, начальство застукало голубков. В «высокой комиссии» их было трое: начальник госпиталя, замполит, старшая медсестра. Вломившись в сестринскую, они обнаружили там Жевагина. Завёрнутый в простыню, словно древний римлянин в тогу, боец неуклюжими взмахами одной руки (другой он удерживал простыню) пытался выгнать в форточку папиросный дымок. «Вы задержаны!», – грозно изрёк замполит. «Сдаюсь!», – ответил Жевагин и, ухмыльнувшись, поднял обе руки.
Даже в той ситуации Жевагин не смог отказать себе в удовольствии похохмить, в этом и был весь его характер. Отпущенная простыня медленно спала. Далее последовала немая сцена. Начальник госпиталя, впервые во всей красе увидевший данного пациента, вынужден был протереть очки. А у старшей медсестры, которая на зрение не жаловалась, челюсть так и отвисла. Первым оценил осложнившуюся обстановку замполит. Осипшим голосом, изменил он своё первоначальное распоряжение. «Не задержаны, а арестованы, – и, принюхавшись к махорочным ароматам, добавил, – за создание пожароопасной обстановки с угрозой жизни медперсоналу и ранбольным!»
Пять минут на сборы – и, не дав попрощаться, замполит увёл миномётчика из палаты. Больше Жевагина я не встречал. Анфисе Марковне влепили выговор за нарушение внутреннего распорядка (поскольку за ****ство выговоры не объявлялись). Её, говорят, хорошенько пропесочили на собрании служащих госпиталя. Вскоре она перевелась на другое место, чтобы не слышать перешёптываний за спиной.
Через день на освободившейся койке слева поселился весьма необычный человек. Едва ли встречал я в своей жизни более загадочную личность. Вот на нём, на его истории стоит остановиться подробнее, –  хозяин дома, вернувшись к окну, выглянул за занавеску. – Давай, чуток подождём; вон, Лариса из магазина идёт, ей тоже интересно будет послушать.

***

До ушей Шельдмана долетел из прихожей голос внучки Фёдора Алексеевича. С её появлением в доме воздух наполнился густым хлебным духом. «Значит, машину-хлебовозку всё-таки починили», – отметил про себя журналист. Лариса уселась вновь на законное место. Шельдман предложил свою помощь, и ему доверили резать хлеб. Ветеран, расставляя дымящиеся тарелки предложил:
– То, о чём я хочу рассказать вам... слишком уж необычно. Давайте-ка, мы сначала поужинаем, а уж после...
Лариса с Егором, естественно, согласились. Ведь предложения хозяина дома имели лишь вид предложений; на самом же деле они обсуждений не предусматривали. Поглощая замечательно вкусные пельмешки (не забывая макать их в сметану), говорили о разном. Журналист рассказал пару занимательных эпизодов из практики, случившихся с ним в поездках по области. О политике, как ни странно, не было сказано ни единого слова, хотя в горбачёвские времена обычно все застольные разговоры с политики начинались и политикой же заканчивались: перестройка, демократия, гласность. Когда разлили по кружкам чай, а на столе появилась большая салатница, наполненная до краёв конфетами и разномастными печенюшками, Фёдор Алексеевич прокашлялся и взял слово:
– Поначалу считал я то, о чём собираюсь сейчас вам поведать, стопроцентным бредом. Потом, когда понял, что это не так, стал искать услышанному рациональные объяснения. Но сколько я ни кумекал над этой историей, так и не смог прийти к чему-то правдоподобному. – Фёдор Алексеевич внимательно посмотрел в глаза гостя. – Егор, подобные загадки – это как раз твой профиль. Может, напишешь статью. Может, какое-никакое расследование журналистское проведёшь. Не ты, так другие – без разницы. А ты хотя бы поведаешь людям об этом случае. Уж не знаю, станет ли история эта сенсацией всесоюзного масштаба. Может, да… может, нет...
– Я, скажем так, весь внимание, – журналист прихлебнул из кружки и, открыв чистую страничку блокнота, навострил уши.
– Так вот, значит, на освободившуюся из-под Стёпки Жевагина койку поселили необычного человека. Звали его Алексей, фамилию не запомнил, да никто при мне, кажется, по фамилии его ни разу и не назвал. Было ему лет под тридцать, по документам числился Алексей рядовым. И поначалу казался он мне солдатом самым простым. Но не всё так просто с ним было, это вскоре выяснилось. А тогда первым делом прознал я, что мы – земляки. Родом мой новый сосед был из Кировской области – то ли с Нолинска, то ли из-под Кырчан, в общем, откуда-то с той стороны. Младший брат его к тому времени уже погиб на войне. Вот и вся информация, которую сумел я вытянуть из Алексея. О персоне своей новый сосед рассказывал крайне мало. А мне же скучно лежать, особенно трёпа жевагинского, к которому привыкнуть успел, не хватало. Вот и рассказывал я о себе да соседа нового пытался расспрашивать. Из земляка-молчуна каждое слово мне, словно клещами, тянуть приходилось.
Но однажды сосед рот свой всё-таки открыл. Произошло это жаркой июльской ночью. Отметив по-тихому после отбоя день рождения одного госпитального старожила, лежали мы пьяные, «продезинфецированные» медицинским спиртом, под липкими серыми простынями. От одуряющей духоты и богатырского храпа с соседних коек никак не могли заснуть. Тогда Алексей предложил подышать, выйти на свежий воздух (сам он, раненый в ногу, передвигался с большим трудом, и мне частенько приходилось прогуливаться с ним в обнимку по коридору, провожая его то в процедурную, то в сортир). Вот и в тот раз я исполнил роль костыля. Усадил на крыльцо соседа, сам примостился рядом. Подмигнув, Алексей выудил из широкого кармана застиранной больничной светло-бордовой пижамы маленький булькающий плоский флакончик. Ещё спиртяга! Недолго думая, приговорили мы и её. На свежем воздухе жгучая жидкость зашла в охотку (я к тому времени уже пообвыкся – ежедневными наркомовскими стограммовками горло натренировал). Тут-то и поведал мне чуть заплетающимся языком Алексей эту свою историю.
Да, ещё чуток отвлекусь, чтоб вы яснее всё поняли. Дело в том, что, как я уже, кажется, поминал, как раз в это время, летом 1944-го, наши войска проводили большую стратегическую операцию «Багратион». Белоруссию освобождали, вот-вот должны были отвоевать Брест. Вам сейчас может казаться странным, но мы тогда практически ничего не ведали о Брестской крепости, о её героической обороне в самом начале войны. Ведь обрывочные сведения о том подвиге были получены лишь в 1942 году, когда в руки нашего командования попали документы, захваченные в штабе разбитой 45-й пехотной дивизии вермахта. Это та самая дивизия, что в начале войны штурмовала крепость. Фрицы сходу должны были взять Брест и сразу продолжать наступление. Но защитники крепости нарушили планы фашистов.
Выдержки из захваченных немецких документов, в которых говорилось о длительном героическом сопротивлении, оказанном гарнизоном крепости, напечатали в «Красной Звезде», по радио всесоюзному кое-что рассказали. Но весть о подвиге Брестского гарнизона затерялась в нескончаемом потоке похожих известий, ежедневно заполнявших страницы советских газет и эфиры радиостанций. Многие подобные сообщения следовало отнести к разряду чистой воды пропаганды: «Наши войска героически наступают, немцы бегут и сдаются. Рядовой Н. бутылками с зажигательной смесью сжёг три немецких танка, четвёртый ретировался с поля боя. Взвод лейтенанта М. уничтожил гранатами две батареи противника» – и т.д. и т.п. Вот поэтому на сообщения о героическом сопротивлении захватчикам, оказанном защитниками крепости в начале войны, мало кто обратил внимание. Реальный масштаб подвига тогда никто не представлял, его ещё предстояло узнать и осмыслить. В общем, к тому времени, когда судьба свела меня с Алексеем, о событиях, происходивших в Брестской крепости в первые недели войны, толком никто не знал. Кроме Алексея!
В ту ночь алкоголь развязал язык моему соседу, и он поведал мне об этих событиях, да с такими подробностями, что стало не по себе. Поведал о предателях и героях, о немцах, жгущих защитников крепости пламенем из огнемётов, об отражении бесконечных атак, о бомбёжках, обстрелах. Поведал о том, как фрицы пытались прорваться в цитадель, прикрываясь живым щитом из мирных жителей – детьми, стариками. Поведал о голоде, о жажде, сводящей с ума; о том, как ждали защитники помощь, как верили – подмога вот-вот придёт. И о том, как таяли эти надежды, поведал. Долго рассказывал, до утра. Видать, устал всё это в себе держать, а тут спирт язык развязал – его и прорвало.
Поразили меня в рассказе Алексея некоторые детали. Например, он утверждал, что перед самой войной успел окончить ускоренные шестимесячные офицерские курсы и в звании младшего лейтенанта принять под командование пехотный взвод. Но это ещё ладно, это ещё объяснимо: из лейтенантов в рядовые за провинность любого могли разжаловать, даже за какую-нибудь ерунду. Главное было в другом. Мой сосед, несмотря на воздействие алкоголя, чётко и уверенно утверждал, что начало войны встретил он в Брестской крепости.
Во всех подробностях он рассказал об её обороне. К примеру, о том, как озлившись на несдающихся красноармейцев, немцы пустили в ход отравляющий газ, а затем скинули с самолёта какую-то сверхмощную бомбу. Вначале защитники увидели очень большой самолёт с подвешенным к брюху огромным зарядом. Несколько наших бойцов открыли огонь из винтовок, из пулемёта, да где там! Фашистские лётчики сделали круг, хорошенько прицелились, и заряд полетел вниз. Взрыв этой бомбы был подобен землетрясению. Из вздрогнувших толстых стен аж повыпадывали кирпичи. А люди в цитадели на какое-то время оглохли.
И сразу после взрыва этой сверхбомбы начали происходить в крепости странные вещи: в подвалах и казематах периодически стал появляться чёрный туман (наши бойцы считали, что это фрицы пускают в ход неизвестные нам отравляющие вещества). Затем радист стал перехватывать дурацкие сообщения – и наши, и немецкие. По перехваченным радиосообщениям выходило, что линия фронта проходит уже где-то под Сталинградом. Но ведь это же просто физически невозможно – за неделю-другую продвинуться фрицам от Буга до Волги! Явная деза, решили наши. Фрицы ведут подлую радиоигру, пробуя таким образом сбить защитников крепости с толку.
Но самым странным в его рассказе было вот что. Я поинтересовался: «Как же тебе удалось из осаждённой крепости выбраться, прорваться сквозь окружение, как сумел ты добраться до наших?» И что бы вы думали, Алексей мне ответил? А вот что! Якобы в августе 1942 года он просто очнулся в госпитале под Сталинградом. В его памяти зиял громадный провал. Алексей помнил лишь бои в осаждённой крепости в июне 1941-го. А как оказался в госпитале под Сталинградом – не помнил. Впоследствии Алексей высчитал, что провал в памяти составляет 428 суток и ещё 2 часа 28 минут, эти точные цифры ему очень потом пригодились.
Ну, а дальше рассказ Алексея перешёл всякие границы разумного. По пьяни я слушал его с интересом, но, даже будучи «под мухой», сразу скумекал: либо врёт парень напропалую, либо (если сам в свои выдумки верит) спятил. А к утру, когда мой сосед заканчивал свои россказни, моя уверенность, что ничего подобного в реальности ни за что, никогда не могло случиться, достигала ста процентов!
И всё же я передам вам то, что услышал от соседа по госпитальной палате, а верить этому или нет – решайте сами. Лично я, как уже говорил, не поверил сразу и решительно. Но с годами, размышляя снова и снова, получая всё новую информацию о событиях той войны, прихожу к выводу: в рассказе его всё-таки что-то есть. Иначе как объяснить то, что в ту самую ночь Алексей поведал мне многие подробности обороны крепости, о которых, кроме самих участников, знать не мог никто. Некоторые из этих подробностей стали известны широкой общественности лишь спустя долгие годы после войны. А он знал их! Спрашивается, откуда? Так что тебя, Егор, как журналиста, история заинтересует. Пулитцеровскую премию за материал этот вряд ли дадут, но на сенсацию история, кажется, всё-таки тянет!

Глава 5.

ПРИГОВОР ПИГИДАНОВУ

Опустевшие кружки были убраны, скатерть протёрта. Егор Наумович и Лариса замерли в ожидании, но...
– Но прежде, чем передать вам ту невероятную историю, что поведал мне сосед по госпитальной палате, давайте всё же доведём до конца начатое – этот милый наш вечер военных воспоминаний. Надеюсь, никто не против? – хозяин дома обвёл глазами слушателей, будто и в самом деле проверяя, нет ли среди них возражающих, но внучка и журналист прекрасно усвоили уже правила этого дома. – Что же, раз все согласны, сначала закончу свою историю, иначе слишком уж мы отвлечёмся. А мне, в общем-то, не так уж много осталось рассказывать о своей войне.
Так вот. На излечении находился я довольно долго. Лишь к исходу лета выписали меня из госпиталя почти здоровым. Срочно потребовались койки для «настоящих» ранбольных, вот и выписали. «В запасном полку долечишься, – напутствовал на медкомиссии военврач, – главное, повязки меняй вовремя; к Новому году будешь как новенький!»
Но до Нового года лечиться не дали. В начале октября наш запасной полк перестал быть запасным. Нас перебросили в Прибалтику, где Красная Армия вела крупное наступление. Преодолевая бездорожье, обходя лужи размером с маленькие озерца, барахтаясь по колено в грязи, выбрались мы на передовую. Ночи стояли дождливые, тёмные. Я отмечал машинально, что для разведпоиска погодка – самое то. Но, хоть мыслишки и возникали, сам я в разведку решил не напрашиваться. У меня тогда должность была неплохая – каптёр. На такой должности, по правде сказать, больше шансов дожить до конца войны. А мне же хотелось вернуться к моей Лизавете, подержать, наконец, на руках дочку, которую ещё ни разу не видел! Однако ребята из полкового разведотдела сами меня вычислили. Сделали предложение. Что ж, раз надо – так тому и быть, отказываться не стал.
Так я вновь очутился в разведке. Другой фронт – Второй Прибалтийский, незнакомые парни, свои обычаи. Одно только сказать: половина разведчиков там была комсомольцы-добровольцы, а другая половина тоже добровольцы, но вовсе не комсомольцы, а те, что из зон добровольно на войну попросились – бывшие зеки, воры, в основном. Поначалу, как только попал на новое место службы, слегка растерялся. Все разведчики от командиров до рядовых показались мне какими-то смурными, неприветливыми. И комсомольцы, и бывшие блатари смотрели на меня исподлобья. Что я им, враг народа? И как прикажете с такими служить? Как идти в поиск?
Вскоре выяснилась причина странного поведения. Поводов для веселья действительно было мало. Уже целых два месяца в полосе всей армии не получалось взять «языка». Несколько разведгрупп, уйдя на ту сторону, не вернулось. Погибли десятки бойцов, но не получалось даже хоть какие-то документы с мёртвого фрица добыть. Начальству требовался «язык»! Так требовался, что хоть расшибитесь, разведчики, а достаньте. Вот и расшибались. Оттого и смурные ходили: мол, кто следующий на тот свет? Тут уж разговор не о том, чтоб офицера из немецкого штаба достать, тут хоть бы кого! Хоть рядового обозника добыть, лишь бы прервать эту чёрную невезучую полосу!
Лишь за два дня до меня в эту разведроту прибыл новый командир, капитан Пигиданов, – невысокий (полтора метра ростом), но коренастый солдафон, по национальности, вроде, мариец. Прежний ротный, по приказу разъярённого командования лично возглавивший предыдущий поиск, погиб со всей группой. А новый, капитан Пигиданов, тем ещё фруктиком оказался. Командование, конечно, его настропалило, но всё же! С такого начала дела не делаются.
Только вступив в должность, наш новый ротный принялся стращать разведчиков. «Бездельники! Позорники! Трусы! Два месяца бьёте баклуши! Боитесь, небось, на засаду нарваться, отсиживаетесь по лесам вместо поиска!? – брызгал слюной Пигиданов, прохаживаясь вдоль строя. – Ну, ничего. Вы у меня запоёте. Вместо поиска пойдёте под трибунал!»
Разведчики слушали молча. Злостью кипели, но не отвечали, понимая, что дурень этот, ничего в разведке не смыслящий, действительно сгоряча может пустить парочку подчинённых в расход. Власть такую капитан Пигиданов имел.
Вот в такой сложный период я оказался в новом коллективе. Впрочем, быстро со всеми перезнакомился, втянулся, привык. А на задание отправился уже через шесть дней. И каждый из этих дней не прошёл даром. С раннего утра и до позднего вечера находился я вместе с товарищами в передней траншее – подальше от Пигиданова, поближе к фрицам. В бинокль и в стереотрубу, одолженную у артиллеристов, мы изучали подходы к вражьим позициям. Выискивали на нейтралке каждую ложбинку, в которой можно затаиться, каждый бугорок, который мог спасти жизнь.
За пару дней до намеченного выхода мы устроили небольшие учения. Подобно лётчикам, репетирующим на земле будущие воздушные перестроения, когда ходят пилоты гурьбой друг за дружкой по полю, каждый кистью правой руки изображая свой самолёт.
Ветеран приподнял руку, показывая как это бывает. И журналист радостно закивал:
– Да-да, я видел такое в кино, – произнёс он, повернувшись к Ларисе, словно та сомневалась в словах деда. – Не помню, как фильм называется, но лётчики там так и отрабатывали перестроения.
– Так и мы ходили толпой по местности, схожей с нейтралкой, правда, самолёты не изображали. А отрабатывали взаимодействия группы захвата с двумя группами прикрытия и с сапёрами. Каждый разведчик должен был уяснить свою задачу, понять, как контактировать с остальными, что делать, если нас засекут, как подходить, как отходить, кто где будет находиться, по какому сигналу передвигаться и так далее. Требовалось это для того, чтобы ночью в условиях плохой видимости, к тому же под боком у недремлющих фрицев действовать чётко и слаженно, понимать друг друга без слов.
Тут на горизонте нарисовался капитан Пигиданов – и появление его было более чем эффектно! Ещё издали приметили мы несущуюся к нам лошадь с телегой. Пыль клубами валила из-под колёс, подскакивающих на ухабах. Ездовой безжалостно понукал вороную лошадку, и та старалась изо всех сил. А ездового понукал пассажир – пьяный в стельку наш командир. Он орал что-то нечленораздельное, размахивая револьвером. Взлетели вороны, встревоженные его криком. С диким карканьем серая стая закружила над полем. Мы переглянулись, даже не знали, как на происходящее реагировать.
Спрыгнув с ещё не остановившейся телеги, при этом еле устояв на ногах, наш в дупель пьяный начальник скомандовал построение. Мы встали рядком. А далее случился не самый приятный момент. Пошатываясь, прохаживался капитан Пигиданов вдоль строя и, тыча револьвером разведчикам в грудь и в лицо, изрыгал оскорбления: «Гады! С-сгною! Мать в-вашу! Чтоб к завтрашнему утру п-пленный немец б-был в штабе!»
Какая бешеная собака его укусила?! Может, получил очередной нагоняй сверху и, напившись то ли с горя, то ли для храбрости, решил разом решить проблему. Решал он её по-скотски: брызгал слюной, а попытавшегося возразить сержанта Алиева ударил в плечо рукояткой. Капитан не желал воспринимать реальность как таковую. Чёткий план, тщательно разрабатываемый нами все последние дни, шёл коту под хвост. «Языка» ему подавай на блюдце; хорошо, хоть до утра срок отмерил!
Так и не закончив «генеральную репетицию», мы отправились собираться в поиск. Собирались злые. Сержант Алиев оттачивал трофейный фрицевский нож молча, но его красноречивое молчание говорило само за себя. Лёшка Мирошниченко, бывший блатарь, напротив, за словом в карман не лез. Характерным одесским говором озвучивал он свои мысли: «Нет, вы слыхали? Этот мухомор хочет сгноить! Кого? Нас! А ведь может, падлюка, если его не тогось... не остановить...». Алиев лишь поднял голову, услышав эти слова; по-прежнему он молчал, но глаза чернявого сержанта блестели ярче лезвия его остро заточенного ножа.
Тут в разговор вступил Леонтий Сапега, в недавнем прошлом вор-щипач, и хоть с «профессией» криминальной Сапега вроде как завязал, но авторитетом среди бывших блатных товарищей пользовался непререкаемым: «Да, братва, у Пигиданова язык без костей, за базаром он не следит, это точно. Был у нас уже такой командирчик – гнилой, как прошлогодняя картофелина на помойке. Ещё на сборном пункте под Красноярском, куда свозили из окрестных лагерей зэков-добровольцев, начал он свои художества вытворять. Но не учёл одного: дорога до фронта длинная, – Сапега понизил голос. – И вот как-то произошёл с командирчиком тем несчастный случай. Ночью, в жутчайший мороз, в одной гимнастёрочке, без шинели, без шапочки, без валенок даже выпал этот герой из нашего вагона-теплушки прямо на скорости под откос. Кругом тайга без берегов, ночь длинная, холод лютый. Постояли мы у буржуйки, пальчики погрели под перестук колёс, да и разошлись по своим углам, ни слова не проронив».
Мирошниченко очень тихо, но твёрдо промолвил: «Собаке – собачья смерть!»
Сержант Алиев лишь опустил голову, вернувшись к заточке и без того острого немецкого ножа. Смоляные кудри его плавно покачивались в такт движению рук.

***

Обмолвившись о ноже сержанта Алиева, хозяин дома поднялся, подошёл к магнитному держателю для столовых ножей, что висел на стене возле раковины. Отделив от держателя пару стальных резаков, проверил заточку их лезвий. Делал он это всё машинально, пребывая в задумчивом состоянии. Кажется, ветеран остался доволен ножами. Вернувшись на место, он продолжал рассказ:
– И вот он – мой первый после долгого перерыва «выход на работу» – так разведчики этой роты называли поиск «языка». А немецкие траншеи именовали они в шутку «дом родной». Впрочем, в тот раз было не до шуток: меня сразу же определили в группу захвата. Где-то далеко позади валялся в своём блиндаже пьяный в стельку капитан Пигиданов, а мы в сумерках осеннего вечера двигались к переднему краю. Было нас человек двадцать. Настроение и так на нуле, а тут ещё и женщина по дороге попалась – медсестра средних лет, но миловидная, с улыбкой.
Я резко остановился. В спину ткнулся кто-то из наших, пробурчал недовольно: «Ну, чего ты?» – Я кивнул в сторону женщины. Мне казалось, что всё тут ясно без слов, но услышал лишь: «Ну баба, и что? Баб давно не видал?» А Лёха Мирошниченко, завидев медичку, уже кричал: «Братва, полундра! Воздух, воздух!» Но женщина оказалась не промах, крикнула в ответ: «Трусам и паникёрам – ложись, остальным – вольно!»
Разведчики дружно заржали, все, кроме меня. Меня ещё долго всего коробило: женщина перед заданием! Ватные ноги с трудом подчинялись, не желая идти на верную смерть. Мне ещё предстояло привыкнуть к тому, что о главной примете бывших моих сослуживцев – в этой роте, оказывается, даже не слыхивали.
Тот поиск действительно стал неудачным; впрочем, смотря как судить. Мы потеряли ещё пятерых товарищей, в том числе и одессита Лёху Мирошниченко. От фрицев еле ноги унесли, но «языка» всё же пленили. Первого за два месяца! С точки зрения командования – вроде как успехом можно посчитать было бы. Но платить за добытого «языка» жизнями пятерых разведчиков... Даже по тем временам – цена слишком высокая. После такого успеха ребята все разозлились до невозможности. На ротного разозлились, на кого же ещё!
Фёдор Алексеевич смолк. С минуту раздумывал, явно на что-то решаясь. Наконец выдохнул тяжело:
– Егор, я знаю, твой диктофон выключен. А сейчас отложи в сторону и блокнот с ручкой. Я расскажу вам некоторые подробности. Не для печати, а чтобы вы смогли лучше въехать в атмосферу событий, чётче прощупать те грани жизни фронтовых разведчиков, о которых не трубят со страниц газет и журналов. Но то, что сейчас услышите, не должно выйти из этих стен. Договорились?
– Что же, договорились, – ответила Лариса.
Штырёв перевёл взгляд на журналиста. Тот лишь кивнул, закрыв и отодвинув подальше блокнот. Этого жеста было достаточно, и ветеран продолжил:
– Не дойдя до своих, в лесочке где-то посреди нейтралки, наша группа остановилась. Тут и произошло небольшое собрание разведчиков, на котором постановили: Пигиданов заслужил самое жёсткое наказание. Он не дал нам путём подготовиться к поиску. Из-за него сгинули пятеро разведчиков, да вся группа могла погибнуть. Но даже не это главное! Всё перечисленное стало уже делом пусть недалёкого, но всё же прошлого. Главное заключалось в том, что мы все ясно поняли: с таким командиром каждому из нас, оставшихся в живых, придётся висеть постоянно на тоненьком волоске от смерти. А на волоске долго не провисишь. Тут уж вопрос встал ребром – кто «за»? И в ночном сумраке поднялись руки, разведчики проголосовали единогласно. Пленный фриц лишь недоумённо хлопал глазами: ему невдомёк было, что тут творится.
Большая часть ночи была ещё впереди, и мы решили исполнить задуманное прямо сейчас. Скрытно пересекли нашу передовую линию на соседнем участке фронта, в паре километров севернее. Парни, что служили здесь дольше моего, знали все окрестные тропы как пальцы на своих руках. Вот и пробрались мы окольными путями к пигидановскому укрытию. Прошмыгнули незамеченными. Группа захвата вошла по-тихому. У храпящего Пигиданова вытащили револьвер, затем ротного кое-как растолкали. Тот разинул зенки, осоловело глядел, силясь понять, что происходит.
Пленного фрица толкнули к ротному. Сзади к Пигиданову подошёл Сапега и прямо в ухо ему чётко промолвил: «Ну что, Пигиданчик, требовал "языка"? Получай!» – и выстрелил в немца из револьвера ротного. В следующую секунду Алиев воткнул свой трофейный нож Пигиданову прямо в сердце! Затем мы вложили нож в руку немца, револьвер в руку ротного и дали дёру. Из-за хлопка револьверного выстрела, правда, приглушённого бревенчатыми стенами блиндажа, вокруг началась суматоха. Но пока суть да дело, мы незамеченными смылись. Снова ушли на нейтральную полосу, а под утро вернулись «из поиска» к своим. Такой вот был случай.
Ветеран посмотрел на свою ошарашенную внучку, на притихшего, застывшего, словно замёрзшего журналиста. Подумал: не зря ли об этом им рассказал.
– Ладно, Егор, раскрывай свой блокнот, идём дальше.
Кажется, журналист открыл блокнот и взялся за ручку не без облегчения. Штырёв продолжал:
– В общем, с рассветом вернулись в расположение. Пленного взять не случилось, но трупы погибших товарищей мы отыскали и вынесли – как полагается, всё честь по чести. Это был, пожалуй, главный закон всех разведгрупп – ни в коем случае не бросать своих: ни раненных, ни убитых. А если не получилось вынести сразу, то обязательно возвращаться.
Чуть отвлекусь, чтобы пояснить. Бывало так, что группа, возвращаясь из поиска, тащила пленного фрица и тяжело раненного сослуживца. И если условия не позволяли вытащить и немца, и нашего раненного, если требовалось сделать выбор, то сомнений не возникало. Разведчики убивали немца, каким бы важным и нужным в качестве «языка» он ни был, и волокли к своим умирающего товарища. Вот какой у нас был закон! Начальство, конечно, злилось: «Кто дал вам право "языка" убивать?!» Но в глубине души любой командир понимал: друг другу мы не изменим. Это закон разведчиков – своих не бросаем! И если кого-то за это накажут сегодня, то кто захочет идти в поиск завтра? То же самое и с убитыми. Лишь в самом крайнем случае, когда нас преследовали крупными силами немцы, могли мы оставить убитых товарищей, чтобы спастись остальным. Но всегда потом возвращались, чтобы их вынести. Фрицы это знали и пользовались. Бывало, ползёшь по нейтральной полосе за телом убитого сослуживца. Знаешь, что там либо засада, либо мин набросано, а всё одно ползёшь. Так надо! Всех погибших товарищей мы вытащили, чтобы по-человечески схоронить.
И вот, вернулись мы, значит, с задания, после столь бурной ночки. Новость «узнали»: ротный убит. Лазутчик немецкий ночью прокрался и нож всадил прямо в пламенное сердце борца с фашизмом. Но и командир наш оказался не промах! Умирая, сумел нажать на спуск, пристрелил фрица. Да, всё это выглядело как-то странно, мягко говоря. Но странные вещи на войне каждый день происходят – одной больше, одной меньше… Смершевцы, конечно, пытались что-то разнюхать, но так и отступились ни с чем.
После этого поставили нами командовать нормального мужика, а вскоре и полоса невезения кончилась. Буквально через трое суток, посреди бела дня напоролся наш небольшой дозор на группу немецких диверсантов, двигавшихся к позициям наших войск. Встреча на лесной тропе для фрицев оказалась ещё более неожиданной. Нас выручила наглость. И откуда она только взялась?! Возможно, от наших товарищей-блатарей. Немцев было шестеро, они посчитали, что попали в засаду, что окружены, и сдались. Но не было никакой засады, не было никакого окружения. Фрицы быстро поняли это, когда увидели, что нас всего трое, стали дерзить. Ручонки свои потянули, пытались оружие обратно отнять. Но поезд ушёл, ту-ту-у! Звыняйте, хлопцы. А на дерзость их ответили мы сурово.
Короче, в штаб мы доставили лишь одного фрица из шестерых, самого старшего и по возрасту, и по званию. И вот этот пёс наплёл про нас на допросе в штабе дивизии всякую чушь. К вечеру заваливается к нам в разведроту дивизионный политрук – харя жирная так и лоснится, весь при параде, в орденах (не иначе, кучу подвигов совершил, сидя в своём кабинете), звёздочки майорские на погонах сверкают, сапоги блестят, аж глаз режут. И начинает нам комиссар этот морали читать, да пугать пытается: мол, пленных вы незаконно порешили, так вам трибунал значит, расстрел опять же, ну и всякий прочий штрафбат. Бред! Будто мы их от нечего делать убили, а не в условиях боевой обстановки.
Но послушали мы, покивали политруку, согласны, мол, есть ещё отдельные недостатки. А потом я ему и говорю: «Товарищ майор, в целях лучшей сохранности фашистов, которые пытаются на бойцов Красной Армии нападать, прошу вас лично возглавить следующий разведпоиск! Разрешите с этим предложением к командиру дивизии обратиться?»
Политрук не дурак был, понял, что не на тех нарвался. А учитывая, что до этого случая два месяца разведчики в поисках гибли, не горел он желанием лично за «языками» ходить. Позыркал комиссар глазёнками, зубами зло поскрипел да так и убрался прочь. Что тут скажешь? Штабные крысы за нашу вольность ненавидели нас. Мы платили им той же монетой, и было за что.
– Дедуш, ты так говоришь... Эти самые штабные работники, они вам и вправду так много зла причинили? – спросила Лариса.
– Да, дорогая. Причинили – не то слово. Я до этого ещё дойду, расскажу поподробнее, а пока... Пока давайте-ка переберёмся в гостиную.

***

Шельдман с Ларисой удобно расположись на диване. Фёдор Алексеевич устроился в кресле. Говорил он спокойно, взвешенно:
– Долгую дождливую осень сменила тягучая прибалтийская зима. Дожили мы до прихода победного 1945-го, но запах Победы мы ещё не почувствовали. Обстановка на нашем участке оставляла желать лучшего. На других направлениях войска Красной Армии ушли далеко вперёд, в Польше уже фрицев громили. А наш Второй Прибалтийский фронт никак не мог разделаться с Курляндской группировкой противника. Это скопище немецких войск (очень крупное: тридцать дивизий, около 400 тысяч солдат и офицеров, остатки группы армий «Север») ещё с осени было отрезано от основных сил вермахта.
Загнанные на большой полуостров к западу от Риги немецкие войска получали поддержку по морю и воздуху и продолжали ожесточённо и весьма успешно сопротивляться. Все попытки ликвидировать Курляндский загон, предпринимаемые Красной Армией с прошлого октября, неизменно терпели крах. А «загончик» фрицам достался немаленький: с юга на север – километров сто, а с востока на запад и того больше – километров под двести.
В самом конце зимы Красная Армия начала Приекульскую операцию (это после уже так её обозвали, а если б она завершилась успешно, то называлась бы она операцией Лиепайской). Наши войска вновь бросили в наступление. Это была уже, кажется, четвёртая попытка разгромить немцев в Курляндии. В тот раз всей нашей 51-й армии Верховное командование поставило лишь одну задачу – захватить городок Лиепая, чтобы лишить фрицев возможности пользоваться тамошним морским портом.
Но оборону немцы организовали отменную. Танков у них в загоне много ещё оставалось, так они врыли их в землю, получились доты такие. А у нас с боеприпасами начались проблемы, и как ни старались мы, как ни бились, а продвинуться смогли за полторы недели лишь на парочку километров. Только один посёлок удалось штурмом взять, Приекуле называется, в честь него и операцию ту неудавшуюся после назвали. А до главной цели – Лиепаи и её морского порта километров тридцать ещё оставалось. Но встали. Так и закончилась очередная попытка разбить фрицев в Прибалтике.
На нашем участке фронта установилось напряжённое затишье, а разведчикам вновь привалила работка. Всё чаще использовали нас не только для захвата «языков», но для совершения разного рода диверсий. Внутри своего загона фрицы смогли организовать транспортное сообщение почти как в Германии. Транспорт работал у них слаженно, как часы, и требовалось бесперебойную его работу нарушить. Вот и ходили мы к немцам в загон: мост взорвать, вагоны с боеприпасами пустить под откос, ну, и всё в таком роде. Стало быть, из разведчиков в диверсанты переквалифицировались. Впрочем, в конкретном моём случае – разница была невелика.
На территории Курляндского загона у немцев в тылу действовали тогда разрозненные партизанские группы. И кто в них только ни набился! И идейные коммунисты-латыши, с самого начала сопротивлявшиеся нацистам. И бывшие латыши-эсэсовцы, те, которые, почуяв неминуемое поражение, вовремя смылись из вермахта. Прибивались к партизанам и бывшие полицаи, спешившие к концу войны успеть искупить грехи, и красноармейцы, вырвавшиеся из фашистского плена. Действия разрозненных групп нужно было координировать, требовалось помогать партизанам оружием и боеприпасами. Для этих целей тоже использовали нас.
– Расскажите об этом подробнее, – журналист наклонился к блокноту.
– Да там особо и рассказывать-то... Хотя, впрочем, вот эпизод любопытный. Однажды во время одного такого похода к партизанам в прифронтовой полосе попался нам в плен немецкий солдат, по званию – рядовой. Случайно попался, по собственной глупости. Фрица, оказывается, только-только направили на этот участок из тыла, он и заплутал в одиночестве. Задачи на захват «языка» нам не ставили, а немец этот – лишняя обуза. Хотели даже прикончить его поначалу, чтоб не мешался. Но присмотрелись: фриц вроде тихонький, пухлый такой, да и в возрасте – не солдат, а солдатишка. Хрен с ним, думаем, пусть живёт, и группе нашей пленённый фашист для зачёта не помешает. Предупредили его: чуть что – прикончим, пулю тратить не станем, ножом по горлу и точка. Немец понятливым оказался, старался изо всех сил, видать, жить ему очень хотелось. Стаскали фашиста к партизанам, приволокли к нашим, сдали его на допрос. И что бы вы думали?!
Помните, я рассказывал, как довелось мне участвовать в захвате германского полковника с толстым портфелем штабных документов? Так вот, рядовой тот, пухлый солдатишка в возрасте, который и до передовой-то добраться не сумел, оказался трофеем гораздо более ценным. Этот пятидесятилетний толстяк с самого начала войны служил поваром при штабе армии. Ну и, видать, провинился в чём-то: может, какому-нибудь генералу картошку пересолил, я не знаю. В общем, загремел этот повар из кухни штабной столовки прямиком на передовую, да только вместо немецких окопов оказался на допросе в штабе нашей 51-й армии.
Секретных документов при нём, конечно, не имелось, но ценной информации рядовой фриц дал столько, что хватило бы на несколько генералов! Повар этот, видать, в штабной столовой уши закрытыми не держал. И за то время, пока он картошку чистил да фарш в мясорубке крутил, в уши его влетало немало самых разных сведений, об истинной ценности которых он, скорее всего, даже и не догадывался. Но в память ему эти сведения врезались, и это было хорошо для нас и очень плохо для немцев. Повар – тот ладно, а вот офицеры штабные, которые так усердно трудились, что даже за обедом и ужином обсуждали самые важные распоряжения и планы, вот они опростоволосились по-настоящему.
Сведения ценные мы добыли, но как смогли ими воспользоваться наши стратеги – это большой вопрос. Ведь начавшаяся через шесть недель новая, кажется, пятая (я уже сбился со счёта) битва за Курляндию результат имела такой же плачевный, как и все предыдущие. Две советские дивизии даже в окружение умудрились попасть к запертым на полуострове фрицам. Получив жёсткий отпор, наши войска замерли и до конца войны попыток разгромить курляндскую группировку противника более не предпринимали.
– Курляндская группировка, курляндский загон, – задумчиво повторял Шельдман, оторвавшись от своего блокнота. – Надо же, я про эту страничку военной истории никогда и не слышал.
– Не самая удачная операция наших войск, – отвечал ветеран, – потому и не трубят про неё, потому и не слышал. Хотя и немцам там гордиться тоже особо нечем. Ведь то, что сотни тысяч немецких солдат удерживали бесполезный с точки зрения военной значимости уголок Прибалтики вместо того, чтобы участвовать в обороне Берлина, где из-за нехватки мужчин под ружьё загребали четырнадцатилетних юнцов и шестидесятилетних старпёров – это ещё одна очень большая ошибка Гитлера. Но нам, красноармейцам, не способным с этой оравой запертых фрицев что-либо сделать, от этого легче не становилось. Берлин брали без нас.
– Дедушка, расскажи лучше, как узнали вы о Победе, – попросила Лариса. Шельдман понял, что об этом ветеран рассказывал внучке не раз, но рассказ этот Ларисе так нравился, что готова она была слушать его снова и снова, и хотелось ей, чтобы и гость об этом услышал.
– Ах, об этом, – Фёдор Алексеевич слегка улыбнулся. Несомненно, и ему рассказ этот доставлял удовольствие. – Ну вот. Наступил май. Приближение скорой Победы мы ощущали теперь почти физически. Сгинул уже в пламени костра труп главного злодея планеты, над рейхстагом взметнулось красное знамя, но ожесточённые бои в логове врага всё ещё продолжались. У нас на западе Латвии тоже, случалось, стреляли, но главные события разворачивались далеко – там, в Берлине. Каждый день, томясь от бездействия, прилипали разведчики к радиоприёмнику. Ждали главную новость. И вот однажды тёплой майской ночью подскочили мы, разбуженные грохотом выстрелов. Немцы прорвались в наше расположение! – такова была моя первая мысль. Хватая оружие, застёгиваясь на ходу, выскочили на улицу, – взгляд ветерана устремился в окно, но на самом деле много дальше, туда, где был Штырёв в 1945-м. Голос его теперь чуть дрожал:
– Тут-то и стало всё нам понятно! В воздух стреляли наши бойцы. Из пистолетов, винтовок – одиночными. Из автоматов – трассирующими очередями. Десятки, затем сотни стволов вплелись в эту победную симфонию. Взлетали в небо сигнальные и осветительные ракеты. Грохот стоял невообразимый. Как сумасшедшие, мы смеялись и плакали, прыгали, падали, обнимались, качали друг друга на руках. И все мы кричали сначала: «Ур-р-а-а!», а затем просто: «А-а-а-а!», словно пытаясь криком этим доказать и себе и немцам, примолкшим в двух километрах к северо-западу, что всё это нам не чудится, что всё случилось взаправду... Победа!
Резким движением провёл ветеран тыльной стороной кулака по щекам. И Лариса, и Шельдман сидели, потупившись, делая вид, что ничего не заметили. Журналист лишь подумал: «Это и вправду, как в песне поётся, праздник со слезами на глазах – день Победы». Он и сам еле сдерживался: в горле комок, в глазах сыро. Но сдержался. А Фёдор Алексеевич продолжал:
– Итак, Германия капитулировала, война закончилась, наступил долгожданный мир. Я уже мысленно катил на всех парах домой: к родным, к дочери, к жене моей будущей – Лизавете. Но война кончилась где-то, но не у нас! Наши упрямые курляндские фрицы никак не желали признавать поражение. Они продолжали сражаться, как ни в чём ни бывало, сдаваться даже не думали. И в эти солнечные весенние дни 10, 11, 12 мая продолжали гибнуть наши ребята. Ох и обидно же, пройдя столько испытаний, получить фашистскую пулю в лоб уже после того, как война официально закончилась нашей Победой.
Девятого мая мы отметили окончание войны (не слишком крепко отметили), а следующим утром я возглавил группу из восьми бойцов, отправлявшуюся в тыл к фрицам. Задание дали – разведать, что к чему на нашем участке, по возможности диверсию устроить, либо «языка» захватить. Короче, отправили нашу группу в свободный полёт. Ясности с обстановкой в загоне и в самом деле было мало. Где-то немцы уже сдавались, где-то отходили вглубь к портам, чтобы уйти на кораблях в нейтральную Швецию. Одни пытались укрыться в лесах, другие продолжали стойко удерживать занятые рубежи. Рассказывали, на соседнем участке целый батальон СС построился в колонны, развернул знамёна со свастикой, черепами и молниями и, хором горланя свои военные песни, двинул маршем сквозь красноармейские позиции прямиком по направлению к Кёнигсбергу. Обнаглевших от безысходности эсэсовцев наши доблестные пулемётчики покрошили, как капусту. На том их отчаянный марш и завершился.
Ну, а наша миссия только начиналась. Ближе к полудню выдвинулись к мосту через довольно широкую речку Венту. Понаблюдали в бинокль издали, притаившись в кустах. Объект охранялся дюжиной фрицев. Фрицы выглядели потерянными, удручёнными, службу несли спустя рукава. Похоже, знали они, что Берлин уже пал, но не знали, что в этой ситуации им самим дальше делать. Я принял решение брать мост. Ребята сработали чётко, без единого выстрела. Успели и немца, побежавшего к шнуру, обезвредить.
Выслал связного с докладом о захвате моста, и через пару часов к нам подошла подмога – четыре танка, облепленные десантниками. Первым делом требовалось разминировать мост. За дело взялись сапёры. На наших глазах извлекали они взрывчатку из-под опор. Мамочки родные, сколько же там её было! Когда мы увидели всё это обезвреженное «богатство», сложенное аккуратно в сторонке, то слов не было, только по спине бежали мурашки. Если бы немец успел добежать до шнура, мы все разлетелись бы на маленькие молекулы вместе с мостом и его четырьмя опорами!
Так наша группа захватила важный мост. Не знаю, правда, сильно ли он пригодился нашим войскам впоследствии, но, честно признаюсь, в тот день мы были счастливы от того, что так здорово всё у нас получилось. Оказалось, то была последняя операция, в которой мне довелось участвовать.
На этом война для меня закончилась. Та война.

Глава 6.

ЗА МАРКА КАЦМАНА

Тишина, воцарившаяся в комнате, словно подводила черту под разговорами о войне, во всяком случае, так тогда казалось Ларисе. Все трое, занятые каждый своими мыслями, молчали минуту-другую, пока журналист не вспомнил о своём профессиональном долге:
– Вот вы сказали, что та война закончилась, – Шельдман подался чуть-чуть к  ветерану. – Значит, была, скажем так, и другая война в вашей жизни?
– Это... хороший вопрос; кажется, так сейчас принято начинать ответ, когда требуется некоторое время на то, чтобы сперва немного подумать, – и Фёдор Алексеевич действительно задумался на некоторое время. – Ну, в общем, да, можно войной назвать нашу борьбу с преступниками в послевоенное время. Но об этой борьбе как-нибудь в другой раз. А пока вернёмся в победный май 45-го. Мы одолели фашистов и словно на крыльях летали от радости, но... Вы сейчас удивитесь тому, что скажу. Я не хотел, чтоб заканчивалась война. Я так привык к походной жизни, настолько втянулся во фронтовой ритм, что о другом и не помышлял. Грядущие перемены меня беспокоили. Даже, признаюсь, пугали.
К тому же в глубине души я чувствовал – подобной безудержной радости, связанной с победой над сильным врагом, радости Победы, к которой всей страной шли мы все эти годы – больше мне в жизни испытать никогда не придётся. То состояние всеобщего ликования, всеобщего Праздника просто невозможно будет уже повторить. Никак. И от этого в сердце копилась маленькая капелька грусти. Но на фоне этой капельки океан радости казался ещё громадней!
Вот только будущее моё представлялось совсем невесёлым. Здесь, на войне – я при деле. Здесь – я опытный разведчик, уже и старшим в поиск хаживал. Только во вкус вошёл! А там, на гражданке – я кто? Федька Штырь, ноль без палочки. Ведь умение пробраться через простреливаемую нейтралку в тыл врага и взять «языка», так высоко ценившееся на фронте, в мирной жизни – абсолютно бесполезно. Так я тогда считал.
Но что делать? Надо ехать. К тому же дома ждала меня «жена-невеста». Дочке, которую ещё и не видел, шёл уже второй годик. Сборы были недолги. Получил на вещскладе чистое нижнее бельё и две пары новых портянок. Усато-носатый грузин – замначальника продсклада отсыпал мне в холщёвый мешочек сахара три кило со словами: «Дэржи, дарагой, на здоровье. Кюшай, чтоб дарога слашше казалась!»
Фёдор Алексеевич протянул руку с воображаемым холщёвым мешочком Шельдману и Ларисе, почмокал губами, показывая какой сладкий в нём сахар. Внучка и журналист хохотнули – так здорово получилось у ветерана изобразить того грузина.
– Кроме сахара-то начальство порадовало чем? – спросила Лариса.
– А как же? В штабе грамоту благодарственную сунули от командования. На этом всё, пока! И начался путь домой. Погрузили нас, наполовину гражданских уже людей, целым батальоном в специально сформированный эшелон, идущий на восток. Только в Москву въехали, на Витебском вокзале встали – все разбежались, кому в какую сторону дальше добираться. Ну, и я из опустевшего эшелона ушёл. В Киров мне, значит на Ярославский вокзал нужно, так люди знающие подсказали. В метро суета, толкотня! Словно вся страна решила через Москву куда-нибудь перебраться. На Ярославском сунулся в пассажирский поезд, а меня не пускают. Билет, говорят, давай. А у меня башка не соображает, я же одной ногой всё ещё на войне, мозги покамест не въехали в мирную жизнь. Какой билет? Откуда? Всюду деньги с меня требуют, деньги. А у меня ж в эшелоне нашем и проездной талон, и аттестат продовольственный позабытыми остались!
Короче, добрался до дому с грехом пополам. И тут новость – Лизавета моя с дочкой (как и все Лизины товарки – подселенки, жившие в доме у нас всю войну) уехали к себе в Быстрицу. Война-то закончилась, мобилизованных на завод парней и девчат обратно в свои колхозы поотпускали, вот и уехали. Пока размышлял, как мне быть, предложение поступило нежданно-негаданно – в милицию работать идти. Я долго не думал, согласился. Вот так. Из хулиганов – в участковые. Кто бы подумал? Долго ещё сам себе удивлялся!
Но без жены, без дочери – как? Ездил к ним сюда в Быстрицу по выходным, навещал. В город возвращаться Лизавета наотрез отказалась. Мама её тогда уже сильно хворала, нужно было ухаживать, требовалось и за огородом следить. Пришлось мне варианты искать. И вот слышу: освободилась должность участкового в Торфяном; ну, я и перевёлся. До Быстрицы – рукой подать, дали мне комнату на втором этаже в деревянном восьмиквартирном доме. Удобства общие во дворе, ни бани своей, ни огорода. Но ничего, на фронте комнатёнка моя, да с печным-то отоплением сошла бы за апартаменты комбата. Лизавета с дочкой ко мне перебрались. Осенью, наконец, расписались, всё по-простому. Так начинал я налаживать семейный быт.
Хозяин дома поднялся, чуть потянулся, разминая спину. Затем подошёл к окну и, что-то рассматривая в сумерках за стеклом, задумался. Казалось, вечер воспоминаний подходит к концу. Шельдман прокашлялся:
– Фёдор Алексеевич, вы так подробно и без прикрас о войне рассказали. Если честно, я её представлял по-другому: делом более героическим и... романтичным, красивым что ли. Вы уже говорили, что война только издали может казаться красивой...
– А вблизи это страшная ведьма! – ветеран обернулся резко; не совладав с эмоциями, он перебил журналиста. – В настоящей войне нет ни романтики, ни красоты. Ни капли!
– Но почему все молчат? – Шельдман задумался, подбирая слова. – Не то, чтобы молчат, но... Почему бывшие разведчики и диверсанты, скажем так, весьма неохотно рассказывают о войне? Ведь сорок лет с гаком минуло, подписки все кончились, перестройка к тому же и гласность. А они всё по-прежнему. Если и вытянешь из ветерана какую подробность – то обязательно веет от неё за версту киношно-показным патриотизмом.
– А многие уже и сами путают. За столько лет приучили нас, ветеранов, что настоящая война – это та, киношная. Вот и подгоняют они собственную память под вымышленную реальность, – еле заметная улыбка коснулась губ хозяина дома. – Ну а для нашего брата – для разведчиков и диверсантов – срока давности не существует. Слишком уж специфическая служба была у нас. Да и кому захочется ворошить прошлое, рассказывать, как он финку часовому в мочевой пузырь засаживал да глотку вскрикнувшему фрицу резал? Лучше уж о подвиге в киношно-патриотическом духе поведать. И вообще. Полной правды о службе в разведке ни один ветеран никогда не расскажет. Да и я вам сейчас рассказываю лишь о малой толике тех прикрас, кои пришлось пережить мне на линии фронта и за ней.
– Ну, про специфику службы вашей – это да, это понятно, – журналист задумчиво потеребил пуговицу пиджака. – Разведка! Не какая-нибудь там пехота. Скажите, если по-честному, наверное, вам разведчикам многое сходило с рук? Какие-то вольности, послабления...
– Ну да, ну да. Вольности место имели. В жизнь нашей роты никто особо не вмешивался. Если и прибудет со штаба проверка, так посидят, выпьют чуток фронтовых, закусят. «Как дела?» – спросят. «Нормально!» – ответишь. Вот тебе и проверка вся. Политотдел, особисты старались из-за ерунды всякой в душу не лезть. На некоторые наши шалости глаза закрывали. Ну, а как иначе? Они, может, и рады бы за какую-нибудь выходку очередного «преступника» к стенке поставить, под трибунал подвести, или отправить в штрафбат, но кто ж тогда «языка» им возьмёт? Опытные разведчики и диверсанты на фронте ценились дороже золота. Да и бессмысленно было нам угрожать. Старуха с косой и так всегда рядом с нами ходила, к смерти мы были привычны. К тому же бывалые особисты предпочитали с нами не связываться: знали, что разведчики друг за друга горой. Всё терпение мы расходовали в поиске, его у нас не оставалось, а прощать мы давно разучились. Ни один особист на тот свет не торопится. И никто из них не хотел, направляясь в сортир, подорваться на мине. Никто не хотел, чтобы неизвестно откуда взявшиеся «вражеские диверсанты» его, бедного, «в плен» утащили с концами.
Был смешной случай. Прицепился к нам как-то смершевец. Докопался на ровном месте: не по уставу, мол, одеваемся и отвечаем не по уставу. Молодой лейтёха, неопытный. Пришёл особист этот допрашивать наших разведчиков. Глазки у него бегают, сам заикается, видно, недавно на фронте. Ребята наши переглянулись, друг другу кивнули, и давай ножи свои длинные невзначай так точить. Громко довольно лезвия лязгали. Ну, а парни рожи страшные состроили, ни дать, ни взять – истинные головорезы. Кто из лагерей к нам пришёл – гимнастёрки поскидывали и кружат по казарме, уркаганскими наколками сверкают. А я к смершевцу, шепчу ему на ухо: «Слышь, лейтенант, эти урки плохое задумали, уходи, пока есть возможность». Особиста через минуту сдуло, как ветром. А мы со смеху повалились.

***

– Дедуш, я вот слушаю рассказы твои, – встряла Лариса, – и понимаю: разведрота – это как бы отдельный мир со своими порядками.
– Правильно понимаешь, Лариса Михайловна. Разведка – это такое боевое братство. Да что рассуждать, я тебе лучше пример приведу. Был у меня сослуживец Славка Затеев, разведчики звали его просто Затей. А служили мы вместе ещё в Белоруссии, в той первой моей разведроте, то есть, до моего ранения и госпиталя. Когда я только пришёл в разведку, Затей был уже «стариком». Он воевал с первого дня войны. Многое повидал к тому времени, многое пережил. В конце концов, и у этого матёрого волка нервы не выдержали, словно внутри него что-то треснуло. Ещё бы! Прослужить пару лет в разведке – тут даже будь нервы из стали, и то перетрутся! А если припомнить, сколько он раз получал ранения и контузии... В общем, начали происходить с Затеем странные вещи. Вот ползём мы ночью за «языком». До немецких траншей остаётся шагов двадцать. Затей подымается в полный рост и прёт, скаля зубы, на остолбеневших фашистов. И раз, и другой повторилось такое. Мы вскакивали следом за ним и после короткой стычки, взяв «языка», уходили поспешно к своим. Каким-то чудом всё у нас получалось, но мы понимали – долго такое везение не продлится. В следующий раз фрицы могут и не растеряться, тогда не поздоровится не только Затею, но и всей группе. Нужно было что-то решать.
Товарищ наш не искал смерти, но он, можно сказать, перегорел. Как лампочки перегорают. Требовалось срочно спасать человека. И вот отправили в штаб делегацию от разведчиков. Просили мы найти нашему заслуженному боевому товарищу местечко поспокойнее. Командиры всё поняли, пошли нам навстречу. Общими усилиями уговорили Затея перейти на должность при штабе. Не сразу получилось у нас, но всё же уговорили. Стал он служить посыльным – приказы письменные да устные из штаба в подразделения доставлять. Но командиры, памятуя о нашей просьбе, во время тяжёлых боёв в пекло Затея не посылали. Отправляли туда, где спокойнее. К нам, бывало, с приказом из штаба захаживал. Да и мы, когда близко оказывались, всегда навещали бывшего сослуживца. А ещё сопровождал Затей в качестве дополнительного охранника офицеров с особо важными пакетами. На этом поприще и сгорел.
Шла весна 1944-го. По возвращении из очередного очень тяжёлого, с большим трудом выполненного задания, доставила наша группа важного «языка» прямо в штаб. На задании том погиб ещё боец наш – сержант Марк Кацман, а он, как и Затей, был из «стариков», и всё это время Затей с Кацманом продолжали дружить. Ну, мы нерадостные, естественно, заявились. Спрашиваем у штабистов: «Где наш Затей?» А те лишь молча глаза опускают. Что за дела?! Кое-как выяснили следующие подробности. Накануне двух штабных офицеров и пару солдат к ним в придачу направили с важным поручением в соседнюю дивизию. Затей был среди них, управлял «Виллисом». По дороге, в одной недавно освобождённой белорусской деревне остановились они перекусить. И тут выходят к ним партизаны, которые во время оккупации два с лишним года по окрестным лесам скитались, немцам сладкую жизнь устраивали. На радостях решили встречу отметить. А Затей спиртное на дух не переносил, к тому же рулить ещё надо, он оставался в «Виллисе». И вот залились офицеры по самые уши, из хаты выходят, пошатываются на ветру. Майор-шифровальщик к Затею и спрашивает: «Где портфель?» Там у него документы секретные были. Затей возьми да ляпни: «Моё дело – баранка, а не с тобой и твоим портфелем нянькаться». Бухой майор вытащил свой «Тульский Токарев» и засадил в сердце Затею две пули. Сразу насмерть.
– Беспредел какой-то, – прошептал Шельдман. Брови его чуть приподнялись, и журналист уже громче добавил. – Пройти через горнило опасностей, чтобы получить пулю от своего...
– От своего! Пьяного! Офицера! – возмущению Ларисы, кажется, не было предела. Сверкнув глазами, она посмотрела на деда. Тот лишь кивнул коротко и продолжил:
– Недолго думая, направились мы всей толпой майора этого убивать. Но командование уже подготовилось. Вокруг сарая с арестованным шифровальщиком выставили взвод конвойников с автоматами, нас близко не подпускают. Тут же бежит к нам дивизионный прокурор, кричит: «Мужики, остановитесь! Себя же погубите из-за этого мерзавца! Ему и так под трибунал идти». Мы говорим: «У этого мерзавца папаша в Генеральном штабе. Он своего сыночка отмажет!» Прокурор нам: «Я слово офицера даю, что этот ублюдок получит всё, что ему причитается, по всей строгости законов военного времени!» Остудил он наш пыл. Да и народу вокруг слишком много скопилось. В общем, не получилось у нас тогда отомстить за Затея. Но сам факт, как мы кинулись, о многом говорит. Даже комдив, на глазах которого всё это происходило, не пытался нас останавливать. И после ни разу не попрекнул. Мы чувствовали его молчаливую поддержку, комдив знал и чтил законы разведчиков, и в ситуации этой был он на нашей стороне. А прокурор своё слово сдержал, и майору, что убил нашего товарища, срок заключения влепили на полную катушку.

***

Чуть слышно тикали настенные ходики, а стрелки наматывали круги быстрее, чем нужно. Сейчас, словно эскадрилья пчёл около любопытного медведя, в воздухе вокруг журналиста почти физически кружил целый рой вопросов. И чем больше рассказывал ветеран, тем больше вопросов у Шельдмана появлялось. Теперь журналисту даже не верилось, что ещё этим утром интервью у него, что называется, не желало идти, и темы приходилось буквально выжимать из себя. Журналист чувствовал – он в цейтноте, вечер-то не резиновый. И газетчик взялся за дело:
– Так много нового сегодня узнал я о службе в разведке. Весь день слушал, не отрываясь, старался как можно реже прерывать ваш рассказ расспросами. Но, скажем так, вопросы у меня всё же остались. Могу я сейчас их позадавать?
– А я, грешным делом, засомневался: уж не забыл ли мой гость о своей профессии, – ветеран, усмехнувшись, пожал плечами. – Вижу, что не забыл. Ладно, чего уж там, спрашивай.
– Что поделать? Журналистика – моя вторая натура. Или, наверное, даже первая! – Губы Шельдмана растянулись в улыбке. Но улыбка исчезла с лица журналиста быстрее, чем появилась. – Итак, вопросы. Они, наверное, покажутся вам несколько, скажем так, сумбурными, разношёрстными даже. Слишком много всего вертится в голове, поэтому спрашивать буду обо всём подряд, так что не удивляйтесь. А для газеты я после, уже не спеша, всё упорядочу, рассортирую.
– Да, пожалуйста, Егор, – краешком губ Штырёв улыбнулся. – Как тебе надо, так и спрашивай, у каждого ведь своя метода.
– Ага. Для начала про пленных немецких солдат хотелось бы узнать. Как вели они себя на допросах? Как держались в плену?
– Тут двух мнений быть не может. Фрицы, оказавшись в плену, на глазах превращались из хищников в трусливых зайцев. Смотреть тошно было на этих истинных арийцев, которые, рыдая, как бабы, ползали на коленках. Немцы все поголовно тряслись за свою жизнь и выкладывали всю известную им информацию сразу, не успев дослушать вопрос. Лишь пару раз за всё время службы повстречались мне среди пленных фашистов достойные воины, те, которые оставались до конца верны нацистским своим идеалам.
– Ну, а власовцы? Довелось ли вам с ними столкнуться?
– А как же? Приходилось. Ещё как! Под Витебском двое наших разведчиков попали к ним в плен. Через неделю обнаружили мы их изуродованные тела, оставленные специально для нас на виду на нейтралке. У них были выколоты глаза, отрезаны уши, на груди и спине звёзды вырезаны. Всё это власовцы сотворили ещё до того, как убить их. – Ветеран пристально посмотрел на внучку, взвешивая: стоит ли продолжать. Всё же продолжил:
– И ещё кое-что мерзкое с ними сотворили эти гады, о чём вспоминать противно. Но подробности тех злодеяний я опущу из уважения к мученикам. Так вот, после того случая ни один власовец, попавшийся к нам в руки, дольше пяти минут не жил. Эти сволочи знали, что наши бойцы ненавидят предателей пуще фашистов. У немца был шанс в плену выжить, у власовца – нет! Поэтому часто перед атакой эти иуды спарывали с рукава эмблему РОА, маскировались под немцев. Но ткань-то под споротой эмблемой ярким пятном выделялась на выцветшем кителе, а ещё хари курносые выдавали «братьев-славян»; ну, и складно да без акцента шпрехать у прихвостней не получалось. С опознанными власовцами мы долго не церемонились.
Однажды власовцы учудили. Их отряд занимал тогда позиции как раз против наших, и расстояние между окопами было всего ничего. Происходило это вскорости после трагических событий, когда майор-шифровальщик убил Славку Затеева, а прямо перед этим на задании погиб кореш Затея Марк Кацман. Так вот, эти чудики, эти гитлеровские холуи решили нас на свою сторону переманить. Стали они речи толкать через громкоговоритель: «Русские братья, переходите к нам! Что хорошего видели вы от большевиков? Они превратили русских в рабов! Евреи окопались в Кремле. Евреи приказывают вам идти на смерть, а сами отсиживаются в тылу. Братья, есть среди вас хоть один еврей?»
Мне стало так жаль, что погибший недавно Марк Кацман не может подняться сейчас из могилы, дабы этим недоноскам ответить. В следующее мгновение меня как подбросило. Встав в полный рост, я кричал что есть мочи: «Ну, я еврей! Что дальше? Чего заткнулись?!» Это я за погибшего на задании Марка евреем назвался. Двое наших с трудом вернули меня в траншею. Что это было? Я и сам толком не понимал: что случилось, зачем так рисковал? Наверное, как когда-то у Затея, начинали и у меня сдавать нервы. Но факт остаётся фактом: власовцев моё выступление впечатлило. Эти псы прикусили язык и в тот вечер больше не тявкали.
Шельдман, оторвав глаза от блокнота, потрясённо смотрел в лицо ветерана. Затем спросил:
– А вы точно уверены в том, что в вас не течёт еврейская кровь?
– Что ты! Какой из меня еврей?! Ты мою харю не видишь, что ли? Протри очки. У меня ж на лице написано: русак, чистокровный. Папа, мама – русские, – Фёдор Алексеевич улыбнулся с хитринкой. – Хотя, ты знаешь, разве можно быть полностью уверенным в том, кто у тебя в родне числится? Но если даже и допустить, что течёт во мне капля еврейской крови, то это капля о-очень, о-очень махонькая.
– Ладно. Я и сам о своём происхождении толком не знаю. Без отца рос. Национальную принадлежность в нашем народе по матери определяют. По матери я Шельдман, в честь деда она меня Наумовичем записала. Но почему дала имя Егор и кто мой отец – об этом никогда не рассказывала, как бы я к ней ни приставал. Так и покинула мама наш мир, оставив вопрос этот для меня, скажем так, открытым. – Шельдман пристально посмотрел в глаза Фёдору Алексеевичу, но тот спокойно выдержал этот многозначительный взгляд, и журналист, вздохнув, вернулся к вопросам.
– Вы ничего не сказали про подготовку разведчика. Как обучали вас этой науке?
– А я говорил, но ты, Егор, не запомнил. Немудрено. Потому что науке разведчика нас не обучали. Никак. Да-да! Ни тебе рукопашного боя, ни отработки стрельбы с двух рук в кувырке. Возможно, разочарую тебя, но это всё выдумки писателей и режиссёров. Мы даже ножи в дерево не метали, как это часто в фильмах показывают. Смотрится на экране, конечно, красиво, но в жизни... Единственное, что было у нас – это «старики» показывали пополнению, куда вернее финку втыкать, чтобы сподручнее снять часового. И это всё! Обучение мы все проходили сразу на практике. В первых поисках главное – соблюдать тишину и наблюдать в оба глаза, что делают более опытные бойцы, запоминать. Учились, как говорится, по ходу пьесы. Учились ориентироваться во тьме, маскироваться на любой местности, терпеливо ждать, внимательно наблюдать за врагом, неожиданно нападать, правильно отходить. Кто плохо урок усваивал – погибал. Кто не погиб сразу – тот через месяц-другой становился настоящим профи. Такой был у нас «естественный отбор»; покруче, чем у дядюшки Дарвина!
– Расскажите чуть подробнее о том, как готовились в поиск.
– Любой выход разведчиков на задание – это не так вот просто: приказ получили и пошли. Нет, поиску «языка» всегда предшествовала тщательная организация. Основательная подготовка – краеугольный камень успешного поиска. Иногда несколько дней и ночей пропадали мы в передовых траншеях, ведя пристальное наблюдение за нейтральной полосой, за окопами фрицев – нужно ведь для начала выбрать оптимальное место, не промахнуться. На нейтралке мы высматривали и запоминали каждую ямку, каждую кочку, за которой можно укрыться во время путешествия к немецким окопам.
Я рассказывал уже, как, бывало, по несколько раз отрабатывали мы взаимодействие в группе. Для этого подбирали в тылу похожий участок местности и хоть не ползали, но ходили группами по нему: сапёры, группа захвата, одна-две группы прикрытия. Всё отрабатывали: кто, куда и за кем движется, на каком расстоянии; условные сигналы, кто и где занимает позицию, кто и куда отходит, ну, и так далее. Один из бойцов играл роль захваченного немца. Отработаешь действия днём в тылу до автоматизма, потом ночью под пулями легче работать. После нескольких походов за «языком» каждый из нас становился увереннее в своих силах.
Опыт, знаешь ли, важная штука. И, оказавшись ночью во вражеских траншеях, мы не тушевались, вели себя почти по-хозяйски, не зря немецкие окопы называли мы в шутку «дом родной». Ночью в траншеях пустынно – лишь редкие часовые да пулемётчики. Линии траншей делают обычно изогнутыми, чтобы осколки попавших снарядов не могли далеко разлетаться. И что там за углом, за очередным поворотом траншеи делается – не увидишь. Ночь к тому же. Мы заранее присматривали пустующий участок немецкой траншеи, туда и метили. А уж оказавшись «дома», в «родных», скажем так, стенах, двигались по траншее к заранее намеченной цели.
Шельдман успевал одновременно делать сразу два дела: конспектировать рассказ ветерана в свой журналистский блокнот и задавать всё новые вопросы.
– Что ждало разведчиков по возвращении к своим? Как-то по-особенному с задания вас встречали?
– Всегда нас ждала обильная трапеза – поздний ужин или ранний завтрак, это уж как получится. В поиск ведь шли мы на голодный желудок, так сподручнее. Когда живот пуст – боец злее, бодрее, изворотливее. А ещё все мы были уверенны, что если ранят в живот – с пустыми кишками шансов выжить будет побольше, чем с набитыми. Вымотанные до предела, мы возвращались в роту, и аппетит у нас зверский разыгрывался. Наш старшина никогда не накрывал стол заранее, боялся сглазить. Но прежде чем утолить голод, требовалось сделать доклад начальству. И всегда, независимо от результата, после поиска мы устраивали «разбор полёта»: кто как действовал – правильно или сплоховал. Это чтоб на будущее уроки извлечь. Если поиск случался удачный, мы разбирали его прямо за столом, между тостами. Ну, а ежели неудачный был поиск...
– А неудачный поиск – это когда вернулись с потерями, скажем так, или без «языка»?
– И с потерями, и без «языка». Или просто враг засёк группу. Было у нас в разведке такое понятие: «ООО» – «обнаружены, обстреляны, отошли». Любое из этих трёх «О» делало поиск неудачным. В этом случае и аппетит пропадал, да и за столом, словно провинившиеся школьники, мы вели себя поскромнее.
– А можно, и я задам свой вопрос, – вклинилась в мужской разговор Лариса. – Хочу на минутку ощутить себя в шкуре репортёра.
Мужчины переглянулись, заулыбались, закивали...

Глава 7.

В УЧАСТКОВЫЕ ИЗ ХУЛИГАНОВ

– Итак. Дедушка... то есть... Фёдор Алексеевич, – внучка взяла официальный тон, но в глазах блестел озорной огонёк. – Вас в конце войны стали посылать на задания старшим группы. Что требовалось от разведчика, чтобы его назначили командовать поиском?
– Отличный вопрос! – воскликнул Шельдман. – Ты же его с языка моего сняла!
– Ну да, неплохой, – подтвердил дед. –  Опыт требовался. Ещё, конечно, личные качества солдата. Но самое главное – опыт. Текучка в разведке, к сожалению, слишком большая. Один «старик» погибает, на его место назначают следующего опытного. За ним – следующего. Такая невесёлая очередь на посмертную медаль и внесение твоего имени в похоронный лист. Конечно, совсем безбашенных старшими не назначали. Но таковые, как правило, долго и не задерживались, не доживали до почётного звания «старика». Мой черёд возглавлять на заданиях разведгруппу подошёл в самом конце войны. Хорошо, что на мне эта очередь и затормозилась.
– Война кончилась, очередь на тот свет остановилась, – задумчиво тянул слова журналист. – Но вы сказали, что не очень желали возвращения к мирной жизни. Война так и осталась для вас самым главным событием жизни?
– Вернуться к мирной жизни у меня до конца так и не получилось. Я же в милиции очутился, а там, знаете, после войны было не самое спокойное место. Да и сейчас, вон, криминалитет снова голову подымает. Ну, а война, по-моему, для любого, кто честно вкалывал в тылу или сражался на передовой, навсегда останется главным событием жизни. Там, на войне повстречал я таких настоящих друзей, подобных которым у меня больше не было. Да и не может быть в мирной жизни такой беспредельной искренности, такого бескрайнего доверия между людьми, даже между друзьями. Мы были друг другу больше чем родные братья. Мы ели из одного котелка и спали локоть о локоть; про совместный смертельный риск я и не заикаюсь – это и так понятно. Мы искренне любили и жалели друг друга. Когда жизнь висит на волоске, который в любой миг готов оборваться, человек становится по-настоящему искренним! Нет, на гражданке таких друзей не сыщешь!
– Я понял так, что в разведке служили солдаты разных национальностей.
– Да, так оно и есть. Русские, украинцы, белорусы, татары – это костяк, как везде. А так многие народы были представлены: удмурт был, казах, несколько прибалтов, тувинец имелся, евреев парочка, кавказцы. Этакий антифашистский интернационал. Ребята в роте у нас все были замечательные, как на подбор. Мы уважали друг друга. По национальностям не делились, такого даже в помине не было. А была у нас одна на всех общая цель – пересилить, перехитрить врага, чтобы приблизить Победу.
Когда в Латвии воевали, был у нас в роте один нелюдимый горец. Ингуш по нации. Прозвище Абрек не зря к нему прилипло. Так вот, ингуш этот всегда по своему методу работал. Абрек ходил на «охоту» только в одиночку, из оружия брал с собой острый кинжал. Пистолетиком, который таскал он на всякий случай, так ни разу, насколько я знаю, и не воспользовался. По-русски Абрек два слова мог еле-еле связать. Но крепко связанных «языков» наш ингуш поставлял регулярно. Бравый был горец, хоть и молчун. Жаль, на мине подорвался весной 45-го, часа два помучился перед тем, как отдать душу Аллаху, но так ни слова и не проронил.
Шельдман между делом всё поглядывал на часы. Журналист понял уже, что разговор с ветераном сегодняшней встречей не ограничится, и всех ответов этим вечером он всё равно получить не успеет. Тем не менее, Шельдман продолжал сыпать вопросами без остановки, словно другого случая поговорить о войне может ему не выпасть:
– Наверное, в самом конце войны не особо хотелось геройствовать, под пули лезть, скажем так, рисковать?
– Ну, нам же Левитан по радио не вещал: «Внимание, товарищи! С завтрашнего дня объявляется самый конец войны!» Всё у нас шло своим чередом. Весной 45-го чувствовалось, конечно, приближение Победы, но мы всё так же продолжали ходить на задания, так же добывали «языков», так же радовались и горевали, так же и умирали. По-разному парни гибли в последние дни войны. Один шумнул у немецкой траншеи. Фриц-часовой на всякий случай пальнул в темноту на звук шороха для острастки. И та единственная пуля, практически наугад пущенная в темноту, нашему – прямо в лоб. Он и звука не издал – сразу наповал. В другой раз сослуживец во время отхода, когда немцы миномётный огонь открыли, на мгновение голову приподнял, чтоб осмотреться. А тут шальной осколок в затылок, и поминай как звали.
– И всё-таки, не обращая внимания на окружавшую смерть, ты хотел, чтобы... война продолжалась? – спросила Лариса; она всё ещё не могла это переварить.
– Честно признаюсь: я очень жалел, что война закончилась. Сейчас и мне это кажется нелепым, но тогда... – Фёдор Алексеевич, откинувшись на спинку кресла, скрестил на груди руки и прикрыл глаза. Голос его стал тихим, нотки непоколебимой уверенности испарились. – Я не представлял, как жить дальше. На войне всё было просто устроено, налажен армейский быт. Это сейчас, с высоты прожитых лет, рассуждаю я про очередь на тот свет. А в те дни о смерти я долго не размышлял. Мне же тогда ещё и двадцати не исполнилось. А когда ты молод, горяч – видится всё совсем по-другому. С задания вернёшься – за столом с ребятами посидишь, сто грамм хряпнешь, анекдоты потравишь. Где-то погибших хоронят, кому-то в санбате ногу режут; это, конечно, плохо, но это всё далеко. А рядом твои друзья. Твоя постель ждёт тебя, ты ложишься. Задание выполнено, и можно спать хоть до обеда, имеешь право. Человек ко всему привыкает, а привычка – вторая натура. Или даже первая, как для Егора его журналистика. В общем, мне нравилось на войне, это правда. И существование на войне считал я тогда самой нормальной жизнью!

***

Шельдман, перевернув очередную исписанную каракулями страничку блокнота (чистых листов в нём почти не осталось), спросил:
– Последующая ваша работа в милиции тоже оказалась, как бы точнее сказать, делом почти военным. Легко ли дался вам переход в новое состояние: от войны с явным врагом – гитлеровскими захватчиками, к войне с врагом внутренним, скрытным – с преступниками всех мастей?
– Перестроиться оказалось легче, чем я полагал. К службе в милиции быстро привык. Но всё-таки мне на войне было проще! Там я мог уничтожить врага, не раздумывая надавив на спуск автомата, а тут... Помню, как хмурой осенью 1949-го я оказался в командировке в Москве. На станции метро у трёх вокзалов проскочил мимо меня в вагон поезда знакомый силуэт. Двери захлопнулись и поезд стал удаляться, увозя таращегося из-за стекла того самого майора-шифровальщика, убийцу Затея. Он был в цивильной одёжке, но я сразу его узнал. Значит, отмазал-таки папаша-генерал своего сыночка! Моя правая рука тут же дёрнулась под пиджак к служебному пистолету. Майор (наверное, всё же бывший майор) зажмурился, он тоже узнал меня и всё понял. Но мой пистолет так в кобуре и остался: метро, люди, да и я, наверное, поостыл за четыре послевоенных года...
Да, вот так! Забирали меня на войну в 43-м. Туда уходил зелёный пацан, филейский хулиган и драчун Федька Штырь. Оттуда через два года вернулся гвардии старший сержант Штырёв Фёдор Алексеевич. Но когда уходил я, конечно, не знал и предположить даже близко не мог – со сколь разными личностями придётся мне пересечься на фронте. Ведь на передовой, как нигде, высвечиваются в крайностях грани людских характеров. Одни люди чистые, словно Ангелы, всегда готовые поддержать сослуживца, помочь, даже пожертвовать жизнью ради товарища. Другие – с чёрными душами, готовые идти по чужим головам, а если они погибают, стараются утащить за собой остальных. От таких лучше держаться как можно дальше. Получается, война – это такой большой прожектор, высвечивающий души людей: чистая душа в его свете блестит ярко, кажется ещё чище, а грязная предстаёт во всём своём ужасающем уродстве.
Они помолчали задумчиво. Журналист произнёс, как бы итог подводя:
– Никак не ожидал я, что интервью получится столь обширным. Столько информации! Да разве уместится всё это в заметку? Тут нужна целая серия статей. Или, пожалуй, книга. Ведь я когда сюда собирался, даже представить не мог – во что может вылиться эта встреча, не понимал, скажем так, каким может получиться весь этот разговор.
– Ты и сейчас ещё не понимаешь! Целый день и весь вечер проговорили, а только-только лишь к главному подобрались, к тому, зачем, собственно, я тебя и позвал.
Шельдман с Ларисой переглянулись, внучка спросила:
– Дедуш, ты это про историю Алексея, твоего соседа по госпиталю?
– Да. Про то, что произошло с ним и в Бресте, и в Сталинграде, точнее в одном сталинградском доме, после того, как немцы испытали на защитниках крепости своё секретное оружие – сверхбомбу.
– О, чую своим журналистским нутром, – встрепенулся Шельдман, – тема обещает быть весьма острой!
– Твоё нутро тебя не подводит. Но о событиях тех, случившихся в Брестской крепости и в Сталинграде, о которых поведал мне Алексей, о том, каким невероятным образом связаны меж собой эти две точки – крепость на пограничном Буге и город на Волге, обо всём этом в двух словах не расскажешь. А время позднее...
– Я приеду к вам завтра! На первом же транспорте! Э-э-э… если вы не возражаете.
– Да ты можешь и не уезжать, Егор. Оставайся. В гостиной расправим диван, выспишься по-хорошему. Знаешь, у нас в селе на свежем-то воздухе как городские спят с непривычки? Без задних ног! С утра в храм сходим на литургию, завтра ведь воскресенье. Или ты как? Не иудей часом?
Шельдман пожал плечами. Он и сам долго путался в этом вопросе, лишь на первый взгляд кажущимся простым: «Кто я?» А когда путаться в конец надоело, просто отложил вопрос этот в сторону и старался его не касаться.
– Знаете, Фёдор Алексеевич, лучше я к вам всё же завтра приеду. Иначе жена волноваться будет, она у меня такая.
– Ну да, ты прав. Поезжай с Богом. К жене. А завтра не торопись, день воскресный, спешить некуда. К обеду тебя будем ждать. Хочешь, и жену привози, познакомимся. Расскажу тебе не только про Брестскую крепость, но и кое-что про... про тебя самого. Пора уже точку над «i» ставить.
Шельдман чего-то подобного ждал. Но виду не подал, лишь чуть заметно кивнул. Любопытство проявлять не имело смысла. Характер хозяина дома словно из стали выкован. И раз он сказал: завтра – значит, завтра.

***

Простившись с Ларисой до завтрашнего дня, журналист вышел из дома. Он пробовал возражать, но Фёдор Алексеевич был непреклонен: «Гостя следует проводить, а то шалят, понимаешь, всякие заезжие гастролёры». Тёмной сельской улицей шли они на последний автобус. Вдали перелаивались лениво четвероногие сторожа. Ветеран подхватил журналиста мягко под локоть и тихо промолвил:
– Спасибо, конечно, что дали сегодня мне выговориться. И ты, и Лариса – хорошие слушатели. Я давно не рассказывал о войне, а в таких подробностях – вообще никогда. Знаешь, ведь рассказом о службе своей я лишь хотел подвести тебя к той истории про Брест, Сталинград, про Алексея. Но... что-то слишком уж долгая получилась подводка.
Ветеран еле заметно улыбнулся. А журналист чуть не подскочил, встрепенулся, в нём напряглись разом все его творческие жилки, и Шельдман выпалил:
– Подводка получилась в самый раз! Такая подводка! Говорю же: книгу можно писать. Да нет, даже нужно! О, и название на языке само вертится: «Интервью с разведчиком». Или нет. Пожалуй, лучше «Интервью с диверсантом». Про диверсанта, скажем так, интересней звучит.
– Что ж, Егор, если захочешь – пиши. Но я тебе о своей службе, о службе самого обычного разведчика сегодня поведал. Историй типа моей – полно. Пойми, не обо мне нужно писать, а об Алексее – если жаждешь сенсацию миру поведать – о крепости и о том сталинградском доме. Я бы и сам написал; жаль, не дано, не сумею.
– Так вы обратились по верному адресу! – ткнув себя в грудь большим пальцем, журналист широко улыбнулся. Но ветеран шутку не принял. Смерил на ходу Шельдмана тяжёлым взглядом и, кивнув, серьёзно молвил:
– Дай-то Бог.
Они как раз приближались к церкви. И без того сам по себе очень высокий храм стоял на пригорке, отчего казался совсем огроменным. Его маковки утопали в небесной мгле. В ночи казалось: храм сливается с небом, переходит в него. Фёдор Алексеевич, остановившись на несколько секунд, наложил на себя крестное знамение и поклонился. После этого долго шли молча. Тишину нарушил Егор:
– Это вы на войне к вере пришли?
– Да как сказать? Не совсем. На войне я впервые начал задумываться, но словом «вера» я бы то моё состояние сейчас не назвал. К подлинной вере Господь меня не скоро привёл.
Ветеран замедлил шаг, вспоминая тот случай, что изменил его мировоззрение да и всю его жизнь – пусть очень медленно, неспешно повернул в новое русло. Штырёв сомневался – стоит ли углубляться в ту давнюю историю, но, заметив любопытный взгляд журналиста, всё же продолжил:
– Помнишь, я рассказывал, как в 1960 году мы выкуривали двух вооружённых грабителей и убийц – отца с сыном, ночью засевших в здании школы в Торфяном? Преступники долго отстреливались, Серёгу Порыванского, моего хорошего приятеля, ранили тяжело, так, что тот вскоре скончался. Смерть друга прямо у меня на руках сильно разозлила. И тогда я решил действовать, как на фронте, когда командованию не требовался «язык» – пленных не брать! Я говорил тебе, что преступникам дан был срок до утра. Если точно – до семи ноль-ноль. И они, по всей видимости, готовились сдаться. Всё так. Правда и то, что, как после выяснилось, настенные часы в учительской, где бандиты засели, были раскурочены пулей, и эти двое не ориентировались во времени. Но понять, что их час пробил, могли они по колокольному звону. Звонарь – пунктуальный мужик – свою работу всегда ровно в семь начинал, по нему можно было хоть часы проверять. Звон нашего колокола по утрам в Торфяном хорошо слышно, – Штырёв тяжело вздохнул. – Но есть и другая правда, Егор. В то утро я очень надеялся, что звонарь припозднится. Все мы – милиционеры, окружившие этих двух отморозков, надеялись. Я следил за временем по своим наручным часам. Последние секунды до срока отсчитывал, словно главный техник на Байконуре перед пуском ракеты. И только лишь коснулась секундная стрелка верхней точки циферблата, дал я отмашку. Ну а дальше – штурм. Недолго он длился: гранаты, пули... Мы быстро сделали своё дело.
– А колокол? – не удержался журналист. – Он так и не зазвонил?
– Зазвонил, конечно. Не успел стихнуть грохот штурма, как услышали мы его мерный гул. Вот так бывает, Егор. Для бандитов то небольшое опоздание звонаря вышло боком. Но правда вся в том, что я мог бы чуток обождать, крикнуть им, что срок вышел, пора сдаваться и так далее, но не стал. Я специально начал штурм без предупреждения, чтобы преступники в самый последний момент не успели сдаться. Ведь я собирался отправить на тот свет их обоих. Но получилось одного – отца. А сына лишь ранило, его арестовали, но он остался в живых. В тот момент меня это расстроило, и я решил: ничего, пусть посидит за решёткой, вернёмся к этому вопросу, когда он окажется на свободе.
Обо всём этом ты уже знаешь, Егор, но вот к чему я веду, вот что случилось далее: вскоре, буквально в то же утро начало во мне что-то меняться. Перемены эти были не скорыми, не вдруг, не так, словно гром среди ясного неба, нет. Но они... они были. Вся сложившаяся ситуация: то, что я оставил без отца молодого парнишку, который угодил в переплёт этот, в общем-то, по прихоти своего непутёвого папаши – всё это действовало на меня угнетающе, заставило меня крепко поразмышлять. Ведь я тогда уже знал, что и у меня где-то в Кирове подрастает...
Тут Фёдор Алексеевич осёкся, замолчал. А Шельдман, еле сдерживаясь, твердил про себя: «Не надо спешить. Завтра! Завтра он всё мне расскажет, как обещал. И на этот давнишний вопрос: "Кто я?" возможно, наконец, получу ответ». Чтоб разрядить обстановку, он придумал сменить тему:
– А та интересная статуэтка у вас на комоде, ракета с собачками. Поначалу я, грешным делом, хотел предложить вам её продать. Правда, статуэтка, скажем так, немного подпорчена.
– Ну да, кусочек отломился... Знаменитые Белка и Стрелка, первые собаки-космонавты. Не знаю, зачем я тем утром, сразу же после штурма, когда всё там, в учительской было ещё в крови и в дыму, сунул статуэтку эту в карман. Так или иначе, Егор, но статуэтка не продаётся. Это теперь для меня память. Каждый раз, взглянув на неё, я вспоминаю глаза того раненого паренька, отца которого я уничтожил... Хотел бы я встретиться с тем пареньком. Ведь я виноват. Нужно было мне всё-таки обождать. Глядишь, они и сдались бы...
Фёдор Алексеевич не успел досказать. Из-за поворота показался кряхтящий автобус. ПАЗ приближался, покачиваясь на колдобинах, лучи света от фар раскачивались вверх-вниз, высвечивая прыгающие силуэты домов и деревьев. Мужчины ускорили шаг, чтоб успеть к остановке. Когда они подошли, все пассажиры сидели уже по местам, а автобусник терпеливо их дожидался. Это был другой водитель, не тот, что утром хохмил над Шельдманом. Ветеран с журналистом замерли на мгновение друг против друга. Затем, повинуясь неожиданному порыву, быстро и неловко обнялись на прощание. И тут же, смутившись, разжали объятия. Скомкано, глядя по сторонам, простились до завтра.
Шельдман юркнул в автобус, двери захлопнулись. Он смотрел из окна задней площадки на уплывающую в ночной сумрак фигуру бывшего разведчика-диверсанта, а к горлу ком подступал. Уж и автобус свернул, и давно ничего не было видно, а журналист всё всматривался в темноту. Но в стекле видел он лишь неясные очертания собственного отражения. Об Инне Шельдман даже и не подумал, о вечерней медитации впервые за долгие месяцы не вспоминал. А вспоминалась журналисту горькая история Григория Петровича Булатова, того самого Гришки-Рейхстага – рядового бойца, что первым (ещё во время штурма) водрузил над фашистским логовом победное красное знамя. А ведь был Григорий Булатов весной сорок пятого таким же простым разведчиком, как и Фёдор Штырёв.
Из раздумий Шельдмана вывел водитель автобуса, когда на конечной остановке вопросительно на него посмотрел. Очнувшись, Егор Наумович протянул водителю за проезд деньги.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

ЧУБЭН

Глава 1.

НА ВОЛЕ

Торчать в кустах в чужом огороде да ещё ближе к ночи – занятие не из приятных. Лучше бы с лярвочкой смазливой да на широкой кровати. Но лярвочки обождут, прежде дело! Прежде нужно получить по счетам. Подумать только: почти двадцать семь лет этого ждал! Всё недосуг было: дела – бега, суды – пересылки. Да круговерть чёрно-красная: тюрьмы, зоны, лагеря. Сроки, сроки, сроки… Точнее срока; – так говорят за колючкой. Мусорок, убивший отца, наверное, и историю ту давно уж не вспоминает. Но это неважно. Главное – помнит он, Чубэн. Да и слово криминального авторитета, без пяти минут законного вора (тем более клятва, данная при свидетелях) – не пустой звук.
Из прожитых сорока восьми лет почти четверть века провёл Чубэн за решёткой да за колючкой – в неволе. Первая ходка тянулась долго, словно путь каравана в бескрайней пустыне; путь, которому не видно ни края, ни конца. Чубэн отмотал тогда сразу червонец. Шестидесятые – самое тяжёлое десятилетие в его жизни. Поначалу дела шли негладко. Круговорот этапов занёс его в ИТК-10, расположенную под Тедженом, городком в двух сотнях вёрст к юго-востоку от Ашхабада.
Насельники затерявшейся среди безбрежных песков исправительно-трудовой колонии особого режима в большинстве своём были представителями среднеазиатских народов. Казалось, всё тамошнее окружение – и сидельцы, и вертухаи – решило приложить максимум усилий, чтобы сломить волю юного зека. А ещё условия содержания. Кормёжка скотская. Летом заключённые изнывали от нестерпимой жары, зимой собачий холод заставлял их стучать зубами в неотапливаемых бетонных бараках. Казалось, весь мир проверяет Чубэна на прочность. Впрочем, тогда он ещё не был Чубэном. Коля, Колян, Никола – так его называли. Он выстоял: не сломался и не прогнулся. А затем в гору попёр.
В 1969-м, под конец первого срока, воры поставили его смотрящим по лагерю. Тогда уже прилипло к нему погоняло Пастух. Так величали его русаки и хохлы. Большинство же зеков, тех, что родом из Средней Азии, которых в ИТК-10 сидело немеряно, звали его по-своему: Чабан, а иногда, чуть коверкая – Чубэн. Так и прилипло. После первой отсидки Чубэн трижды ещё оказывался в лагерях, и шикарную наколку, набитую на спине – собор с четырьмя куполами – носил он, конечно, заслуженно. На волю Чубэн ходил, словно в отпуск. И «отпуска» его всегда слишком быстро заканчивались. Погулял, оттянулся, раз-два, тру-ля-ля, глазом моргнуть не успел, как пора уж вертаться на тюремную шконку. Но на сей раз Чубэн не собирался возвращаться в кичман, пятый купол на спину колоть не планировал.
С приходом к власти в стране нового молодого генсека весь привычный уклад жизненный начал ломаться. Реформы! Появилась возможность в открытую поднимать огромные бабки на воле. И Чубэн, как один из людей знающих, понимал – это лишь только зачин! От перспектив, открывшихся с началом эры индивидуального предпринимательства, захватывало дух. Руки чесались буквально физически! Ведь если раньше, образно выражаясь, вор мог украсть, к примеру, ящик водки из магазина, то в скором будущем он сможет «украсть» сам магазин. С товаром, оборудованием и всем персоналом. Если раньше жулик мог организовать крупную кражу с государственного предприятия, то скоро станет возможным умыкнуть у государства само это предприятие. Целиком! И почти на законных основаниях. Всё в стране к этому двигалось, всё к этому шло, и опытный матёрый преступник чуял запах громадных денег. Да и надоела ему тюремная шконка.
Вот с такими мыслями, с таким настроением освобождался Чубэн в августе 1987 года. Времени на разработку плана действий в процессе отсидки у него было предостаточно. И теперь Чубэн собирался выполнить этот план пункт за пунктом – само собой, по ходу внося в него коррективы. Конечная цель – подмять под себя и город Киров, и всю область – из-за решётки казалась хоть и реальной, но слишком далёкой. Ведь подминать предстояло не только околокриминальный народ (старая братва и так его власть признавала); подминать предстояло всю систему: чиновников, судей, ментов, журналистов. Далее на очереди стояли: промышленность, финансы, торговля. Начинать же решил с того, чтобы подчинить себе молодняк, этих новых качков-бычков, этих спортсменов-рэкетменов, которые, выбравшись из своих подвалов-качалок, стригли теперь капусту с барыг-кооператоров, но забывали о том, что есть такое старое доброе и святое для уркаганского сердца слово – общак.
Как говорится, планов громадьё. Предстояло буквально с нуля построить целую империю. И там, за решёткой, временами Чубэну казались собственные замыслы чем-то нереальным, чем-то из области фантастики. Но стоило авторитету шагнуть за ворота КПП исправительно-трудовой колонии № 3 общего режима, что располагалась на краю посёлка Рудничный, как ощутил он прилив сил и энергии вперемешку с волнением. Да, с волнением! Ведь ничто человеческое Чубэну не было чуждо. Возможно, подобные эмоции испытывал Нил Армстронг, спускаясь из лунного модуля своего Apollo 11, чтобы пройтись по поверхности нерукотворного спутника Земли. Сам-то Чубэн в полёт америкашек к Луне не очень верил, но мысленно ухмыльнулся: «Маленький шажок за порог ИТК – большой шаг к главной Цели!» Так думал освобождающийся зек, он же, возможно, будущий негласный хозяин земли вятской.
Братва встречала солидно – на трёх чёрных «Волгах», словно министра или первого обкомовского секретаря. Ещё бы! Выходил на свободу сам Чубэн – страшный, но справедливый; смотрящий за положением по всем зонам Кировской области, авторитет из авторитетов, почти вор в законе, не коронованный до сих пор лишь по случившемуся форс-мажору. Вернее, даже по двум случившимся форс-мажорам. Ведь дважды уже собирались сходняки, на которых самые авторитетные воры Союза планировали признать Чубэна равным себе официально. И оба раза ментозавры помешали. Сначала в Москве осенью 1982 года всесоюзный сходняк накрыли. Кстати, прямо оттуда Чубэн и направился в эту последнюю свою ходку по маршруту: «Матросская тишина» – посёлок Рудничный (с промежуточной остановкой в горьковском СИЗО № 1).
Другой форс-мажор случился на «больничке» два года назад. В тот раз в тюремный «санаторий» – лечебно-исправительное учреждение № 12, что под Чепецком – выписали себе противотуберкулёзные путёвки воры чуть не со всех зон Урала, чтоб накопившиеся вопросы решить. Коронацию, как водится, оставили на закуску. Порешать-то тогда порешали, но до закуся дело опять не дошло – мусора, опять мусора всю малину обдристали!
Велюровый салон «Волги» приторно вонял мятным ароматизатором. Мягкие сиденья чуть поскрипывали на кочках. И чуть поскрипывала кассета, крутящаяся в магнитоле.  Из динамиков негромко, но напористо лилась музыка группы «Кино», и Виктор Цой напевал о том, что «... значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день...» На ходу в полностью открытые окна машины врывался пыльный, резкий и неприятный дорожный ветер. Но стёкол не поднимали – жара!
Добравшись до Кирова, сменили весь транспорт – из чёрных «Волг» пересели в разномастные «Жигуляхи». Пофорсили, и хватит. Чубэн всегда старался следовать мудрости: проще – значит, лучше. Окинув взглядом построенные в ряд машины, вожак из предложенного автопарка выбрал ярко-белый «ВАЗ-2107». Вслед за Чубэном братва позалазила в тачки, и на четырёх «Жигулях» покатили они праздновать освобождение главаря в Кстинино – село, что под Кировом.
Торжество проходило не в загородном пансионате, не в совхозном ДК и даже не в банкетном зале деревенской столовки. Отмечали встречу в старом и тёмном бесприметном доме на околице, ближе к лесу. Банкет получился весьма скромным. Праздновали без апломба – так, что соседи-пенсионеры дед да бабка, вечерявшие в избушке за штакетным забором, даже и вообразить не смогли бы, что в пятнадцати метрах от их веранды собрался весь цвет организованного криминалитета Кировской области.
– Приехали к соседу каки-то мужики; видать, с работы, – докладывала бабка, оторвавшись от окошка, в которое посматривала, прячась за тюлевой занавеской. – Баню топют; похоже, париться собралися.
– Ну и пусть себе парются, – ответствовал дед, не отрывая взгляда, усиленного мощными линзами крупных очков, от крючка, к которому привязывал леску рыбацким узлом. – Тем паче, конец рабочей недели, завтре суббота. Кады же ишо в баню имям иттить?
– Вот старый пень! – беззлобно ругалась бабка. – Ничегой-то ты окромя снастей своих и не видишь. А соседи-то отмечать чегой-то собрались.
– Ох, и дура! – так же беззлобно, отложив крючок с леской в сторонку, отвечал дед. – Тяпница ить сегодня. Кадыж ишо отмечать-от?
Дед смотрел на свою бабку удивлённым взглядом. Или это линзы очков, из-за которых глаза выглядели о-очень большими, делали взгляд таким удивлённым?
– Сам дурак! Ну, как-от с таким говорить? Пойду-ка лучше курям дам... Ишо обзыватся он! – бабка, разобидевшись, вышла, только дверь схлопала. Дед же, покачав головой, вновь склонился над рыбацким крючком и леской.
Да, соседи ничего не заподозрили. Тихо-мирно братва посидела. Скрытности таковой пожелал сам Чубэн. Для того, чтоб отметить знаменательное событие, много ему не требовалось: жарко натопленная русская баня – смыть тюремную грязь, а после того – шашлычок-коньячок. За столом, украшенным деликатесами, восседал ближний круг – самые авторитетные люди. Все – старые знакомые, кроме одного. Нового человека представили Чубэну. Звали его Стас, погоняло – Турок. Он был лет на десять моложе Чубэна, но очень, очень похож на него. Братва утверждала: «Как две капли воды!» Сходство и в самом деле бросалось в глаза. Пусть не близнецы, конечно, но за младшего брата Чубэна смог бы Турок сойти без проблем! Как к сходству такому относиться – решать с кондачка Чубэн не хотел. Был бы брат настоящий – это одно. А тут человек новый. Кореша ручаются, но проверить Стасика этого всё же требуется.
Все разговоры за столом шли исключительно по делу. Нужно было сразу настроить братву на самый серьёзный лад. По той же причине отказался Чубэн от расслабляющего массажа в исполнении мастериц интимного жанра и отправился спать пораньше, не успели стрелки ещё и до полуночи добежать. Дело – прежде всего! А кто рано встаёт – тому… Бесцельные буйные кутежи напропалую давно ушли в прошлое вместе с бесшабашной молодостью. Бабы? Успеется, обождут.
Ночью накрапывал дождик, но Чубэн ничегошеньки не услышал. Впервые за несколько лет он провалился в сон, будто в глубокую тёмную яму. Отключился так, словно умер. Но с первыми солнечными лучами оказалось, что пациент всё же скорее жив...

***

Первое утро на воле ознаменовалось для Чубэна жёстким стояком. Проснувшись, потягиваясь, авторитет почесал между ног. Там прилив сил ощущался физически, как говорится, в натуре! Энергия прямо-таки выпирала наружу, пытаясь прорваться ввысь сквозь трусы, вздымая одеяло. Чубэн посчитал такой мощный стояк верным знаком. «Может, и стоило вчера массажисткам отдаться? – хохотнул про себя, но тут же осёкся. – Рано расслабляться. Первое дело сделаю, оторвусь!»
Деревенский воздух пьянил. «Утро лишь начинается, а печёт уже, почти как в Теджене, – думал Чубэн. – Похоже, предстоит жаркий денёк!» Пройдя в неостывшую за ночь баньку, сполоснулся он там из ковша. Опоясавшись полотенцем, сел на порог, закурил. Было ещё очень рано, а ему, в отличие от храпящих братанов, не спалось. Как в юности всё внутри у него клокотало, бурлило, требовало действий. «Вот же она – вторая молодость, о которой так много в романах пишут. Хорошо бы состояние это стало нормой, а не испарилось бесследно; скажем, после плотного завтрака».
Так сидел Чубэн, пуская колечки, пытался отогнать от себя надоедливую мысль, вновь полезшую в голову. Мысль эта липла к нему, как репей, ещё с зоны. Последний год, с тех самых пор, как начал он детально разрабатывать свой грандиозный план, вертелось в голове постоянно: «Если выгорит первое дело – удастся и всё остальное!» – вот и сейчас та же самая мысль крутилась. Чубэн не хотел загадывать, не в его правилах это было, но нежданно сам для себя вдруг решился: «Была-не-была, делаю ставку! Если первая моя делюга – месть мусорку – завершится успешно, то, стало быть, и весь остальной план по пунктам пойдёт, как по нотам!»
И ему тут же стало легче, докучливая мысль отпустила, ушла. Давно бы так! Теперь следует выполнить пункт номер раз. Решительно поднимаясь, Чубэн выщелкнул окурок в траву, в голове мелькнуло: «Что ж, ставка сделана, волчок закрутился!»
Но с кондачка, с бухты-барахты серьёзных дел не делают. Чтобы чуть стравить пар, Чубэн отправился прогуляться – на ходу и думается лучше. Он шёл деревенской улочкой. С трассы, пролегавшей в двух сотнях метров, периодически долетал рокот моторов. Грузовики шли на Ижевск, и шли они с Ижевска на Киров. Чубэн прислушивался к этим звукам, но более прислушивался к своим мыслям.
«Мочить мусорка сегодня нельзя, – размышлял он, выбравшись за околицу, – зато сгонять сейчас на разведку – самое то!» – Чубэна распирало от стремления начать действовать. Но прежде чем совершить месть – дело, которое должен был сделать давно, да всё руки не доходили – требовалось как следует разузнать обстановку. И ехать туда лучше одному. Конечно, Чубэн имел власть послать верных людей, но решил ехать сам. Имелось целых три причины, по которым Чубэн не желал доверить разведывательную операцию кому-либо вместо себя.
Во-первых, месть за отца – дело далеко не рядовое. И если для самого исполнения, скорее всего, придётся подыскивать киллера-профи на стороне, чтоб от себя подозрения отвести, то хотя бы подготовить дело, разведку на местности произвести хотелось лично. Самому приложить руку!
Во-вторых, несмотря на то, что шестёрок вокруг Чубэна и теперь хватало, доверить столь щепетильное дело он никому бы из них пока не решился. Мокруха-то совсем непростая! Особо проверенные уркачи (такие, как Карлос), с которыми провёл Чубэн все последние годы, остались досживать свои сроки. Конечно, отчаянные ребятки и в рядах его теперешней кодлы в избытке водились, но всем им ещё предстояло пройти перепроверку на вшивость. Ведь из-за одного единственного стукачишки можно влипнуть по полной программе. Короче, настолько надёжного человека, которому мог бы довериться Чубэн на все сто процентов, в данный момент у него не имелось. Максимум – на девяносто девять, но не на сто.
И в-третьих, Чубэну давно, на протяжении многих лет, хотелось посетить те места. Зайти в школу посёлка Торфяной, где они с отцом оборону держали. Целую ночь от ментов отстреливались! Хотелось коснуться стен учительской, где погиб отец и где самому Чубэну досталось так, что он потом еле выкарабкался. Ну, и храм села Быстрица, о котором отец в роковую ту ночь толковал, посетить требовалось. Свечку поставить, заказать этот... акафист... молебен (или как там, у церковников, это зовётся). Короче, последнюю волю родителя – побывать за него в храме том, в котором сам отец побывать не сподобился – требовалось исполнить.
Вернувшись с прогулки с разработанным чётким планом на день, Чубэн обнаружил вставших, но ещё зевающих и потягивающихся корешей. Из кухни доносились ароматные запахи, слышалось потрескивание шкварчащего на раскалённой сковороде масла. Тут же понял Чубэн, насколько он голоден, и вместо утреннего приветствия мечтательно произнёс:
– В тюрьме-то сейчас макароны дают...
– Макароны – это хорошо, – Турок, выглянувший из кухни с дымящейся сковородой в руке, улыбался, – но всё же у нас кое-чего получше найдётся.
Реплика из «Джентльменов удачи» всё ж таки пробудила вялые улыбки на заспанных лицах братвы, и Чубэн невольно сравнил физиономии своих корешей с фэйсами американских мафиозников из голливудского шедевра «Лицо со шрамом». В сравнении этом угрюмые вятские громилы выигрывали: их «морды кирпичом» были более «кирпичными», чем у киношных гангстеров!
После плотного завтрака (яичница, бразильский кофе со сливками и толстые бутерброды с пошехонским сыром и докторской колбасой) клокочуще-бурлящее состояние Чубэна никуда не исчезло. Он обсудил с братвой текущие дела, планы на ближайшее будущее. С трудом дождался окончания этой беседы. Всё внутри авторитета кипело, подталкивало. Время пришло. И он, наконец, начал действовать!
На разведку в Быстрицу Чубэн выдвигался по-тихому; привлекать лишнее внимание в таких делах противопоказано. Полностью растворяться в толпе не требовалось. Ведь не на дело он едет, а как бы так, «по местам боевой славы». Значит, нужно всё делать проще. И он решил добираться как обычный гражданин: автобусами, электричкой, где-то и на своих двоих. Сложив всё необходимое в серую дорожную сумку, Чубэн накинул на плечо лямку и вышел.
Скучая на остановке, Чубэн глянул на запястье левой руки и скривил недовольно губы. Часы позабыл; вот что значит первое утро на воле – слишком много всего вертится в голове. И тут же пришла ему резвая мысль: «Что, если тряхнуть стариной? Добыть котлы по дороге, как в старые добрые времена!» Мысль взбодрила. Вроде бы, плёвая вещь – часы. В самом деле! Какие, скажите на милость, ходики можно добыть среди дачников и рыболовов, передвигающихся в общественном транспорте между Кировом, Стрижами и Быстрицей? Не швейцарские ведь и не японские даже. Но дело тут вовсе не в ценности часов как таковых. Дело в самом процессе! У Чубэна внутренности все встрепенулись, словно у стоящего на сцене под софитами скрипача-виртуоза, поднёсшего смычок к инструменту впервые за долгие годы.
Но «сольное выступление» пришлось отложить. Среди вошедших в автобус вместе с ним пассажиров, приметил Чубэн одного серенького мужичка. Он выделялся именно своей неприметностью. Одежда: тёмно-серые штаны и светло-серая рубаха – всё средней мятости. Средний рост, средней степени небритость, и взгляд всё куда-то в сторонку. Вот на таких «неприметных» Чубэн, по старой привычке человека, не раз скрывавшегося от цепких лап правосудия, обращал внимание в первую очередь. Все они, «неприметные», казались ему хвостами, подосланными то ли мусорами, то ли конкурентами – братьями по крови.
Пересадка на троллейбус и... ничего. «Неприметный» исчез; все пассажиры (их было не больше десятка) – тоже другие. Чубэн чуть расслабился и с интересом вглядывался в вид за стеклом, ища изменения в облике главной улицы Кирова, случившиеся за последнюю пятилетку. Изменений случилось немного: тут забор снесли, там киоск «Союзпечать» открыли, кинотеатр «Алые паруса» в розовый цвет перекрасили. Пожалуй, на этом всё. Вот и вокзал. Чубэн поднялся, равнодушно окинул полупустой салон и... на мгновение остолбенел. В дальнем углу троллейбуса, как ни в чём не бывало, восседал тот самый серо-помятый гражданин. К тому же усиленно таращился шпик тот в газету «Советский спорт», название которой – Чубэн ясно видел – перевёрнуто вверх тормашками!
Наверное, почувствовав пристальный взгляд Чубэна, гражданин поднял глаза, но лишь на полсекунды. Встретившись взглядом с Чубэном, он резко уткнулся обратно в газету. Слишком резко уткнулся! Вся нелепая эта картина – хвост, старательно читающий перевёрнутую газету – выглядела столь гротескно, что Чубэну пришлось ущипнуть себя за нос, дабы убедиться, что происходит всё наяву. Да, это не сон! В смятении Чубэн вышел на остановке, и троллейбус увёз прилипшего к перевёрнутым спортивным новостям неприметного гражданина. Ощущая себя персонажем дешёвого шпионского фильма, Чубэн, украдкой оглядываясь, нарезал два круга по привокзальной площади. Слежки он не заметил.
На кировском вокзале внимание Чубэна привлекла пожилая цыганка. Тёмная, в цветастом платке, чёрной юбке и кофте с блёстками. Прямо на перроне перед причаливающим пригородным поездом гадала она симпатичной девушке. Точнее, пыталась ту облапошить. Чубэн задержал взгляд на жертве ясновидящей шарлатанки и не мог его отвести. Та и вправду была хороша: стройная, светловолосая, с виду от силы лет двадцать. Короткое клетчатое платье не скрывало красоту длинных ног. Чубэн почти физически ощутил флюиды. От девушки так и веяло свежестью, невинной красой юности, но и нотка чего-то по-женски зовущего присутствовала явно.
А между тем, вцепившись в изящную кисть красавицы, тёмная старуха водила по ней корявым грязным (или просто тёмным) пальцем с обломанным ногтём. При этом цыганка качала головой, цокала, закатывала вверх глаза и что-то, явно не самое приятное, девушке сообщала. Та, встревоженная услышанным, пошарив свободной рукой в сумочке, выудила кошелёк, явно собираясь позолотить ручищу, украшенную большими, будто в индийских фильмах, перстнями. Тут-то и решил вмешаться Чубэн. Вмиг оказался рядом и, перехватив кошелёк перед самым носом цыганки, спросил девушку:
– У вас завелись лишние деньги, сударыня? Может, лучше в Фонд мира их перечислите или голодающим в Африке, если не знаете, куда их потратить?
Красавица захлопала ресницами, словно от гипноза очнулась. Чубэн возвратил ей кошелёк, чуть не уплывший в цыганский «Фонд мира». А тёмная старуха, замахав руками, зло и громко запричитала:
– Вай, маладой, красывый, зачем мешаешь? У цыган, знаешь, глаз какой? О-о-о! Ждёт тебя, вижу, дорога дальняя...
– Немудрено видеть дальнюю дорогу, стоя у поезда на перроне, – резко оборвал Чубэн диковатые причитанья цыганки. – И как же Шандор свой народ распустил! Ай-яй, совсем ром баро за своими людьми не смотрит. Иди домой, женщина!
Гадалка, оторопев, беззвучно жуя губы, пыталась сообразить, кто перед ней. Тем временем девушка-красавица, шепнув тихонько «спасибо», скрылась в распахнутой двери вагона. Чубэн собирался последовать за ней, но неожиданно ощутил цепкую хватку – корявые пальцы цыганки держали его за правый локоть. Женщина зашипела:
– Думаешь, что я не вижу? Ва-а-ай! Знаешь, какой у цыган глаз?
Чубэн тяжело вздохнул, дёрнул руку, но цыганка не отпустила. Всё так же крепко вцепившись в локоть, продолжала:
– Ждёт тэбя тёмной порой большая удача. Что решил дэлать – дэлай. Если до крика утренних петухов нэ сдэлаешь – никогда нэ сдэлаешь!
Чубэн таким убийственным взглядом прошил гадалку, что пальцы её невольно разжались, и старуха отпрянула. До ушей Чубэна (когда он заходил в вагон) ещё долетал изменившийся, ставший неуверенным голос цыганки. Та продолжала плести какую-то чепуху. Чубэн скрылся в стальном проёме, а гадалка, оставшаяся на перроне, бубнила:
– Э-э, чавэл, может, и лучше будет, ежели нэ сдэлаешь.
Но этих её слов Чубэн не расслышал.

***

Поезд не спеша набрал ход. Под железный перестук, под созерцание проносящихся за окном среднерусских пейзажей Чубэн продолжал размышлять. В гадания он особо не верил, но в сердце запали слова цыганки: «Что решил делать – делай!» И ещё что-то там про предстоящую удачную ночь. О девушке-красавице, за которой зашёл в вагон, Чубэн в тот же миг позабыл. Не до девушек пока что. Первым делом – самолёты; ну, а девушки...
От слов цыганки, точнее от мыслей, вызванных её предсказанием, кровь в жилах Чубэна вновь забурлила. Он словно сбросил в момент годков десять, помолодел от одной лишь допущенной вдруг возможности собственноручного исполнения мести прямо сегодня. Чувства его обострились, в мышцах играла энергия, рвущаяся наружу. Мелькнувшее: «Я могу сделать это. Сам. Сегодня», – и пугало, и будоражило. Да, он бы выпрямился, словно пружина, если скинул бы с плеч этот камень, давящий на него уже целых двадцать семь лет. И авторитет его (без того неслабый!), после собственноручной мести в разы укрепится. Ведь братва, словно стая волков, должна чуять мощь вожака; тогда эта стая может горы сворачивать, и никакие охотники-егеря её не остановят.
Но, несмотря на соблазн, умом Чубэн понимал: риск слишком велик. Даже если и выгорит сделать всё без задоринки, без сучка, без свидетелей – убийство отставного майора милиции через день после освобождения Чубэна, при том, что милиционер в своё время отправил на тот свет отца криминального авторитета, а самого Чубэна покалечил и упрятал за решётку на долгие годы – тут выводы сами напрашиваются. А если учесть, что такое громкое дело следователи возьмут на особый контроль, то не мудрено предположить, что найдут менты кучу свидетелей вот этой его поездки. Нет, правильно говорят, что месть нужно остудить. Холодная она и вкуснее, и... безопаснее. Пройдёт месяц-другой. Одним прекрасным солнечным днём, когда Чубэн с кучей самого разного люда отправится, например, по грибы или рыбку удить, в общем – в одну сторону... в другую сторону – в село Быстрица – по-тихому отправится опытный киллер.
Час в пути пролетел слишком быстро. Подозрительно-неприметные граждане, читающие перевёрнутые газеты, Чубэну больше не попадались. Вот уже и Стрижи, на выход пора. Пригородный поезд Киров – Котельнич издал протяжный гудок и, тяжело вздрогнув, тронулся, чтобы продолжить свой путь. Толпа пассажиров, сошедших в Стрижах, моментально схлынула, ручейками утекла в поселковые переулки.
Кассирша-железнодорожница по имени Зинаида, сорокалетняя разведёнка, мать двоих оболтусов-старшеклассников, выскочила второпях на перрон перекурить. Взору её предстал оставшийся там в одиночестве гражданин – подтянутый мужчина, на вид под полтинник, одетый в новенькие синие джинсы и ослепительно-белую рубаху. На плече незнакомца болталась серая дорожная сумка. Залюбовавшись кавалером, явно заезжим, ведь в Стрижах таких отродясь не видала, Зинаида отдалась на минутку во власть извечной тягучей мечты о женском счастье. Она гадала: этот видный мужчина приехал к кому-то или по делам? Кавалер между тем, не взглянув даже в сторону Зинаиды, походкой уверенной и неспешной проследовал мимо женщины к остановке.
Он изучил автобусное расписание и глянул на пустое запястье. Привычка! Тут же вернулась к Чубэну мысль о том, что нужно надыбать ходики, хоть самые простенькие. «Когда-то я оказывался уже в тех краях без котлов, – подумалось вдруг Чубэну. – И ничем хорошим это не кончилось!» Он сверился с часами, висящими над перроном, они показывали четверть первого. Это значило, что автобус на Быстрицу должен отправиться минут через пять. И точно! Выехав с разворота, к остановке подрулил бело-синий «ПАЗик». Чубэн разглядел за стеклом водителя в футболке с надписью «Москва-80»; в углу окна приютилась табличка «Стрижи – Торфяной – Быстрица».
Чубэн направился было к автобусу, но тут вдруг внимание его привлекла нештатная ситуация. В самом центре посёлка Стрижи, прямо посерёд бела дня два молодых бугая спортивного вида тащили в чёрную машину девушку-красавицу – ту самую, которую Чубэн часом ранее уже спас, вытащив из когтей цыганки-мошенницы. В случайности Чубэн верил ещё меньше, чем в гадания и предсказания. А тут такое совпадение. Может, судьба? Девушка пыталась вырваться, но что она могла противопоставить этим мордоворотам! Беспредела, особенно в отношении детей и женщин, Чубэн, как положено настоящему авторитету, не терпел, поэтому встрял не раздумывая:
– Не по понятиям ведёте себя, ребятушки!
Пацаны тормознулись. Не выпуская девушку из «дружеских» объятий, принялись оценивающе разглядывать нежданно нарисовавшегося заступничка. Приглядки длились недолго. Тут же короткостриженные качки перешли в наступление:
– А ты ваще кто такой? – громко чавкая жвачкой, невежливо поинтересовался мясистый амбал в полосатой бело-зелёной «лакосте» и джинсах-пирамидах.
– Т-ты чё б-базаришь, дядя?! – вторил напарнику его компаньон – тот, на котором красовались адидасовские трёхполосые треники и белая футболка-перуанка. Этот второй слегка заикался, говорил, растягивая слова, при этом демонстративно разминал пудовые кулаки.
Но уж если на кого и действовали такие дешёвые трюки, то только не на Чубэна. Чуть растопырив пальцы, он резко рыпнулся навстречу спортсменам, взревел:
– Ша, зелень сопливая! Совсем, шавки, нюх потеряли?!
И ещё множество прочих малопонятных слов, сплетавшихся в заковыристые выражения, вывалил на хулиганов-качков смелый прохожий. Смысл выражений этих для девушки остался почти не понятным. Но не столь важны были слова из уст смельчака вылетавшие, сколь интонация, напор, с которым всё это произносилось. А интонацию – мощную, яркую, экспрессивную и при том повелительную девушка уловила чётко. Поэтому она даже не удивилась особо, когда амбалы, поначалу замявшись, решили вдруг мужчине тому подчиниться.
Лариса (а была это, как вы уже поняли, именно она), конечно, узнала храброго незнакомца – энергичного мужчину, избавившего её часом ранее от «цыганских чар». Синие глаза девушки заблестели, она улыбнулась Чубэну и под лёгким румянцем на щёчках обозначились милые ямочки. Девушка хотела что-то сказать, но храбрый незнакомец опередил. Резко сменив тон с рычаще-командного (коим он пользовался для общения с амбалами) на вполне интеллигентный, спросил участливо:
– Вам на автобус? Тогда поспешите, пока он не ушёл.
– Спасибо... ещё раз большое спасибо, – только и смогла выдавить красавица перед тем, как исчезнуть за автобусными дверьми.
«ПАЗик» отчалил, увозя красавицу маршрутом в Быстрицу. А Чубэн не поехал, остался. Хоть и велик был соблазн запрыгнуть в автобус вслед за дамой, чтоб охмурить по дороге прекрасную незнакомку, одарившую его таким взглядом, такой улыбкой! Но соблазн он преодолел. Ехать в автобусе – лишнее палево. Хоть и не планировал Чубэн ничего криминального в этот раз, но всё же... а вдруг? А тут ещё и с ребятками борзыми разборку закончить требовалось. Ребятки-то со своим чёрным зубилом как по заказу нарисовались. Чубэн повернулся к молодым амбалам, и в голос его вернулись повелительные нотки:
– Ну что, гопота-борзота, с вами делать? Как проучить вас, ребятушки, так, чтоб до жмуроты не зашибить?
Спортсмены стояли приуныв, переглядывались украдкой. Кажется, поняли ребятушки, что перед ними совсем не лошара. Соображали. Изо рта того, что заикался, начал надуваться белый пузырь из жвачки. И когда белый шар, достигнув апогея, вдруг лопнул, парняга изрёк:
– А м-может, устным п-предупреждением на первый раз ог-граничимся?
Чубэн смерил взглядом качков поочерёдно: одного, другого. Что-то прикинул.
– Ах, предупреждением? Можно и так. Кстати, что это за котлы у тебя?
– Да т-так, «К-коман-д-дирские», – парень с двойным усилием налёг на жвачку.
– Ладно, пошли в тачку, базар есть, – Чубэн прищурился. – Кстати, не дашь ли мне ходики поносить? А то я по утряни свои надеть позабыл.
Парни снова переглянулись – и часы перекочевали на руку наглого незнакомца. Бугаи покорно пошли за Чубэном, который первым сел в машину. Выбрав для себя переднее пассажирское место, Чубэн бросил серую дорожную сумку на резиновый коврик рядом с ногами. Следом, молча, но всё переглядываясь, залезли широкомордые пареньки. Заика (тот, что в спортивных штанах и футболке), пригнув к рулю спинку водительского сидения, протиснулся на задний ряд. Качок в «лакосте» и джинсах устроился за рулём.
– Ехай в Торфя;;ный, – коротко распорядился Чубэн.
– В Торфяно;й, – поправил Чубэна рулевой и тут же, нарвавшись на холодный стальной взгляд непрошеного пассажира, съёжился как-то, скорчил извиняющуюся гримасу и, поворачивая ключ зажигания, промямлил:
– А может и Торфя;;ный, хрен его разберёшь.
– Рудничный, Торфяно;й, всё одна опера, – примирительно молвил Чубэн. – Пыли уже, да помедленнее, автобус не обгоняй.
Чёрная «восьмёрка», госномер Д 64 20 КВ, двинулась по дорожке мимо домишек, мимо людишек. Сновали время от времени взад и вперёд машины, велосипедисты. Но чем дальше отъезжали они от Стрижей, тем меньше становилось движухи. Дорога пустела, словно пляж ближе к вечеру. В магнитоле крутилась кассета. Про уходящее «лето – время любви», про «розовый вечер» и про «осень...» пел ласковым голосом какой-то мальчишка. Морщась, Чубэн разглядывал проплывающий за окном сельский пейзаж. Делал вид, что разглядывает. Он ясно вдруг осознал: качки-спортсмены, пытаясь усыпить его бдительность, замышляют недоброе.

Глава 2.

ЮРАСИК КАК ЛАКМУСОВАЯ БУМАЖКА

Чубэн недаром славился своим звериным чутьём. Не обманул его нюх и на сей раз. Бугай-заика, сидящий сзади, тихонько готовил удавку – концы крепкого шнура дважды обмахнулись о его пудовые кулаки. Ребятушки оказались не слишком простыми. Сделав вид, что признают своё поражение, готовились они нанести коварный удар. Ждали, похоже, когда дорога окончательно обезлюдит. Машина ехала теперь совсем медленно. Наконец, от автобуса отстали так, что «ПАЗик» не стало видно. Чубэн решил действовать на опережение.
– Стоять, Зорька! – приказал он и, видя мелькнувшее в глазах рулевого сомнение, добавил с улыбкой:
– Обостяться трэба!
Такое миролюбивое желание пассажира (наверное, самое миролюбивое из всех возможных) подозрений не вызвало. К тому же парни всё ещё пытались усыпить Чубэнову бдительность, не слишком старательно изображая повиновение. Машина причалила к обочине. Бугаи ошалело переглянулись, когда Чубэн, выбравшись из «восьмёрки», чуть не перед их носами расстегнул ширинку. А затем, вытащив пред ясны очи спортсменов свой инструмент, принялся поливать толстой струёй правое переднее колесо. В тот момент он походил на матёрого волка, метящего свои законные угодья. Эта наглость сбила с толку амбалов. Ласковая музыка всё лилась из динамиков, а боевое настроение ребятушек начало испаряться. А Чубэн, закончив неспешную процедуру, долго ещё тряс балдой перед носами спортсменов. Наконец, вытряхнув последнюю каплю ярко-жёлтой едко пахнущей жидкости, он закрыл магазин и скомандовал:
– Оба на выход. Резче! – рука Чубэна при этом сжимала уже рукоять револьвера, невесть откуда в ней появившегося.
Амбалы выбрались суетливо, и машина как будто распрямилась, она словно вздохнула свободнее, избавившись от тяжёлых своих седоков.
– Ну что, бакланы, на мокруху решились? Думали, фраер дешёвый попался, так? А ведь это вообще-то беспределом зовётся. Второй раз подряд понятия нарушили, а я этого не терплю.
Шкафоподобные ребятушки снова запереглядывались, но на сей раз гляделки эти были совсем другие. Взглядами они теперь лишь как бы подталкивали друг дружку: «Ну, давай же, отмазывайся как-нибудь, начинай!» Первым слепить отмазку попытался рулевой:
– Да не. Ну вы чё? Вы что-то неправильно поняли.
– П-показалось вам, т-точно показалось, – поддакнул амбал-заика.
– О! Товарищи комсомольцы теперь со мною на «вы». Приятно видеть перед собой культурную молодёжь, – Чубэн громко цокнул и, тоном, не предвещавшим чего-то хорошего, продолжил:
– А что это за верёвочка на полу сзади валяется?
Взгляды ребятушек лишь на секунду непроизвольно дёрнулись в сторону машины. Конечно, если удавка брошенная там и валялась, разглядеть её с их диспозиции было бы невозможно. Но дёрнувшиеся взгляды выдали их. Чубэн – не прокурор и не народный судья, другие доказательства вины ему и не требовались. И в следующий миг револьвер в его руке грохнул выстрелом.
Из воронёного дула шёл сизый дымок. Шипело жалобно правое переднее колесо, пробитое пулей – то самое, мокрое ещё от Чубэновой мочи. Амбалы пялились молча. Руки их потянулись вверх сами, без команды. Ребятушки больше не переглядывались, это стало слишком опасно. Одно неверное движение, один неправильный взгляд, и... этого будет достаточно, чтобы их агрессивный пассажир снова нажал на спуск. Только вот следующие пули вряд ли он станет тратить на дырки в колёсах.
Первым нарушил молчание заика:
– П-простите, п-пожалуйста; ну, мы это, ну, типа того... Ну, ошиблись чутка, б-бывает...
– Без «ну»! – Чубэн направил револьвер на рулевого. – Ты что скажешь?
– Ну-у... Ой-ёй! Да, ошиблись мы, – рулевой, потупившись, переминался с ноги на ногу. – И, это... Как его... Прощения просим.
Они стояли на обочине пустой пыльной дороги, словно три злых ковбоя из американского вестерна. И более удачливый и крутой из них держал двух других под дулом револьвера. Что-то должно было случиться прямо сейчас. Солнце палило. От беспощадной жары все трое вспотели. Выступившая на лбах испарина, собираясь в капельки, тоненькими ручейками текла по носам, подбородкам. Но шевельнуться, чтобы стереть неприятную влагу с лиц, они не могли – и от этого нервничали ещё больше. Подушечка указательного пальца Чубэна очень медленно вжималась в металл спускового крючка. Свободный ход курка кончился.
Тут на горизонте появились велосипедисты. Их было двое: мужчина и женщина. Прочих подробностей Чубэн, хоть и сумел сохранить к своему возрасту стопроцентное зрение, разглядеть не мог, так как до медленно приближавшейся пары было ещё весьма далеко. Амбалы стояли спиной, поэтому не могли видеть ездоков, а звуки велосипедные не долетели ещё до ушей. Да и не до пустяков было ребятушкам – их жизни вот-вот могли оборваться. Чубэн же всё видел. Расправа при свидетелях – не его стиль. Да и волна ярости, захлестнувшая на миг с головой, уже откатилась далече. «А ведь и вправду не знали они, бакланы эти, кто я, – подумал авторитет. – Да и сейчас не ведают. Так не пора ли представиться?» С усилием, словно клей из засохшей тубы, выдавил он слова:
– Я Чубэн. Слыхали?
Судя по взглядам – резким, недоверчивым, торопливо-пугливым – амбалы действительно слышали что-то о нём. Тяжёлые руки ребятушек, начавшие было под собственным весом уже опускаться, вновь потянулись к небу, словно небо могло защитить этих двух остолопов от жалящего свинца. Сами же остолопы при этом скукожились, коротко стриженые черепушки их вжались в плечи.
– Руки вниз! Да не стремайтесь. Ну-ка, дружненько за мной повторяйте.
Амбальчики с готовностью, даже с некоторым энтузиазмом закивали, прокашлялись. Чубэн опустил руку так, чтобы револьвер не заметили приближавшиеся велосипедисты, но совсем убирать оружие не спешил. Направив ствол в сторону собеседников, он спросил:
– Готовы? Итак. Мы...
– Мы-ы-ы, – невесело промычали ребятушки.
– Как коровы, честное-благородное! А ну, бодрее, кому говорю. Мы...
Амбалы переглянулись. Чуть заметно кивнули друг другу и рявкнули:
– Мы!
– Молодцы, так держать, – похвалил их Чубэн. – Больше так...
– Больше так... – несмелые улыбки чуть коснулись губ ребятушек.
Чубэн одобрительно покивал, как бы предлагая двум несмышлёнышам-переросткам самим додуматься, как закончить. И они додумались:
– ... не будем!
Удовольствовавшись правильным ответом, Чубэн спрятал пушку. С прищуром взглянул он на провинившихся.
– Ладно уж. Дам вам последний шанс. Запаска-то хоть имеется?
– К-к-конечно! К-к-как без за-за-а... за-за-а...
– Как без запаски! – помог рулевой своему корешу, который, перенервничав, слишком уж забористо стал заикаться.
– Пять минут на замену колеса, – посмотрев на часы, бросил Чубэн небрежно. – Э-э, куда? Погодь! Перчатки-то хоть наденьте, обоссано же.
Но перчаток в хозяйстве у них не водилось. Под музыку, доносящуюся из салона, амбалы замельтешили, забегали, заметались. Они переругивались, периодически натыкаясь друг на дружку. До слаженности команды механиков на гонках «Формула-1» было им, как до Китая раком. В тот момент, когда щербатая машина была задрана вверх домкратом, к ним приблизилась пара на велосипедах – судя по облику, начинающие пенсионеры. Они ехали не спеша. Глядя на снующих вокруг «восьмёрки» ребят, мужчина на ходу бросил:
– Хлопцы, помощь нужна?
Но хлопцы возможности отвечать не имели: слишком спешили. Чубэн, стоявший чуть в стороне, покуривая, ответил:
– Благодарю. Сами управятся!
Пенсионеры проехали не останавливаясь. Чубэн успел расслышать тихое ворчание женщины:
– Видал? Начальник-то руки в боки, а ребёнки надрываются.
– И правильно, – отвечал мужчина. – На таких ребёнках все колхозные поля в округе можно перепахать!
Чубэн ухмыльнулся, глядя им вслед, растоптал штиблетой почти до фильтра докуренную сигарету.
– Готово! – отрапортовал рулевой, стирая со лба испарину пятернёй. На лбу осталась чёрная грязная полоса. Рядом стоял его собрат – бугай-заика, на лице его отражались две эмоции: радость и озабоченность. Радость – от того, что справились с колесом, озабоченность – из-за вопроса «успели ли?». Чубен глянул на часы, прикинул, изрёк:
– Четыре минуты тридцать две секунды. С первым заданием справились, поздравляю! Вас ждёт задание номер два, пацаны. И ещё много-много интересных заданий. За хорошо выполненную работу я стану вас хорошо награждать. Будет вам и на хлеб, и на масло. Но если косячить начнёте... Ладно, о грустном пока не будем. Пока лучше вот что. Продолжим-ка наше занимательное путешествие. Да, и вырубите, наконец, этого писклю, уши повяли от того, как он сопли размазывает. Музон есть нормальный?

***

Гудел мотор. Играл «Динамик». Кузьмин кричал про то, как весело жилось, «когда нам было по семнадцать лет». Спрятанное в багажник дырявое колесо чуть подпрыгивало на кочках. Ребятки-амбалы с приоткрытыми ртами, с блеском в глазах, с щекочущими позвоночник помыслами: «Теперь на самого Чубэна работаем! В гору пошли! С таким-то боссом заживём!» – внимали россказням своего новоиспечённого хозяина. Про то, как они собирались грохнуть этого пассажира, спортсмены уже начисто позабыли. А если б им кто-то напомнил, амбалы пошли бы в отказ. Даже мыслей таких не могли бы они допустить. Никогда! Ни за что! Ну, а пассажир, развалившись вальяжно в кресле, бросил несколько многозначительно-мудрых фраз про Русь, про суму, про тюрьму, а затем перешёл к делу:
– Вас только двое? Что так плохо? Неужто нет у вас бедовых друзей-приятелей?
– Были кореша, да сплыли, – нехотя отвечал рулевой. – Присели трое. В СИЗО на Мопра сейчас. И... стыдно даже сказать... но один из трёх наших спёкся.
– С-стукачём заделался! Юрасик, г-гад. Кто бы п-подумал?! – поддакнул сзади заика.
– А что за история? – спросил Чубэн. – В двух словах только.
– Да цапнули менты в прошлом месяце нашу бригаду – всех пятерых. Мы-то не при делах. А троих оприходовали. Ну, двое-то, как честные пацаны, в отказ идут, в несознанку. А третий, Юрасик этот, ссучился гад, сдаёт всех подряд! Такие дела.
– Дела-а-а, – протянул Чубэн. – А откуда вы взяли, что Юрасик, ваш кореш – стукач?
– К-как откуда? С-сами видели п-протокол д-допроса евошний.
– Ну-ка, ну-ка! – Чубэн даже развернулся к заике. – С этого места подробнее.
Но подробности стал выдавать рулевой, заика лишь только поддакивал.
– Таскали нас, как, типа, свидетелей, на допрос в мусорскую. По одному разделили и мурыжили целый день. Пытались оперативники нас на чём-нибудь подловить. Но дохлый номер. Мы – молчок, как рыбы об лёд. Да, если честно, мы и в самом деле не при делах, кореша-то тему без нас рисовали. Нас тогда и близко к городу не было – мы в Сочах с биксами зависали. Неплохо так зависали, – улыбка рассказчика до ушей растянулась от приятных воспоминаний, и хоть глядел он внимательно на дорогу, но видел не только щербатый асфальт, виделся ему и пляж с набегавшей волной, и биксы в узких купальниках.
– Ближе к делу, – скомандовал босс.
– Ну и вот. Мусора один фиг пробовали что-то выведать, на что-то нас колонуть. Но при этом сами проговорились, что и так, мол, всё им известно без нашей помощи. Мол, Юрасик ваш всё уже рассказал, во всём сознался чистосердечно, бумаги все подписал, и светит ему теперь самый-самый минимум; может, даже и условно дадут, и на волю отпустят.
Чубэн тяжело вздохнул. Они приехали. Чёрным фантомом застыла «восьмёрка» в центре Торфяного напротив здания поселковой школы. Смолкло урчание двигателя, щёлкнула магнитола, и в салоне машины стало тихо. Чубэн пристально вглядывался в пустые глазницы школьных окон. Амбалы не смели нарушить его созерцания. Затем Чубэн резко спросил:
– Сами-то догоняете, что городите?
Спортсмены зашевелили извилинами, да так, что на широких физиономиях отобразилась тень умственной деятельности. Чубэн продолжал:
– Вам мусора сказали, что ваш кореш – стукач, так?
– Ну, так.
– Д-да, т-так.
Чубэн прищурился, понизил голос:
– Вы что, фраера, мусорам верите?
Рулевой молчал. Заика же кое-как пытался оправдываться:
– Н-но они ведь н-нам и протокол даже п-показывали...
Чубэн вновь вздохнул тяжело.
– Вы поверили мусорам, – повторил, как окончательный приговор. Эти слова Чубэна повисли в воздухе, словно тесак над гильотиной. Чубэн подобрал дорожную сумку и, не сказав больше ни слова, покинул тачку.
Он вычеркнул двух безмозглых бугаёв из своей жизни. Словно опытный эскулап, поставил им бесповоротный диагноз: тупость не лечится. В рисковых делах, действительно, сложно ожидать пользы от людей, даже не пытающихся изредка включать мозг. А вот того Юрасика следовало пробить на профпригодность. Менты же не дураки, чтобы своих стукачей выдавать. Обычно они стараются на честного пацана, который на допросах не поддаётся, стрелки перевести. Двух зайцев убивают: и от настоящего стукача подозрения отводят, и правильному пацану мстят, причём мстят руками его же корешей, если у корешей тех головы чугунные, словно гири в спортзале.
Оставшись без хозяина, амбалы молчали какое-то время. Заика, пыхтя, кое-как перебрался на переднее кресло, поёрзал массивным задом, устраиваясь поудобней, потарабанил пальцами-сардельками по торпеде с яркой наклейкой «Не курить! Штраф 3 рубля», изрёк:
– Это он, т-типа, ч-чё?
– А это он, типа, всё! Типа, мы больше на него не работаем, – отвечал рулевой. – Блин! А Юрасика-то менты, похоже, в самом деле подставляют. И как это я сразу же не просёк?
– М-может, и п-подставляют. А нам-то чё т-теперь делать?
– Ладно, поехали, – рулевой повернул ключ и под аккомпанемент заурчавшего мотора принялся разворачивать аппарат. Когда немного отъехали, он подмигнул напарнику. – Ещё не вечер! Попросимся снова к Чубэну, когда он отойдёт. Такой шанс упускать нельзя.
– Верно б-базаришь, надо к Чубэну по новой п-проситься, надо как-то ему доказать, что толк от нас будет!

***

Несмотря на каникулы, школа не пустовала. Сентябрь приближался неотвратимо. Совсем скоро длинные коридоры наполнятся трелью звонка. Гулким эхом разнесутся по школе звонкие голоса, топот сотен ног. Пока же тишину храма знаний нарушали лишь редкие переклички шабашников, занятых на ремонте. Переклички те состояли большей частью из междометий, далёких от школьной программы. Бригада вольных каменщиков пахала с восхода до сумерек уже две недели без выходных, а ни края и ни конца ремонту пока не предвиделось. Ежедневно их подгоняли: то директор, то завуч нагрянут, то комиссия из районо. Санэпидстанция навещала, огнеборцы заглядывали с проверкой да ещё какие-то шишки.
Очередной проверяющий выглядел не только представительно, но и модно, демократично. Он выгодно от других отличался уж тем только, что вопросами туповатыми от работы не отвлекал. Мужчина молча осматривал помещения. Дольше всего задержался в учительской. Там он даже обои новые на стенах ощупывал, гладил. И у окна со свежевыкрашенной рамой стоял минут десять, что-то прикидывая. А затем, не простившись, ушёл.
Выйдя из школы, Чубэн закурил, задумался. Что чувствовал он, оказавшись в этих стенах через двадцать семь лет после той ночи? Прислушавшись к себе, понял: да ничего особенного! Время сгладило следы. Там, где раньше на душе зиял глубокий рубец, сейчас лишь вмятинка от рубца почти незаметная. Правильно сказано: всё проходит. Рано ли, поздно ли – раны затягиваются. Прошло и это...
Посещение школы прошло буднично, без эмоций, словно он посетил парикмахерскую или, например, магазин. Лишь в учительской сердце чуток запрыгало, задребезжало, когда у окна на том самом месте стоял, где перед ментовским штурмом с отцом навечно простились. Чубэн тогда уже собирался сдаваться, это отец так придумал, чтобы сыну поменьше срок накрутили. А тут штурм!
Пуская сизый дымок, авторитет размышлял: «Ну, не козлы ли после этого мусора?! Ведь главный из них сам кричал, что до семи утра даёт срок. И что смогут они по колокольному звону время определить. Колокол-то всегда ровно в семь начинал звонить. Но мусора обманули! Специально штурм начали раньше. Не было ещё никакого звона, а выстрелы автоматные да взрывы гранат уже были. Долго ли выдюжат два человека в небольшом помещении, когда в окна противопехотные гранаты одна за другой влетают? Пару секунд, и конец».
Это Чубэн помнил ясно: в то роковое утро долетел до ушей его колокольный звон лишь после того, как утихли взрывы. Сам штурм он почти не помнил. Ну что там помнить? Грохот, пули, осколки, боль. Недолго штурм длился, какие-то мгновения. Они с отцом и сопротивления оказать не успели. Отец пал убитым, самого же Чубэна ранило. Но сознания он не терял, и вот что врезалось ему на всю жизнь: уже после того, как закончился штурм, в гробовой тиши раздался звон колокола.
А это значило лишь одно – мусора не выждали назначенный ими же срок специально. Просто решили пленных не брать. Звон колокола, долетевший до Торфяного из Быстрицы, ещё много лет стоял у Чубэна в ушах. Но время делает своё дело, и звон колокольный выветрился из памяти. «А что, если сегодня я снова его услышу? – подумалось вдруг Чубэну. – Может, услышав звон того самого колокола, я и почувствую что-то?»
Что ж, первый пункт – школа – выполнен. Теперь храм.
До Быстрицы Чубэн добирался пешком. Времени-то в запасе был целый вагон, да ещё и маленькая тележка, как говорится, к вагону тому впридачу. Шёл не дорогой, а полевыми, затем и лесными тропами. Все пути изучил он по атласу ещё во время отсидки. Подробный план местности был в голове у Чубэна, словно нарисованный стоял перед его глазами.
Чубэн двигался медленно. Он не спешил переступить порог храма. Ноги противились. Мозг противился, подкидывая заковыристые вопросы: «Для чего? Зачем? Какой смысл?» Поразмышляв так и этак, Чубэн для себя решил: смысла особого в посещении храма, конечно же, нет. Но есть последняя воля родителя – побывать в этом храме, мимо которого тот часто ездил на мотоцикле, да так и не решился хоть раз зайти. Побывать за отца, вот и весь смысл. «Сделаю и забуду», – подытожил Чубэн.
Нет, к адептам атеизма Чубэн бы себя не причислил. Но и истово верующим не назвался бы – как-то стрёмно, несмотря на набитые на спине купола – целых четыре (по количеству ходок). Может, и верил во что-то Чубэн, да только по-своему. Верил в то, что сидит наверху Судья, пред которым поголовно все виноваты (ну, окромя разве младенцев да дурачков), и он, Чубэн, виновен поменьше многих. Поменьше хотя бы того мусорка, что отца завалил. Верил в то, что возмездие тот мусорок заслужил. Верил в справедливость мести. А в поповские россказни про то, что нужно «руку правую себе, чтоб не украсть, отрубить» да «левый глаз от соблазна выколоть», а ещё и «бьющему щёки свои подставить» – в такое Чубэн не верил. Да, в общем-то, лично сам он никогда и не слыхивал россказней этих поповских, но не верил в них заочно – ведь другие-то люди слышали.
Лесная тропинка теперь огибала кладбище; значит, рядом уже село. Покосившиеся кресты на древних могилах, а за соснами – синий небесный просвет, там лес заканчивался. И хоть всю местность вдоль и поперёк Чубэн изучил по картам, но самому-то бывать в Быстрице ранее не доводилось. Потому, когда вышел из леса к окраине села, он на мгновение замер заворожённый. Храм! Все храмы, виденные им до того – старые, облезлые, зачуханные; храмы разрушенные или полуразрушенные, заброшенные или превращённые в подсобные помещения; храмы убогие, мрачные, дырявые. А тут...
Над селом высилась величественная огромная церква. Настолько огромная, что и в крупном городе таких не сыскать. Стояла она на пригорке, отчего казалась ещё выше, громадней. И стены белы, и окна целы, и на куполах кресты! Сказка? Но как же идти-то туда вору-рецидивисту, вооружённому до зубов уголовнику? С тёмными помыслами, с грязной душой в этот стерильный уголочек Вселенной? Слишком там... благостно, что-ли; как бы не блевануть. Эта вся благостность так была неестественна, так чужда ему (чего стоила хотя бы основная цель этой его поездки). И Чубэн не пошёл.
Не то, чтобы совсем отказался от храма. Пункт номер два следовало всё же выполнить. Он просто решил дело сие чуть отложить. Нужно было собраться с мыслями, и Чубэн пошёл осмотреться.

***

Он двигался по сельской широкой улице, посерёдке которой бугрился асфальт, а по бокам лежали деревянные тротуары. Тёмные доски чуть пружинили под ногами, скрипели. Чубэн размышлял на ходу, примечая подробности. В голове роилось: «Деревянные заборчики, в огородах – деревянные дома, деревянные деревья, в общем – деревня. Улица уходит в дальнюю даль, ни конца и ни края не видно. Большая деревня! То есть – село. Село от деревни чем отличается? Правильно. Наличием храма!» В общем, кавардак в голове.
Навстречу попалась ватага малышей – сопливые и чумазые, все дружненько поздоровались. Чубэн посторонился, пропуская компанию маленьких человечков, спешащих по своим очень важным делам – кузнечиков ловить да играть в ляпы. Улыбнулся, и душа на мгновение осветилась, ему подумалось: «Ещё парочка таких встреч, и можно запросто двигать в храм».
Но дети на этом закончились. Далее встретилась ему старушка, одетая в кофточку и платок, несмотря на жару. Старушка долго ещё вослед озиралась, пытаясь припомнить или угадать, чей же родственник этот встреченный ею прохожий. Чубэн прошёл мимо трёх перепачканных мужиков-колхозников, крутящих гайки во чреве пучеглазого синего трактора «Беларусь». Те были слишком заняты починкой своей железной кобылы. Чинили, как водится, с помощью монтировки, кувалды и крепкого слова. Громко чинили – на всю улицу, не стесняясь. На тюрьме за такие выражения запросто можно не только «невинности», но и жизни лишиться. А здесь ничего, ровно так и надо, кроют ху...ми друг друга и своих матерей!
Чубэн не хотел заморачиваться. К тому же взору его вдруг предстала интересная картинка. Вдали заприметил он весьма странно ведущего себя гражданина. Фраер был явно не деревенский, не местный: пиджак, дипломат, шляпа. Гражданин, постояв у двери под вывеской «Сельпо № 5», подкрался на цырлах к окну магазина, глянул туда, да и крикнул громко. Но из-за приличного расстояния Чубэн его слов не расслышал конкретно, понял лишь, что кто-то кого-то убил. Гражданин же с довольным видом направился прочь. А Чубэн, заинтригованный, направился к магазину.
Он вошёл в «Сельпо № 5», и взору его предстала заплаканная девчонка. Облокотившись о прилавок, поддерживая ладошками голову, сидела она сама не своя: волосы растрёпаны, пунцово-прыщавые щёки мокры от слёз. Продавщица плакала безутешно, навзрыд. Чубэн осмотрелся. Отметив про себя, что в тюремных ларьках ассортимент богаче, чем в сельской лавке, спросил:
– Чего ревём? Этот хемуль в шляпе обидел?
Девушка закивала. И, вытащив здоровенный синий платок, принялась утирать слёзы. Чубэну так и представилось, как осушив щёки, продавщица скрутит платок, чтобы выжать, и с платка на пол накапает целая лужа. Девушка между тем приходила в чувства. Дрожащим голосом, всхлипывая, причитала:
– Я же просила его... замолчать... а он... а он... козёл!
Чубэн поморщился: «Совсем не следит за базаром народ на воле! Хотя... может, фраер тот – “козёл” в самом деле?» Сунув руки в карманы, водя по прилавку глазами, спросил:
– Оскорбил, что ли?
– Да! То есть... нет.
Чубэн выругался про себя: «Ну, бабы! Как их поймёшь?!» И вдруг ощутил пробудившегося зверя в штанах. Желание, обуявшее его, было столь мощным, столь неожиданным – ведь продавщица, хоть и молоденькая, но красавицей её не назвать. «Всё ж таки стоило вчера массажисткам отдаться!» – подумал он, тяжело сглотнув. Чубэну представилось, как он, зайдя за прилавок, сдирает джинсы и трусики с трясущейся, плачущей молодушки; затем, рыча: «Повернись к лесу передом, ко мне задом», – резко разворачивает её, наклоняет. Девичьи грудки вжаты в прилавок. Булочки тощего зада дрожат, беззащитно раздвинутые… Картинка представилась так отчётливо, ярко, что Чубэну пришлось сдерживаться с усилием.
– Так в чём же дело, мадам? Что он такого вам сделал?
– Он... он... рассказал мне... кто всех убил!
Чубэн опешил, но лишь на секунду. Тут же приметил он детективную книжку, отброшенную в сторону, на другой край прилавка. Чубэн усмехнулся. «Какие же придурки в этом селе обитают! И разборки у них придурошные!» Желание окучить продавщицу мигом ушло. Делать здесь было нечего, но...
Но! Лишь только умея общаться с людьми, можно достичь вершин в преступной среде. Вот и Чубэн был этаким психологом-самоучкой. Он принялся успокаивать девушку, отпустил пару шуток. Продавщица смеялась сквозь слёзы. Она быстро забыла о своём горе и принялась щебетать о местных делах: кто, где, с кем и когда. Зачем она всё рассказывала незнакомцу, которого видела впервые и, скорее всего, не увидит больше – этого она и сама не знала. Но ей срочно требовалось выговориться.
Так, между прочей ненужной ему информации, узнал Чубэн всё, что хотел. А именно: где проживает майор МВД в отставке Штырёв Фёдор Алексеевич. Продавщица по-свойски звала его дядя Фёдор, не понимая, почему собеседник при этих словах еле сдерживается от смеха. Наверное, она мультик про Простоквашино ни разу не видела. Так же выяснилось, что жена дяди Фёдора уехала к родственникам с ночевой (она утром ещё гостинцев купить заходила, и продавщица отоварила её последней коробкой итальянских конфет Amore, 24 коробки коих каким-то чудом распределения ещё месяц назад попали в «Сельпо № 5», и продавались конфеты те исключительно из-под прилавка лишь самым достойным людям).
Короче! Адрес известен. Мусор, убивший отца, останется этой ночью в своём доме один. Выяснив этот факт, Чубэн поговорил ещё с девушкой на прочие важные и неважные темы и, попрощавшись, вышел. «Один! Штырёв этой ночью будет один. Шанс? Что там цыганка-то предрекала? То, что задумал – нужно сделать до рассвета, до петухов. Но палевно слишком! Сколько народу меня уже видело? Одной лишь этой вот мымры из сельпо достаточно. А сколько ещё помимо неё? Нет, слишком палевно!» – размышляя так, Чубэн посмотрел на стрелки «Командирских» часов, украшавших запястье, и двинул в обратную сторону. Трактор уже тарахтел, и перепачканные мужики, скучковавшиеся вокруг железного агрегата, светились такими довольными улыбками, что сомнений не оставалось: минимум поллитру на троих – за успешный ремонт – оприходовать они успели.
Заборчики деревянные, скрипучие тротуары. Чубэн не заметил, как ноги сами привели его к храму. Так и не надумав, что, собственно, в Божьем доме делать, Чубэн взошёл на пригорок и поднялся ступеньками на крыльцо с колоннами. Наскоро неумело перекрестившись, он двинул тяжёлую дверь. Вошёл.

Глава 3.

БАТЮШКА ИННОКЕНТИЙ И ЕГО КОЛОКОЛЬНЯ

Внутри он почувствовал дыхание старины. Всё в храме этом было древним. Тщательно скрывая свой интерес, Чубэн окинул взглядом большие, потускневшие от времени иконы в резных деревянных рамах. Иконы закоптились от тысяч сгоревших пред ними свечей. Очень странным был пол – железный, из крупных квадратных металлических плит. Храм был почти пуст. В одном углу уборщица лентяйкой надраивала железо. В другом служка – крепкий чернобородый парень, лет так под тридцать – не отрывая глаз от старинной книги, бубнил себе под нос невнятные славословия.
Чубэн подошёл к поломойке. Пытался тихонько её спросить, но тётка та оказалась на слух туговата. Пришлось голос повысить и говорить в самое ухо, которое уборщица даже вытащила из-под платка. Поняв, наконец, о чём её просят, женщина удалилась за настоятелем. С равнодушным видом Чубэн осмотрел деревянный многометровый, весьма вычурный иконостас, отгораживающий алтарь. Когда же явился, разглаживая тронутую сединой густую бороду, настоятель (был он не при параде, а лишь в сером потёртом подряснике), Чубэн его прямо спросил:
– Нуждается ли храм ваш... Или как там по-правильному? Приход? В общем, вам нужна материальная помощь?
Глаза священника заблестели, и настоятель – крупный, широкий, основательный дядька, возрастом лет на десять постарше Чубэна – ответил на вопрос вопросом:
– Как вас, простите, звать-величать?
– Николай, – представился захожанин.
– А меня – отец Иннокентий. Так вот, Николай, Церковь всегда нуждалась в благотворителях, нуждается и сейчас. Кто помогает Церкви, да и вообще ближнему, тот даёт взаймы Господу, – священник осёкся и на всякий случай принялся пояснять:
– Ну, то есть, взаймы – это не в прямом смысле, конечно. Это такое выражение образное. Фигура речи. В общем, если вы жертвуете искренне за себя, за родных...
– Да-да. За отца, он давно уже на том свете, – перебив настоятеля, уточнил Чубэн. Малость подумав, добавил:
– Ещё и за мать-покойницу.
Отец Иннокентий поманил за собой в служебное помещение и добрых полчаса говорил по душам с неожиданным благодетелем. От предложенного чая Чубэн отказался. В общих чертах, стараясь не ляпнуть лишнего, поведал гость настоятелю обстоятельства жизни своих родителей. И обстоятельства смерти поведал. В общих чертах. То есть про перестрелку в Торфяном Чубэн умолчал.
Договорились, что в храме родителей отпоют (в своё время об этом никто и не думал заботиться), отслужат и вычитают все возможные литии, панихиды, акафисты, сорокоусты. В общем, оформил Чубэн максимально возможный набор духовных услуг для облегчения загробной участи родителей. После чего толстая пачка пожертвований перекочевала из одних рук в другие. «Ого! Послал Господь нам успешного кооператора-предпринимателя», – решил батюшка и принялся благодарить:
– Рука дающего да не оскудеет! Это ко времени вы пришли. После прошлогоднего пожара, вон – часть стены ещё не побелена. Да и о закупке дров к зиме пора уже думать, прошлой-то зимой бабульки на обеднях мёрзли. Эку громаду – попробуй, протопи. А с такими-то пожертвованиями – и побелим, и всю зиму в тепле, ещё и на ремонт в алтаре останется. Эх, вот ещё бы иконостас освежить, да-а-а!
Нужному гостю священник был рад чрезвычайно, не хотел его отпускать. Вот только Чубэну, считавшему данный пункт плана выполненным, всё больше усилий требовалось для сдерживания зевоты. Периодически бросал гость утомлённые взгляды на дверь. Затем и вовсе поднялся, чтобы проститься. Но не тут-то было. Отец Иннокентий придержал Чубэна за локоть и, второпях пытаясь сообразить – как бы приобщить щедрого жертвователя к своему приходу, принялся зазывать гостя на вечернюю службу. Зазывал сугубо:
– Нужно думать ведь о спасении и своей души, Николай, не только родителей. Нужно, парень, в церковь ходить. Кому Церковь не мать – тому Бог не отец! – и, глянув на Чубэна, вновь осёкся. – Это опять образно... Фигура... речи…
– Так-то оно так, но… – нехотя отвечал Чубэн. Преодолевая мягкое сопротивление отца Иннокентия, не отпускавшего локоть, он по шажочку сдвигался к двери. И с каждым шажком чувствовал, как сопротивление настоятеля возрастает. Чубэну вспомнилась вдруг цыганка, вот так же вцепившаяся этим утром в его руку. И тогда, чтоб отвязался священник, Чубэн сменил тактику – перешёл в наступление. В его голосе засквозила издёвка:
– В храм на службу зовёте, святой отец? А знаете ли, сколько грехов-то на мне? Места чистого нет!
– Ну, а кто без греха? – отец Иннокентий словно обрадовался. – Знаешь ли, дорогой мой, что ко грешникам Господь и пришёл, а не к чистоплюям? Не переживай, отмоет Господь твою душеньку.
– Так у меня же душа вся – как уголь черна! Хоть целую жизнь её отмывай – не отмоешь. Бесполезно, святой отец! Так что…
– Хо-о-о! Ерунду глаголешь, сын мой! Знаешь ли, что все грехи-то людские – лишь капля чернил. И капелька та, попав в океан чистой Божьей любви, растворится в момент. Без следа растворится, будто и не бывало, – левой рукой настоятель оглаживал бороду, правой же цепко держал Чубэна. Он заглянул гостю в глаза, ласково улыбнувшись, прибавил:
– Да и что ты заладил: «святой отец»? У меня от таких слов спина чешется – крылышки прорастать начинают. Кабы не улететь! Лучше просто зови – батюшка Иннокентий.
– Батюшка?! – сверкнул глазами Чубэн. «Тоже мне папаша нашёлся! И ведь тычет, как мальчику. Что ж, переходим на "ты". А, может, сразу Кешей его называть?» И вдруг захотелось Чубэну попридуряться.
– Скажи тогда, батюшка, а Бог, он что, типа, как океян? Али опять ты свои фигуры образные рисуешь?
Но священник резких ноток в голосе гостя будто и не заметил.
– Океан! Знаешь, Николай, а я ведь срочную на Тихоокеанском флоте служил. Так вот. Помнишь ли ты, почему самый большой океан, который почти половину планеты нашей покрывает, назвали Тихим? Ну, вспоминай.
– Я университетов не заканчивал.
– Так об этом ещё в школе на географии преподают. Учился ведь в школе? Когда по океану тому плыли первооткрыватели, им всю дорогу везло – погода стояла хорошая. Вот они океан и назвали Тихим. Но сейчас-то любому школьнику известно: в океане том самые сильные шторма, самые мощные ураганы, самые разрушительные цунами случаются. Так что Тихий океан… таковым лишь зовётся.
Смолкнув, священник вглядывался пытливо в глаза, давая гостю возможность самому прийти к какому-то выводу. Но приходить к чужим выводам Чубэн не любил.
– Ну, и? – спросил он нетерпеливо. – К чему вся эта подводка?
– А к тому, дорогой мой! Что все реки текут в океан. А мы плывём каждый на своей лодочке. И каждому из нас лучше бы позаботиться о своём спасении заранее. Иначе можно угодить в такое кораблекрушение! – батюшка Иннокентий покачал головой. – И если представить, что Господь – Океан, пусть даже и Тихий. Мы же знаем, что…
– Тихий океан… лишь называется тихим, – подхватил Чубэн, открывая дверь.
Полагая, что его миссия в храме на этом окончена, он шагнул за порог. Но! Отец Иннокентий не отпускал, вывалился за гостем следом и сжимал его локоть так крепко, что Чубэн уже начинал ощущать лёгкую боль. При этом он понимал – чтобы вырваться из цепких лап церковника, ему придётся сейчас буквально применять физическую силу. А настоятель не унимался:
– О родителях помнишь – хорошо, молодец. Но о себе, о своём-то спасении не забывай, – наставлял пастырь на истинный путь захожанина. – Надо бы попоститься, поисповедоваться, причаститься. Когда грехи прощены, ведь и живётся легче. Сегодня вечером служба с пяти. Придёшь?
Чубэн закипал внутри, хоть и внешне казался абсолютно спокойным. Но он знал сам себя – вулкан может громыхнуть в любую секунду! И вдруг что-то щёлкнуло в его голове. Чубэн прищурился:
– Баш на баш, святой отец! Дашь в колокол жахнуть – приду к тебе на вечернюю службу!
Священник опешил. Пальцы его сами разжались, выпустив локоть нужного человека. Но упускать возможность ремонта иконостаса было нельзя.
– Ну и причуды у вас, батенька! – растерянность отразилась на лице настоятеля, весь он как-то сразу обмяк, из голоса исчезла напористость. – Ну, понятно, вы неофит, в церковных уставах явно не сведущи...
– Мы же на «ты», – напомнил Чубэн, добавив елейным голосом, – батенька.
Отец Иннокентий прокашлялся, взял более официальный тон:
– На колокольню у нас всех желающих пускают. Но только на светлой седмице, чтобы любой человек мог пасхальную радость о воскресшем Спасителе на всю округу излить.
– А Пасха когда? Ах да, по весне. Но до весны слишком долго. Да и не от радости я вовсе. Просто хочется мне звон местного колокола услыхать.
– Так и услышишь сегодня перед вечерней, – священник увидал, как разочарованность вползает на лицо его непутёвого, но весьма щедрого духовного чада (по щедрости этот «чадо» превосходил многократно всех остальных прихожан вместе взятых), и махнул рукой:
– Ладно! Раз такое дело, раз не терпится, пошли. Сумку-то свою можешь пока тут оставить, да не переживай, у нас не воруют.

***

Узкой спиральной лестницей взобрались на колокольню. На высоте было солнечно, жарко и ветрено. Порывы трепали бороду настоятеля. Чубэн осмотрелся. Увидал с дюжину колоколов различных размеров. От языка каждого из них к месту звонаря тянулась верёвка. Самые малые колокола были с цветочный горшок. Далее шли покрупнее – с чугунок, в котором щи в русской печи варят. Имелись и крупные экземпляры – с ведро. Но всё это по бокам, а в серёдке, словно царь посреди бояр, высился по-настоящему солидный колокол. Большой (размером с дубовую бочку), мощный, толстостенный. По краю его «царской ризы» тянулись вязью церковно-славянского орнамента буквы. Некоторые замысловато исполненные знаки кириллицы Чубэн мог разобрать, он даже попробовал свести их в слова. Но кроме «Аще херувимы» и «гласы» ничего не срослось, да и эти три слова были ни к городу, ни к селу.
Чубэн приступил к колоколу, протянул руку, дотронулся. Он здоровался с колоколом, словно со старым знакомым. Затем глянул вдаль. Сверху просматривалось не только село, но и окрестности. Южнее, на горизонте, прямо под слепящим светилом, виднелись дома посёлка Торфяного.
– А бинокль или труба подзорная в вашем хозяйстве случайно не водятся? – задал неожиданный вопрос гость.
– Да как-то не запаслись пока оптикой, – изо всех сил сохраняя маску невозмутимости на лице, отвечал настоятель.
– Вот интересно мне, – пытаясь разглядеть крышу школы, спросил Чубэн, – звон колокола за какое время долетит отсюда до Торфяного?
Священник вновь удивился, но виду опять не подал.
– Скорость звука в воздухе при обычных условиях 343 метра в секунду, это округлённо. Значит, если расстояние здесь по прямой километра четыре, то приблизительно за одиннадцать с половиной секунд долетит, – отчеканил батюшка, словно экскурсовод, которого туристы по двадцать раз на день об этом спрашивают.
– Ого! Это вас в семинарии так считать обучили?
– Ну, я, в общем-то, кандидат физико-математических наук, – скромно заметил священник и, указав перстом на главный колокол, вопросил:
– Бить будете?
– Всё-таки можно? Буду!
– Разочек только. В виде исключения. Иначе село всё переполошим.
Чубэн приноровился и резво потянул за верёвку, но тяжеленный язык колокола сдвинулся лишь самую малость.
– Ух! Да он под тонну! – процедил сквозь зубы Чубэн. Мышцы его взбугрились, он уже делал новый замах.
– Почти угадал, сын мой, – вздохнул священник, и в глазах его мелькнули лукавые искорки.
Ни со второго, ни с третьего взмаха удара не получилось. С каждым взмахом, раскачиваясь основательно, не спеша, приближался язык к боковине. Чувствовалось: ещё немного и... уж вдарит, так вдарит! Чубэн дышал тяжело. Четвёртый взмах, пятый. Язык, застыв на миг в миллиметре от боковины, отшатнулся назад. Ну! Сейчас! В следующий взмах Чубэну удалось идеально точно подхватить верёвкой летящий к цели снаряд, он вложил в рывок все свои силы, даже чуть больше, чем мог! И... вдарил! Тут же его придавило многотонно-железное:
«БО-О-ОМ-М-М!»
Мощный звук обрушился на стоящего под колоколом Чубэна, словно кувалда. Он явно не ждал, что его так накроет. Верёвка вылетела из рук. Хватая, как рыба, открытым ртом воздух, оглушённый горе-звонарь повернулся. Отец Иннокентий пребывал в уголку, стоял, скромно потупив зенки, при том персты его плотно законопачивали дырки в ушах. И вытаскивать из ушей пальцы священник не торопился, ибо колокол продолжал вибрировать так мощно, что с ним вибрировала вся колокольня. И мозг, и внутренности Чубэна тоже вибрировали. А гулкое эхо продолжало гулять над селом. Настоятель же самыми краешками губ тихонечко в бороду улыбался.
«Во как! Одного удара хватило! Теперь-то уж точно надолго запомнится звук нашего колокола дорогому (в прямом смысле) гостю», – подумал отец Иннокентий. Спускаясь с колокольни вслед за Чубэном, он продолжал мысленно выводить свои умозаключения: «Да, средства материальные их обладателю, конечно, многие двери открыть способны. Но лучше пусть на носу своём сразу зарубит: в церкви порядок имеется, а со своим уставом в чужой монастырь, как говорится, не лезь, аминь!»
Спустились, и батюшка вновь подхватил гостя под локоть. На этот раз ласково. И руку Чубэн не отдёрнул.
– Ты уж прости, Николай, из головы как-то вылетело. Ведь звонарь-то наш в уши затычки вставляет, да ещё и поверх наушники надевает, когда в главный колокол бьёт. В таком громком деле – как без затычек? Никак!
– А-а-а?! Что?! – кричал в ответ Чубэн. Выглядел он несколько ошалевшим. – Подоглох я малёхо!
– Я говорю, за-тыч-ки! – добавил громкости голосу настоятель. – Затычки в уши надо было воткнуть!
– А? А-а-а! Поздняк метаться, – отмахнулся Чубэн. А в голове его всё вертелось: «Одиннадцать с половиной секунд. Я вдарил, а звук колокола прилетел в Торфяной лишь через одиннадцать секунд. С половиной. Интересно! Похоже, мусора-то тем утром не обманули, начали штурм ровно в семь, как и обещались. Это звук колокола опоздал. На одиннадцать с половиной секунд».

***

Пообещав прилипшему, словно пластырь, отцу Иннокентию явиться этим вечером на всенощное бдение, Чубэн вывалился из храма. Священнику пришлось его предварительно ободрить: мол, это с древних времён такое устрашающее неофитов название сохранилось – «всенощное», а в наше время всю ночь бдеть не требуется. Служба занимает лишь пару часов, начиная с пяти вечера. Но и на этом укороченном варианте всенощного бдения Чубэн появляться не собирался. Обещал? Ну и что! Каждый блатарь знает: обещания свои выполнять лишь перед людьми обязательно, а фраерам можно чесать всё что угодно, этого понятия не запрещают. Может, и пошёл бы на службу Чубэн, но... Душно ему было в храме, не по душе. То, что планировал сделать – он сделал. Пункт номер два выполнен. Ну и довольно!
Чубэн сошёл по ступенькам с церковного крыльца, спустился с пригорка и двинулся по центральной улице Быстрицы. Спешить было некуда. В голове всё ещё гудел колокольный звон, хоть и не так сильно. Слух пока не восстановился, но кое-какие звуки он уже мог разобрать. Тут повстречалась ему та самая полотёрша из храма, они кивнули друг другу, будто старые знакомые, и Чубэн не удержался, спросил:
– Скажите, почему в храме вашем пол такой странный?!
– Ась?! – тётка, отодвинув платок, выставила ухо-звукоулавливатель.
– Я говорю... – Чубэн заговорил громче, и светскую их беседу стало можно не напрягаясь прослушивать с расстояния в пятьдесят метров.
В ходе ликбеза, устроенного уборщицей для Чубэна, выяснилось: у храма села Быстрица история давняя. Ещё в начале семнадцатого века возвели здесь церковь в честь Николая Чудотворца. Сто с лишним лет она простояла, а потом на её месте построили каменный Троицкий храм. Село росло, храм достраивали, расширяли, ведь в приходе, кроме села, было ещё тридцать шесть деревень.
– Храм, конечно, получился бастенький, да не без изъяну.
– Да?! И что за изъян? – Чубэн беглым взглядом окинул громаду храма, но не увидел чего-то, режущего глаз.
– А глянь-ко на колокольню, милок. Вишь, яруса ещё одного не хватат?
Чубэн присмотрелся. В самом деле, словно стырили! Теперь, зная, куда глядеть после подсказки уборщицы, он и сам видел: массивная колокольня, словно обрубленная, заканчивается махонькой башенкой там, где можно было разместить даже и не один, а пару ярусов.
– Ну, и почему не достроили?
– Дык кто ж их знат? Давно ж дело было. Это мастера нижегородски так постаралися. Может, лень матушка.Может, кирпичей не хватило.
– Ладно, мать, мне пора, – слух постепенно приходил в норму, но Чубэн начинал тяготиться выслушиванием неинтересной для него информации. Он хотел уходить, но тётка его придержала. «Опять! И эта туда же. За всю последнюю пятилетку на зоне столько раз за руку не хватали, сколько здесь за полдня!» А уборщица не унималась:
– У нас ведь сам Васнецов храм расписывал. Аполлинарий который. Слыхал про художников Васнецовых? То-то!
– Вот что мне лучше скажите, – вспомнился вдруг Чубэну не заданный настоятелю вопрос. – Храм-то ваш ни разу не закрывался. Говорят, в тридцатые годы, когда большевики с попами боролись, во всей Кировской области только один он и работал. Почему? Храм ваш, он что, особенный?
– Конечно, особенный! – ни секунды не сомневаясь, ответила тётка. И объяснила:
– Наши местные настоятели за Христа жизни отдали. В те времена за веру расстреливали. Ну, а мученики святые, куда оне после смерти идуть? Прямиком в рай, ко престолу Божию. Вот и замолвили там, видать, словечко, чтобы храм-от не закрыли. Ну, а раз Господь не дал супостатам храм наш закрыть, значит, храм этот точно особенный! Верно?
«Логика такая же железная, как пол, который она трёт, – размышлял Чубэн, когда шёл по улице, отвязавшись от бабки. – Я вот тоже сегодня их настоятелю приличную пачку хрустов подогнал, а ведь станут считать прихожане, что это свыше об их особенном храме пекутся!»

Глава 4.

ЗВЕЗДОПАД

Нужный адрес он нашёл быстро – спасибо прыщавой продавщице «Сельпо № 5», хорошо объяснила. Идя узкой тенистой улочкой, Чубэн слышал кудахтанье кур за утопающими в кустах заборами. Вверху, спрятавшись в зелени листвы тополей и берёз, пели иволги.
Народу поблизости не было видно, но Чубэн рисковать не желал. В первый раз, не спеша, он прошёл мимо дома. Краем глаза отметил сторожевого пса – овчарку. «Немец», навострив уши, высунулся из конуры. Пёс проводил настороженным взглядом Чубэна и вернулся в тень своей дощатой квартирки. В остальном всё было обычным, как и ожидалось, а для пса у Чубэна в сумке имелся сюрприз.
Как же он за долгие годы отсидок возненавидел породу эту – немецкая овчарка! Заливистый лай четвероногих ментовских прихлебателей сопровождал его всюду: на крытках, пересылках, в лагерях. Сопровождал годами. И так временами хотелось утихомирить беснующегося, брызжущего слюной, рвущего поводок пса, забив в его зубастую пасть острый кол! Но то лишь фантазии были, вспышки тюремной злобы. Сейчас предстояло действовать тихо и осторожно. Как обезопасить себя от сторожевого пса – в теории знал Чубэн на отлично. Всё-таки образование в весьма специфических университетах получил он в своё время по самому высшему разряду. Чубэн давно уже мог считаться профессором криминальных наук. Теперь же ему предстояло теорию воплотить в жизнь. То есть, в смерть.
Пройдя насквозь село, вышел он на пустынный, поросший редким кустарником берег Быстрицы – речки, в честь которой и назывался сей населённый пункт. Серыми великанами высились из чёрных текучих вод четыре бетонных опоры разрушенного моста. Когда-то, переправившись на другой берег реки Быстрицы, можно было добраться прямой дорогой в Киров. Но после того, как от моста остались лишь глыбы-опоры, приходилось путникам делать изрядный крюк через Торфяной и Стрижи.
Уединившись, Чубэн сел на травку, вытащил из серой дорожной сумки нож, далее на свет появился завёрнутый в фольгу кусок отварной говядины. Чубэн теперь выглядел ценителем природных красот, решившим отобедать на берегу. Мирно порхали вокруг него бабочки, рядом чуть слышно плескались волны. Следом за мясом из сумки на свет появилась солонка. Самая обычная солонка с дюжиной дырочек на макушке. Упакована та солонка была капитально: в туго завязанный герметичный пакет. Порошок, что в ней помещался, по виду не сильно отличался от соли марки «Экстра». Вот только ни вкуса, не запаха эта «соль» не имела.
Чубэн малость проголодался, а говядина выглядела и пахла так аппетитно, что удержаться не было сил. Рот наполнился слюной, в животе заурчало. Острым лезвием он разрезал кусок пополам. От своей половины тоненько отстругивал. Глядя на задумчивое течение речки, он ел с ножа. Кружащего и жужжащего паута Чубэн будто не замечал, челюсти работали, как жернова. Но стоило пауту приземлиться на шею – хлоп! И трупик насекомого отлетел в сторону. А челюсти человека продолжали работать.
Когда схавал свою половину куска, прошуровал остриём в оставшемся мясе щёлку и всыпал в неё несколько щепоток «соли». «Приятного аппетита, Мухтар или Полкан, ну, или как там тебя? – Чубэну вспомнился пёс Штырёва, олицетворивший собой ненавистный образ всех сторожевых псов советских тюрем и лагерей. – Жаль, что не кол тебе в горло! Жаль, что слишком легко ты сдохнешь, как следует не помучавшись!» Поднявшись, Чубэн отряхнулся и двинулся вновь в село. Одна из порхавших бабочек, сев на траву рядом с просыпавшейся «солью», тут же сложила крылышки и отбросила лапки вверх.
Мимо штырёвского дома Чубэн проследовал в этот раз быстро. Не то, что не останавливался, даже на калитку не глянул. Лишь одну почти незаметную манипуляцию произвёл правой кистью, когда руку поднимал, чтоб причёску поправить. И ушёл. А пёс, услышав, как нечто шмякнулось на вверенной ему территории, выскочил из конуры с рыком. Но, только лишь уловив аромат, тут же смолк, принялся жадно втягивать воздух. Кончик носа овчарки увлажнился и чуть подрагивал. Ноздри еле заметно сжимались и разжимались, стараясь не упустить даже капельку чудного запаха, издаваемого куском отварной говядины, что лежал в трёх метрах от пса у калитки.
Чубэн курил третью сигарету, поглядывая то на храм, то на стрелки «Командирских», то на стальной серый диск телефонного аппарата, висящего на фонарном столбе напротив. Он сидел на скамейке в тени, выжидая положенный час. Так-то требовалось не более двадцати минут. Целый час решил выждать Чубэн для запаса. Зачем он расправился с псом своего врага? Ведь в плане отдельным пунктом дело это не значилось; допускалось, конечно, но лишь в случае необходимости. А ведь не было никакой необходимости! Как же получилось, что яд, взятый на всякий случай, Чубэн пустил в ход так легко и непринуждённо? И, главное, – для чего?
А вышло так, потому что чувства на некоторое время взяли верх над разумом. Произошло такое с Чубэном впервые за долгие годы. Как-то на третьем сроке случилось: в порыве гнева собственными руками перерезал он горло одному махровому беспредельщику, вздумавшему усомниться в праве Чубэна властвовать. Сам казнил своего врага, да ещё при десятке свидетелей! Хотя по уму следовало тихо послать на мокрое дело торпеду – проигравшегося в прах сидельца из блатарей, готового собственный карточный долг оплатить чужой кровью. В тот раз лишь чудом всё обошлось. Пришлось мусорам забашлять, конечно, чтоб поверили в чистосердечное признание этого же картёжника-должника, явившегося в оперчасть с повинной; поверили тому, что это он, в реальности находясь в тот вечер в другом бараке, смог острым лезвием дотянуться до горла врага Чубэна.
И вот опять! Вспышка тихой ярости – снаружи никак не заметная, но переворачивающая всё внутри. В такие мгновения Чубэн сам себя боялся. Действовал он спонтанно, практически не задумываясь. Внутри всё дрожало от нетерпения, ведь практически добравшись до кровного своего врага, он не мог в этот раз ничего ему сделать. Но и уехать от дома мусорка, к которому впервые за двадцать семь лет смог подобраться так близко, никак не отметившись, он не мог. Ждать, ждать, опять ждать – да сколько можно! Вот и поддался Чубэн импульсу.
«Не Штырёва, так хоть пса его завалю. Прямо сейчас! Не физическую, так моральную нанесу врагу рану! – думал Чубэн. – Всё так. Но ведь Штырёв после убийства собаки может насторожиться, а это осложнит выполнение основной задачи. Впрочем, к чему эти рассуждения? Дело сделано, и пусть вражина трепещет, пусть ждёт теперь своего часа, ждёт не в безмятежности. Ведь ждать постоянно смертельный удар – день за днём, неделя за неделей – всем известно, та ещё пытка. А убитый пёс пусть станет мусору этакой чёрной меткой!»
Чубэн поглядывал по сторонам, поглядывал на телефонный аппарат. Взгляд его остановился на железном диске. Глаза сузились. И тут его осенило! Чубэн чуть не подпрыгнул. Он сможет всё сделать сам и прямо этой ночью. Новый план ещё вызревал, а Чубэн уже накручивал диск, затем отдавал короткие распоряжения. Наконец тяжёлая трубка легла на рычаг, а Чубэн вернулся на скамейку в тенёк. И тут он задумался крепко, по-настоящему. Да, нужные распоряжения он отдал, но план этот, всё ещё обретавший окончательные черты, был хорош тем, что предусматривал возможность отыграть назад в любую минуту. Так что времени на то, чтобы помозговать – стоит ли акт отмщения проворачивать именно в эту ночь – имелось ещё с запасом.
Час прошёл. Чубэн очень желал удостовериться в том, что сила порошка, подогнанного корешами, не преувеличена. Он направился оценить результаты трудов. Оценка требовалась обязательно, ведь порошок в будущем, наверняка, ему не раз ещё пригодится. Неширокая тенистая улочка вновь оказалась пустынной. Вновь пела иволга где-то в листве, а за заборами кудахтали куры.
Чубэн собирался пройти мимо, полагая, что скользкого взгляда через калитку во двор будет вполне достаточно. Но оказалось, что нет. Он увидал торчащий из конуры хвост, задние лапы овчарки. Но жив ли пёс или уже испустил дух, с одного взгляда определить не представлялось возможным. Чубэн встал у калитки. Пригляделся, огляделся и неожиданно для себя тронул заборную дверь. Пружина скрипнула, калитка поддалась, и, повинуясь неведомой силе, Чубэн шагнул во двор своего врага.

***

Здесь было невыносимо тихо, и скрип закрывающейся калитки казался громким, будто его через усилитель и динамики пропустили. Шажок за шажком Чубэн двигался к конуре, к хвосту, к лапам. И расстояние от калитки до конуры – такое короткое, показалось вдруг таким длинным! Продвигаясь на цыпочках, чтобы не скрипнули тротуарные доски, краем глаза Чубэн оценивал обстановку. Сразу за конурой стоял деревянный сарай, запертый на висячий замок, но замок тот – одно название, шпилькой открывается за шесть секунд. Сбоку колодец, металлом блеснуло ведро на бортике. Далее баня, замок на двери врезной, чуть сложнее, чем на сарайке, но тоже, в общем-то, ерунда – минуты две повозиться от силы.
Вдали, у забора, виднелся деревянный нужник, запирающийся на задвижку. Увидев сортир, Чубэн ощутил вдруг, как сильно хочет он справить нужду. Но мысль воспользоваться туалетом Штырёва он сразу отбросил. Нужно сосредоточиться, нужно перетерпеть. Вот она, конура! Пульс участился, барабанные удары бухали в ушах. Крадучись, Чубэн поднырнул под окном и приблизился к цели. Пёс сдох, но окоченеть ещё не успел. Чубэн ногами задвинул в конуру труп овчарки. Пришлось повозиться – труп оказался неожиданно тяжёлым. Можно было и уходить, но Чубэн задержавшись рядом с окном, навострил уши.
Из приоткрытой форточки доносились обрывки разговора двух мужчин. «Значит, хоть жена и уехала, но Штырёв сейчас не один, гость у него, – размышлял Чубэн. – Если гость никуда не смоется, останется до утра, придётся дело переносить». Прислушиваясь к обрывкам неразборчивых слов, Чубэн пытался понять, о чём идёт разговор в доме. Общий смысл был таков: гость подробно расспрашивал Штырёва о его боевом прошлом. «Вопросами сыплет, как журналист, – отметил Чубэн и тут же встрепенулся. – А почему "как"? Может, и вправду писака? Мне только бумагомарателя здесь не хватало!» Но вскоре Чубэн успокоился. Главное, что удалось ему уловить: гость ночевать не собирается, вечером он уедет. «Значит, Штырёв останется ночью один, значит... Что там вещала цыганка?» – Чубэн не стал додумывать, пора было сматываться отсюда, пора было двигать на всенощное бдение.
Да! Решение посетить службу явилось ему спонтанно, как и многие другие решения этого дня. Да! Не думал Чубэн выполнять обещание, данное настоятелю. Но вот убедился в том, что Штырёв ночью будет в доме один, и уезжать из села с нулевым результатом сразу же расхотелось. План, зародившись совсем недавно, начинал прорастать, обретать в голове реальные очертания. План этот нравился Чубэну всё больше и больше. И хоть Чубэн ещё ни на что окончательно не решился, но чтобы иметь саму возможность принимать решения, следовало оставаться в селе.
Ну, а где ж ему коротать вечерок? Тут, ровно по заказу, ожили колокола. Звон над селом нарастал постепенно. И Чубэн двинул ко храму. По пути, завернув в кусты, оросил травку. «Долбаный простатит! Как мало человеку нужно для счастья, хе-хе. Сладко попить, вовремя отлить, да хорошенечко кому-нибудь засадить!» Он шёл, вслушиваясь в звенящие небесные переливы, ждал, когда в дело вступит главный колокол, но перезвон неожиданно прекратился. «Как? И всё?! Наверное, главный колокол пускают в ход лишь по особым случаям, – решил Чубэн, – ведь даже сдвинуть с места его непросто, да и собственных перепонок звонарю, поди, жалко».
Служба показалась Чубэну действием нудным, длинным, неинтересным. Нет, поначалу, увидав отца Иннокентия во всей красе – в золотистом священническом облачении, он оживился. Настоятель махал по сторонам цепью с приделанной к ней позолоченной приспособой. Из приспособы той толчками выплёвывался благовонный дым. Чубэн, словно он под гипнозом, глазами следил за этой дымящей раскачивающейся штуковиной. «Как же она называется? – пытался он вспомнить. – Паникадило, кажись».
Но вскоре все эти телодвижения настоятеля, все его бесконечные «Го-о-осподи, поми-и-илуй!» стали надоедать. Долгое, неподвижное стояние на одном месте давалось Чубэну непросто, ведь внутри всё бурлило. Чтоб выдержать всю эту бессмыслицу, все эти бесконечные: «Аминь, аминь, глаголю вам...», он углубился в размышления о предстоящей ночке. Но мысли разбегались, словно круги на воде от упавшего камня. Он принялся вертеть головой. Смотреть особо не на что было. Кроме Чубэна, на службе присутствовали лишь несколько бабок.
Ни одного мужчины, ни одного молодого женского лица. Кругом бабульки, одни бабульки. Зато уж бабки-то были на любой вкус: полностью скрюченные и не очень, с палочками и без, толстые и тощие, железнозубые и рябые. Но все в разноцветных кофтах и тёмных платках, все угрюмые. Прихожанки пялили глаза, наблюдая за ним – странным типом в модных джинсах и белой сорочке, с серой дорожной сумкой через плечо, неведомо как оказавшимся в их вотчине. Чубэн чувствовал себя тут инородным телом. Чувствовал себя пингвином, залетевшим вдруг в центр знойной Африки и попавшим в окружение стаи мартышек.
Когда настоятель, выйдя в центр зала, его поманил, Чубэн не врубился, к чему это поп клонит. Тогда священник кивнул и, словно ждущие этой команды, бабки-прихожанки, облепив с двух сторон и сзади, подхватили гостя под белы рученьки (опять!) и мягко так повели к помазанию. Чубэн было дёрнулся, но тут же обмяк, поддался ласковой мягкой силе и приблизился к отцу Иннокентию. Действуя по наитию, Чубэн перекрестился и подставил лоб. Обмакнув тонкую кисточку в елей, настоятель нарисовал освящённым маслом крест на челе Чубэна. Отходя с помазания, гость услышал тихий батюшкин голос: «Задержись». Что ж, это было весьма кстати (этого требовал план).
Кое-как, истомившись донельзя, дождался Чубэн окончания службы. Последние прихожанки покинули храм, и настоятель, переодетый уже в гражданское (тёмные брюки и клетчатую рубаху), вновь пригласил Чубэна в знакомую комнатушку. На сей раз гость не отказался от чая. И вновь они говорили, и вновь отец Иннокентий прозрачно намекал на духовные богатства, ждущие Чубэна после покаяния и причастия (ну, и взноса на ремонт иконостаса), и вновь Чубэн посматривал на часы. Священнику тоже пора пришла к матушке возвращаться, но и гостя своего отпускать не до конца обработанным отцу Иннокентию не хотелось. Да больно уж плохо сей гость бомбардировке любовию поддавался!
Но закончили, вышли. На улице было светло и тихо. Утомительная жара уже спала, и тёплыми дуновениями ветерка летний вечер щедро благословлял жителей и гостей села Быстрица. Автобусная остановка расположилась прямо подле храма, требовалось лишь под пригорок спуститься. Они спустились, и отец Иннокентий до самого прихода автобуса вкрадчивым голосом рассказывал видному гостю историю древнего села, историю храма. Разношёрстный народец, ожидавший на остановке, притих.
Селяне внимали словам настоятеля, будто паства на проповеди (или туристы гиду на экскурсии – это кому как нравится), но посматривали большей частью всё на Чубэна. А тот кивал священнику, местами вставлял уточняющие вопросы, удивлялся рассказу. Внешне удивлялся, сам же не переставал размышлять о предстоящей ночке. И вдруг пронеслось в его голове: «Велено же прощать. Как там сказано? По одной щеке врезали – подставь и другую». Но Чубэн сразу отогнал наваждение. «Есть и другие слова: зуб за зуб, глаз за глаз. Тоже ведь Библия, и это, в натуре, правильней!»
Подъехавший «ПАЗик» пшикнул раздвигающимися дверьми. Народ зачем-то ломанулся места занимать, хотя было ясно: сидячих с лихвой хватит на всех. Чубэн не спешил, он последним поднялся в автобус, задержавшись перед ступенькой, чтоб обменяться прощальными взглядами с настоятелем. Тронулся «ПАЗик», оставляя священника в одиночестве на опустевшем в момент пятачке перед храмом. Из окна отъезжающего автобуса улыбнулся и кивнул на прощание Чубэн. А отец Иннокентий, всё ещё окрылённый надеждами и перспективами, провожал взглядом «ПАЗик», всё крестил и крестил его на дорожку.
Пассажиры дружно раскачивались на кочках. Вдруг снизу, откуда-то из корзины донеслось неожиданно резкое петушиное кукареканье. И тут же деревенский остряк шутканул:
– Будильник сработал неправильно!
Пассажиры дружно и громко загоготали. Чубэн улыбнулся. Он продолжал ловить на себе любопытные взгляды селян всю дорогу до самых Стрижей, это ему и требовалось. Что же, стояние на вечерней службе и прилюдный отъезд из Быстрицы состоялись. Теперь исполнение мести врагу стало можно переводить в активную фазу.
В Стрижах, в условленном укромном местечке – в тихом дворике рядом с автобусной остановкой Чубэна ждала машина. Неприметный запылённый «Иж-каблучок». Согнувшись в три погибели, Чубэн юркнул в фургончик. Внутри грузопассажирского отсека по бокам располагались две деревянные лавки. На одной из них, согнувшись, локти на коленях, Чубэна ждал Стасик по прозвищу Турок. Чубэн, приземлившись напротив Турка, внимательно его осмотрел. Тусклый свет плафона высвечивал белую рубаху Стасика, такую же, как на Чубэне. И модные джинсы, такие же, как на Чубэне. И чёрные туфли, не такие же, как на Чубэне, но очень похожие, с первого взгляда не отличишь. Чубэн, протянув Стасику свою серую дорожную сумку, чуть отодвинулся, глянул, остался доволен:
– Похож. В натуре, похож! Пусть не как две капли, но вполне достаточно, чтобы... – Чубэн поправил лямку сумки на плече Турка и стал напутствовать:
– Ближайшую электричку пропусти, на ней могут поехать колхозники, пялившиеся на меня в автобусе. А ты вот что. Ты погуляй, дождись следующего поезда. Задача твоя – в вагоне слегка засветиться, но только слегка. Светись аккуратно, так чтобы пассажирам смутно запомнился попутчик, по виду – я. В разговоры ни с кем не вступай, чтобы не проколоться. Сиди себе да в окошко зырь или газету читай. Только газету не выкидывай, после покажешь мне – что «я» там читал. С сумкой поаккуратнее, там документы, справка об освобождении, ну, и прочее барахло. Всё ясно?
– Всё, – болтливостью Турок в этот ответственный момент не отличался, что импонировало Чубэну. Турок протянул свёрток. – Тебе.
Человек, похожий на Чубэна, выкарабкался из «каблучка» и, захлопнув дверь, пошёл прогуливаться. Чубэн вытащил из свёртка чёрные брюки, чёрную водолазку и чёрную кепку. Было в том свёртке и ещё кое-что – рабочий инструмент преступника, идущего на дело. Быстро переодевшись, Чубэн сдвинул стекло окошка между фургончиком и кабиной, бросил водителю:
– Здорово, Серёга. Двигай в сторону Быстрицы.
Водитель кивнул.

***

«Иж-каблучок», пару раз пукнув-фыркнув, заурчал и вырулил из дворика на дорогу. «Ништяк, всё на мази, – думал Чубэн, чуть мотаясь в тесном кузове на жёсткой лавке. – Какому идиоту придёт теперь в голову, что человек, пусть и бывший рецидивист, но не убийца, к тому же раскаявшийся человек, вставший твёрдо на путь исправления, взял, да и резко с катушек слетел и решил вдруг кого-то мочить? Да бросьте вы, я знать не знаю никакого Штырёва! Ах, это тот самый мент бывший, который... Ну-у-у! Да, он, конечно, тот ещё козёл, но... ведь двадцать семь лет прошло. Столько воды утекло! Как говорится, кто прошлое помянет...»
Машина, выехав из Стрижей, взяла курс на багровый закат. Летний вечер неспешно тянул к завершению. Водитель врубил габариты. В начавших сгущаться сумерках, катил «каблучок» полевой дорогой на Торфяной. Чубэн вглядывался в горизонт, на лице его отражалась краснота заходящего солнца.
Под тарахтение мотора он размышлял: «Итак, граждане менты-прокуроры, что мы имеем? В Быстрицу вашу я в открытую приезжал – это раз. Ну, задумай я смертоубийство, разве стал бы я так светиться? С дуба пока не падал! Далее. Настоятелю тамошнему на храм и за упокой родительских душ хрусты жертвовал – это два (за этим и приезжал). Службу вечернюю отстоял, отмолился, всё честь по чести – это три. Затем сел в автобус, уехал – четыре. Всё! Что дальше в вашем селе случилось (то бишь, случится) меня не касается. Ну никак!»
Чубэн ухмылялся криво. Его чуть потрясывало из-за дорожных неровностей. Что поделать, «Иж-каблучок» – не самый комфортабельный транспорт, а дорога местами напоминала стиральную доску.
Но трясучка не отвлекала Чубэна от размышлений: «Что произойдёт "со мной" этим вечером дальше? Дальше "я" пригородным поездом, читая газетку, возвращусь в Киров (опрашивайте пассажиров – подтвердят). Затем допоздна засижусь с приятелями в ресторане "Россия" (опрашивайте посетителей – подтвердят). Ну, а после плотного ужина, слегка перебрав горячительных, отправлюсь "я" в люкс гостиницы "Центральная" (опрашивайте горничную и портье – подтвердят). Да не один отправлюсь, а в обществе дамы сердца (проверенной и надёжной дамы сердца!), с коей на всю ночь там и зависну. Стану барахтаться, кувыркаться, после храпеть (опрашивайте и даму – подтвердит). Везде алиби. Железные! Не докопаетесь, граждане легавые мусора!»
Оставался ещё один очень важный вопрос. Можно было бы назвать вопрос этот животрепещущим, но при означенных обстоятельствах требовалось иное слово; может, смертотрепещущий? Способ убийства. С вопросом этим Чубэн до конца пока не определился. Способ убийства. Его требовалось срочно придумать! Способ убийства. Нужно было изобрести, да поскорее, что-то особенное. Такое, чтоб следователей сбить с толку. Такое, чтобы почерк никак не указывал на нормального авторитетного жулика (то бишь, на него, на Чубэна).
И тут на ум приходили лишь два варианта. Первый – косить под несчастный случай. Типа, Штырёв поскользнулся-запнулся, голову пробил. Но всё это требовало слишком тщательной подготовки. Экспертов-криминалистов провести – это ж не как два пальца об асфальт. А эксперты будут, ещё какие! Штырёв – он ведь не рядовой пенсионеришка. Вариант второй – косить под конкретного психа-маньяка. Море крови, выпущенные кишки, выколотые глаза, отрезанные губы, вырванный язык, отрубленный нос. А ежели часть этих процедур оформить ещё и при жизни жертвы... о-о-о!
Но как же Чубэн данному варианту противился! Хотя именно тем данный вариант и был хорош, что ни один следователь не поверит в то, что такой авторитет, как Чубэн (хоть и уголовник со стажем, но человек трезвого ума), на подобную мерзость способен. А если ещё и половые органы, да задний проход Штырёва как-нибудь позаковыристее обработать, тогда и вовсе менты потеряются. Конечно, всё это чудовищно, отвратительно, дико. Но! Если включить фантазию и представить, что с одной стороны – полчаса усиленного орудования хирургическим скальпелем, а с другой – много-много лет (возможно, все оставшиеся годы жизни), которые придётся вновь коротать за колючкой... Тут сам собой вопрос встанет – не стоит ли перестраховаться?
На полпути от Торфяного к Быстрице «каблучок» тормознул. Водитель молча открыл атлас и, обернувшись, вопросительно посмотрел. Чубэн чуть высунулся из окошечка в полумрак кабины, прищурился, вперившись в страницу с окрестностями Кирова.
– Смотри, Серый. Село Быстрица. Видишь? А на другом берегу реки – деревенька Булдаки. Вот там меня и встретишь.
– Так... так... это что, я могу прямо сейчас туда через село проехать?
– Нет. Во-первых, мост через речку существует лишь в нарисованном виде на карте, на самом же деле давно он разрушен. Во-вторых, мы специально тут тормознулись, чтоб машину в Быстрице не светить. В-третьих, встретить меня нужно на другой тачке. Так что езжай обратно в город и пересядь там снова на что-нибудь неприметное, колхозное, на «УАЗик» что ли.
– Ясно. Но тогда надобно поспешать, чтобы успеть обернуться.
– Ты, Сергуня, не торопись. Стрелку забьём на четыре утра. От Булдаков этих до берега дорога с километр через лес идёт. Так ты посерёдке примерно меж деревней и речкой вставай. И жди. Что скажешь, ежели патруль шальной подрулит?
– Так знамо же чё, – водитель лишь на секунду задумался. – Раз лес кругом, значится... По грибы прибыл, товарищи милиционеры. Да не рассчитал чутка, рановато. Сижу вот, чаи гоняю из термоса. Жду, когда рассветает немного. Чайку не желаете, нет?
Они посмеялись, затем сверили часы. Чубэн выбрался из фургончика и, глянув по сторонам, махнул водителю. «Иж» укатил, а Чубэн, одетый во всё чёрное, словно ниндзя из видеофильма, двинулся в поле. Вскоре тёмный его силуэт исчез в сумерках, в высокой тёмной траве. Едва различимой полевой тропой шёл Чубэн в сторону леса, за которым расположилось село Быстрица. Свёрток остался в машине. Всё, что ему требовалось, он нёс в карманах: в правом – острую выкидуху, в левом – ещё более острый хирургический скальпель в чехле и наборчик отмычек на всякий случай.
Пока добирался до леса, сумерки сгустились, а в ельнике и вовсе было темно, как у негроида в заднем проходе. Раскидистые, мохнатые лапы напрочь закрыли небесный свод, не давая тусклому мерцанию звёзд и Луны пробиться к земле. Чубэн продирался сквозь лес буквально наощупь. Ели словно пытались его удержать: ветками били по туловищу, по лицу, иголками норовили кольнуть в глаза. «Лишь бы не наследить, – думал он, – лишь бы не оставить тут клок одежды!» Чубэн уже потерял счёт времени, тьма стояла такая, что даже фосфорных стрелок на «Командирских» было не разобрать.
«Не хватало ещё заблудиться в этих трёх соснах, хотя... – Чубэну вспомнился план местности, на котором неширокий край леса уходил тонкой полосой из-под села Быстрица, сливаясь с огромными лесными массивами, тянущимися на десятки километров и где-то вдалеке становящимися настоящей тайгой. – Но это надо умудриться, чтобы уйти в тайгу прямёхонько по неширокой этой лесной полосе, с двух сторон окружённой полями!» И новая мысль молнией пронзила сознание: «А что, если это Бог решил меня увести от греха подальше?» Мысль эта своей неожиданностью так поразила Чубэна, что он тормознулся.
Во тьме было тихо, черно, одиноко. «Нет, если уж Он что-то и захочет решать про меня, то скорее решит покарать! – Чубэн, сплюнув, продолжил движение, пытался сосредоточиться. – Та-а-ак, вроде я продирался всё время прямо, впрочем, в такой чащобе с курса сбиться несложно. Ну и хрен с ним, со Штырёвым! Заблужусь, волки сожрут – значит, судьба. Жаль лишь, прогулка на волю окажется слишком краткой». В следующее мгновение он, отодвинув очередную еловую лапу, увидал пред собой погружённое в полумрак поле, а за ним огоньки села. Лес кончился резко, нежданно.
Чубэн вынырнул из кромешной тьмы и встал, заворожённый тихой красотой наступившей августовской ночи. С поля слышались трели цикад. С вышины мертвенно-бледно смотрела Луна, мерцали звёзды. Вдруг одна из них сорвалась, полетела. Не звезда, конечно, а метеор. За ним ещё и ещё. И вдруг целый рой из десятков метеоров пронзил чернильное небо. Они падали, падали, не кончаясь. Боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть чудо, еле дыша, Чубэн наблюдал звездопад. Впервые он видел такое! «Звёзды падают, люди умирают, ну, а я ещё поживу, – думал он, когда закончился звёздный дождь. – Эх, жаль, что загадать желание не додумался. Ну, а что бы я загадал? Удачно прикончить Штырёва? Нет, это какое-то неправильное желание, не соответствует такому небесному случаю. Под падающую звезду нужно загадывать что-то возвышенное!»
С огней небесных Чубэн опустил взгляд на сельские огоньки. На возвышенность, где на фоне тёмного неба с трудом различался ещё более тёмный силуэт храма. И подумалось вдруг Чубэну: «Вот интересно, умри я сейчас, куда попаду? В преисподнюю, где плач, стон и скрежет зубов? Но за прошлые преступления срока-то я отмотал сполна, как положено. О помилованиях и всяких там УДО не просил. Как говорится, от звонка до звонка. Получается, за прошлые грехи я ответил, искупил, а новых ещё совершить не успел. Разве что пса прикончил, но это же мелочь. Зато в храме на службе сегодня стоял, опять же деньжат попу местному отвалил на благие дела. Так умри я сейчас, куда бы меня? В рай, что ли? – стало Чубэну вдруг холодно и тоскливо. – Может, и стоило мне в лесу заблудиться? Но я вышел!»
Вдруг увидал он ещё одну падающую звезду. «Желание! Скорее! Пусть мне... Эх, что же в голову-то ничего путного не идёт? Пусть у меня...» Метеор чертил яркую линию к поверхности Земли, времени на заковыристые выдумки не осталось, и Чубэн загадал простое: «Пусть у меня будет всё... всё хорошо». Успел. Только подумал, как звезда, вспыхнув, исчезла. Чубэн ухмыльнулся, мысленно перековеркивая известную поговорку про русского и немца: «Что вору – хорошо, менту – ... плохо!» И двинулся через мёртвое поле к селу.

Глава 5.

ТИГР И АНТИЛОПА

Вот так и оказался авторитетный матёрый рецидивист по прозвищу Чубэн уже следующим вечером после освобождения из мест не столь отдалённых в огороде. Да не в чьём-нибудь огороде, а во владениях отставного майора милиции, ныне пенсионера Штырёва Фёдора Алексеевича. Того самого сотрудника органов, что отдавал промозглым осенним утром 1960-го команду на штурм, то есть на уничтожение и Чубэна, и его отца.
Выяснив, что гость от Штырёва пока не ушёл, но уже собирается, Чубэн прокрался к сараю. Изящное движение шпилькой, и замочная скважина откликнулась лёгким щелчком. Дужка хиленького замка отпружинила в сторону. Дверь отворилась без скрипа, легко. Незваный гость сразу понял: Штырёв отличается повышенной аккуратностью и в хозяйстве поддерживает образцовый порядок. Об этом можно было судить не только по смазанным петлям; садовые принадлежности – грабли, вилы, вёдра, поливальники – всё внутри сарая разложено-расставлено было, как говорится, по полочкам.
Чубэн приготовился ждать. Стоя у двери, таращился в щель. Двор отсюда просматривался чётко. Держа руки в карманах, Чубэн сжимал свои рабочие инструменты: в правом кармане – мощную, остро заточенную выкидуху (подарок от зоновских умельцев), в левом – хирургический скальпель в чехле. Но хоть и настроен Чубэн был совершенно решительно, но следует всё-таки понимать – прирождённым убийцей он не являлся. Не дело смотрящего за положением  мокрушничать самому лично, руки почём зря кровушкой пачкать.
Да, разное в его жизни происходило, по молодости всякое случалось. Но с тех пор утекли целые реки (воды, не крови). Со времён туманной юности Чубэн не отправлял никого в могилу собственными руками, за исключением лишь того самого упыря-беспредельщика на третьей ходке. Но то случилось в пылу разборки, спонтанно. Прикончить врага, когда ты разгорячён дракой – это одно дело. Действовать же строго по намеченному плану, на холодную голову, без стимула в виде лютой злобы, без допинга в виде адреналина в крови – это совсем другая история!
Поэтому некоторые сомнения по поводу исполнения кровной мести жили в Чубэне даже в этот момент, когда застыл он буквально в двух шагах от цели. Сказывалось, наверное, и сегодняшнее посещение храма. Горящими буквами пылало в сознании: «Не убий». Чубэн старался прогнать блажь, но сомнения всё ж оставались. Они испарились, стоило Чубэну увидеть Штырёва. Двое мужчин вышли из дома, Чубэн не успел ещё даже хоть чуточку подрасслабиться. Глаз у него был намётанный, и в госте Штырёва Чубэн сразу же опознал того самого мужика, который давеча довёл до слёз прыщавую продавщицу из «Сельпо № 5». Хемуль этот Чубэну был абсолютно по барабану. Но вот Штырёв...
До этого Чубэн видел Штырёва лишь мельком. В то самое утро. Двадцать семь лет назад, когда лежал на полу раскуроченной учительской, истекая кровью. Не до разглядываний ему тогда было, боль пульсировала в изрешечённом осколками теле. Но врезалось в память, как под глухой звон далёкого колокола ввалился в учительскую этот мент, держа наготове служебный ТТ. Как радостью осветилась его мусорская харя, когда, попинав отца, удостоверился он: преступник убит. Помнилось Чубэну, как подошёл Штырёв и к нему, теряющему сознание. И как исказилось ненавистью его морда, когда понял мусор, что второй преступник лишь ранен. Дёрнулся пистолет в руке, но не выстрелил: слишком много свидетелей. Да, если б не набежали в комнату опера, лежать бы Чубэну с тех самых пор рядом с отцом в деревянном бушлате на пару метров ниже земной поверхности.
И вот, как только Чубэн увидал Штырёва, тут-то те самые маленькие сомнения, что ещё имелись в наличии, исчезли, не оставив следа. Не сразу узнал он постаревшего, чуть раздобревшего мусора. Встреться они днём на улице, Чубэн бы прошёл мимо, даже не обернувшись. Но тут он всмотрелся пристально, и ненависть гигантской чернильной кляксой расползлась по его душе. «Точно, он! – Чубэн чуть не затрясся от ярости. – Что ж, гнида, сам виноват, что в тот раз не убил меня до конца!»
До ушей Чубэна долетели обрывки разговора. Хемуль в шляпе пытался возражать хозяину дома:
– Ну что вы, Фёдор Алексеевич! Зачем? Не маленький я, сам найду дорогу до остановки.
Но Штырёв оставался непреклонным:
– Э-э-э, нет. Гостя следует проводить, а то шалят, понимаешь, всякие заезжие гастролёры. Да и поговорим ещё по дороге к автобусу.
Мужчины ушли. Голоса в темноте стихли. Чубэн попытался вспомнить расписание, виденное на остановке, но время отъезда автобуса, как назло, стёрлось из памяти. «В любом случае вернётся Штырёв минимум через полчаса, ежели не вздумает точить лясы с кем-нибудь на обратной дороге, – прикинул Чубэн. – Самый козырный вариант – притаиться в доме. Эффект неожиданности, так это называется». И он вынырнул из сарая.
Тенью скользнул к двери дома мимо окна, из которого лился свет. «Ушёл ненадолго, раз даже люстру выключить поленился, – Чубэн, не таясь, глянул сквозь тюлевую занавеску. – Так и есть. Пусто!». Замок на двери дома оказался непрост. Замков было даже два: сверху сувальдный, под ним цилиндрический. Но Чубэн определил сразу: закрыт только верхний. Впрочем, от этого было не легче.
«Хорош замочек, сразу понятно – не дилетант выбирал. Тут попотеть, однако, придётся. Давненько, блин, не держали пальцы отмычку, – Чубэн извлёк подходящий инструмент и принялся за замок. Словно ювелир, которому завязали глаза, пытался нащупать он верные движения внутри механизма, а мысли вертелись вокруг предстоящей мокрухи. – Штырёв, Штырёв, хрен ты моржовый! Может, и не убил бы я никого больше в жизни, но тут случай особый. Обратной дороги нет. Слишком уж близка цель, чтобы сейчас на попятную. Двадцать семь лет шёл! Позняк задний ход включать!» Он как бы уговаривал сам себя. А замок, между тем, не желал поддаваться.
Вдруг он остановился и чуть ли не хлопнул ладонью по лбу. Медленно повернулся к окну. «Ну, конечно, оно же чуть приоткрыто. Я ж это видел, когда проходил. Немудрено, дневная жара хоть и спала, но без проветривания, без сквознячка, ночью можно в своём поту утонуть. Так какого же... худенького дрюкаюсь я с этим замком?» Чубэн приблизился, потянул на себя раму. Она бесшумно открылась, и он запрыгнул через окно в дом.
В первое же мгновение он увидал в серванте фото красивой девушки. Той самой, которую дважды спасал он в течение этого дня: вначале от чар цыганки, затем из лап спортсменов-рэкетменов. Чубэн не успел даже задаться вопросом: откуда в доме Штырёва фото этой красавицы, как донеслись из коридора быстрые шаги, и в комнату влетела она!
Случилась немая сцена. Застыв как две статуи, пристально смотрели они друг на друга – мужчина и женщина. Их разделяли каких-то три метра. Каждый из них ясно слышал, как громко стучат оба сердца: собственное и человека напротив. Чубэн соображал быстро. Он допустил ошибку: дом не был пуст. Нежданное появление свидетеля стало мощным потрясением для Чубэна. На несколько долгих мгновений «потерялся» он, словно боксёр, пропустивший апперкот в подбородок. А то, что свидетелем его вторжения оказалась та самая девушка, на которую он запал, стало для Чубэна ударом, пожалуй, ещё более сильным! Впрочем, удары Чубэн держал хорошо. И сам умел быстро переходить в атаку.
Лариса была скорее удивлена, чем напугана. Она вообще-то не из пугливых, но всё же вздрогнула, услышав шорохи из гостиной. Опознав в позднем госте своего сегодняшнего двукратного спасителя, почти успокоилась:
– Добрый вечер... Вы к дедушке?
– А? К какому... Ах, к дедушке? Да-да, к нему!
Чубэн вгляделся в лицо красотки, и пазлы сложились в его голове: «Внучка Штырёва!» В ту же секунду от симпатии к ней не осталось следа. «Внучка Штырёва!» – стучали молотом слова в голове. «Внучка Штырёва!» – два этих слова стали стимулом, пробуждающим лютую злобу, допингом от которого в крови начинает зашкаливать адреналин. Симпатию к юному созданию, которая весь день жила в сердце Чубэна, тут же вытеснило совсем другое чувство. Он желал её уничтожить. Он желал её растерзать. Он желал её...
Ярость ослепила. В голове помутилось. Подскочив к внучке Штырёва, Чубэн отвесил размашистую пощёчину. В челюсти девушки что-то хрустнуло, кожа в месте удара зажглась, загорелась. Из уголка губ вытекла багровая капелька крови. От удара девушка чуть не упала: её отбросило, развернуло, поэтому Чубэн не мог видеть глаз. А в глазах девушки, вмиг ставших мокрыми, застыли ужас, удивление, немой вопрос: «За что?» Чубэн бросился, словно тигр на убегавшую антилопу. Подскочив сзади к девушке, ухватившейся за спинку стула, он вдарил ей локтём в центр спины, в позвоночник. Раздался короткий глухой хруст. Девушка рухнула, как подкошенный кустик травы, и тут же получила удар ботинком в живот. В её глазах потемнело от боли.
– За что? – еле слышно скулила она, инстинктивно пытаясь закрыться руками. – За что?
Ещё пинок. И ещё! Чубэн вдруг остановился. Разъярённый, тяжело дышащий, застыл он над жертвой. Он смотрел сверху вниз на распластавшуюся на полу девушку, словно не понимая – что и как тут случилось. Лариса, лёжа на животе, всхлипывала, мелкая дрожь сотрясала её. Чубэн разглядывал девушку так, будто видел её впервые: волосы, разметавшиеся по вздрагивающим плечам, по спине. Взгляд его скользнул по аккуратной попе и остановился на обнажённых стройных ногах. Клетчатое платьице задралось, и красоту ног Чубэн мог оценить теперь в полной мере. «Она прекрасна, как принцесса из детской сказки!» Мужчина опустился на колено, протянул руку к девичьим волосам.
– Ах ты, сука! – запустив руку в волосы, Чубэн резким движением намотал их на кисть. Лариса взвизгнула от боли. Чубэн дёрнул её голову к себе и зашипел девушке в ухо. – Спрашиваешь: за что? А за что вообще убивают людей? Или скажем точнее. За что твой дед убил моего отца? Наверное, он имел право. Мент ведь имеет право убить преступника, таков ваш закон. Но есть и другая сторона медали. Вор имеет право на месть. И это уже наш закон!
Красавица тихо всхлипывала. Боль затуманила разум, но всё же краем сознания она понимала: ужасный человек, сейчас её истязающий, твёрдо решил убить дедушку, когда тот вернётся. А это значило лишь одно: он убьёт и её. Убьёт, чтоб избавиться от свидетеля. Убьёт, чтоб она ему не смогла помешать. Убьёт прямо сейчас, пока дедушка не вернулся.
Весь план, казалось бы, так тщательно для неё разработанный, трещал по швам. Ещё немного, и всё кончится крахом!

***

Но как же так? Ведь она точно выполнила все инструкции и сделала даже больше, чем планировалось. С Чубэном они «случайно» встретились на вокзале, и тот на неё запал. Эпизод с цыганкой отработан был идеально. Чубэн клюнул, глаза его загорелись, она это видела! Ещё интереснее получилось в Стрижах с теми двумя бугаями, что принялись её домогаться. В отличие от подсадной цыганки, бугаи эти не были частью плана, они стали неприятным сюрпризом, заставили её хорошенько понервничать. Но в результате всё обернулось как нельзя лучше: Чубэн спас её снова, на сей раз по-настоящему, и шансы на успех всей операции резко выросли.
Оставалось немного: в случае встречи с Чубэном в Быстрице (вероятность чего оценивалась весьма высоко) по плану требовалось его соблазнить. Возможно, не сразу; для начала от Ларисы требовалось закрутить с Чубэном хотя бы интрижку, далее, в идеале – полноценный роман. Чубэн должен был здесь появиться, если не в этот раз, так в следующий. А не появись он здесь, пришлось бы вновь искать с ним «случайной» встречи. Так в чём же заключался смысл всей операции? Во-первых в том, чтобы отвести опасность от деда (кстати, сам Штырёв Фёдор Алексеевич о нависшей над ним смертельной угрозе в ту пору ещё и знать ничего не знал), а во-вторых, чтобы за Чубэном приглядывать по заданию покровителя.
Её покровитель (модное словечко «спонсор», только начинавшее входить в оборот, вызывало у Ларисы приступы тошноты) – самый влиятельный человек в городе, в области да и вообще один из негласных хозяев страны (во всяком случае, так считала девушка). Имя этого могущественного человека ни Лариса, ни дед никогда, даже оставаясь наедине, вслух не произносили. С дедом (в те редкие минуты, когда обсуждались дела) Лариса и без имени могла обойтись, чтобы понять, о ком идёт речь. Поэтому настоящее имя их покровителя и мы здесь опустим, так будет лучше для всех. Но для повествования его всё же надобно как-нибудь обозначить. К примеру... Тёмный Король.
Своего будущего покровителя знала Лариса ещё лет с шестнадцати – дед познакомил. Девчонкой-подростком она воспринимала его лишь как дедушкиного приятеля, с которым решает дед время от времени какие-то важные вопросы. Приятель дедушки – не более. А ведь тогда уже Ларисе нравился он как мужчина. Но нравиться – это одно, а связать по-взрослому свою жизнь, свою судьбу с Королём в то время могла она лишь в девичьих мечтах. В реальности же – только Лариса отметила совершеннолетие, как дед подобрал ей отличную пару, идеального жениха – сына ещё одного своего высокопоставленного приятеля.
Этот жених, недавно закончивший с отличием учёбу на юрфаке самого главного вуза страны и получивший для разгона должность помощника начальника правового отдела в Октябрьском райкоме города Кирова, являлся отличником не только в делах Фемиды. Звали его Андрей. Он был высок, строен, плечист. На крупном носу – модные очки в золотой оправе. Ларисе всегда казалось, что Андрей носит очки лишь для того, чтобы казаться умнее, солиднее; так ли это на самом деле – узнать Лариса не удосужилась.
За годы, проведённые в общежитии МГУ, Андрей приобрёл от разных столичных штучек огромный опыт в сфере любовных утех. К слову сказать, штучки, ну то есть дамочки, делившие постель с провинциальным студентом, попадались не только столичные. По паспортам женщин, обласканных будущим номенклатурным работником, можно было географию изучать. И не только родной страны, но почти всего мира.
Окончив успешно пятилетний курс постельной премудрости (правда, красный диплом за это дело студентам в МГУ почему-то не выдавали), новоиспечённый перспективный чинуша просветил, как мог, в данном деликатном вопросе и Ларису. Девушка оказалась способной ученицей, училась в охотку, материал усвоила назубок, в смысле на «отлично». А затем Андрей испарился в туманах забайкальских сопок – уехал на БАМ. А что? Всесоюзная ударная комсомольская стройка медленно подходила к победному концу. Оставался последний шанс присосаться к выдающемуся достижению советского народа, иначе лавров могло не хватить. Лавров обычно на всех не хватает. Не в Афган же за лаврами добровольцем проситься! А лавры требовались – Андрей думал о карьере, о будущем.
Затем сквозь Ларисину жизнь прошли другие мужчины. Ни много, ни мало – достаточно. Прошли. Факт в том, что квалификацию девушка не теряла, напротив, опыта набралась основательно, словно предчувствуя, что когда-то чары обольстительницы очень ей пригодятся.
И вот пару лет тому назад (дед в ту пору как раз официально вышел на заслуженный отдых, но никак не мог отойти от дел, всё куда-то звонил, о чём-то договаривался, с сослуживцами встречался, в райотдел ездил еженедельно раза по два-три, словно там без его участия вся работа на раз встанет) начал Фёдор Алексеевич вводить Ларису в курс дел. О-о-очень постепенно вводил. Тогда-то и стал раскрываться в Ларисином сознании истинный масштаб личности дедушкиного приятеля. Приятелем многих влиятельных людей он лишь только казался, а на самом деле являлся их боссом.
Вскоре стал он и её боссом. Безграничность власти этого человека, постепенно открывавшаяся Ларисе, поначалу пугала. Затем завораживала. А потом Лариса сама не заметила, как девчоночья симпатия и восхищение переросли во влюблённость. Разница в возрасте в три десятка лет её не смущала. Смущало другое. Тёмный Король, её покровитель, недостатка в общении с юными красотками не испытывал. Конкуренция была жёсткой, пробиться к телу долго не получалось. Беда была в том, что босс, знавший Ларису с почти детского возраста, никак не желал воспринять её в качестве сексуального объекта.
И на какие только ухищрения ни шла Лариса, чтобы в редкие и по-рабочему короткие их встречи босс обратил внимание не только на её деловые качества, но и ещё на кое-что. Тёмный Король оставался непробиваем, словно кевларовый бронежилет. И лишь на прошлой неделе, когда речь зашла о новом задании – том самом, из-за которого сейчас была она чуть жива, наметился первый сдвиг. Они разговаривали на балконе загородной резиденции. Лариса стояла, облокотившись на кованые перила. Закончив инструктаж, босс мягко шлёпнул её чуть ниже спины. Шлёпнул, несомненно, не как ребёнка, и это стало первым подобным знаком внимания с его стороны. А может, он всего лишь её реакцию проверял? Ведь новое задание требовало снятия всех возможных ограничений в плане моральных устоев. Ларисе казалось, что она готова пойти на всё, чтоб охмурить Короля. «Может, узнавая всяческие пикантности про наши с Чубэном будущие отношения, он и начнёт ревновать?» – такие надежды питала девушка.
Чем же так привлекал Ларису мужчина пусть видный, пусть влиятельный, но всё же годящийся ей в отцы? Всё просто. Даже по нынешним временам Тёмный Король считался бы невероятно влиятельным и богатым, чего уж говорить о временах позднего СССР. Пожалуй, во всём Волго-Вятском экономическом районе не нашлось бы в те годы человека, обладавшего такими деньгами, имевшего такую власть. Да и по всей стране подпольных богатеев такого уровня имелось не более дюжины.
Его контроль распространялся на самые разные сферы: от розлива ГСМ на десятках заправочных станций до распределения удобрений по колхозам и совхозам Нечерноземья. Он поднимал бабки на всём: от мастерских по ремонту обуви до кладбищенских бригад по копке могил. Королю подчинялись не только советские подпольные богатеи: цэховики-теневики и фарцовщики-спекулянты. С ним дружили директора столовых и ресторанов, магазинов и рынков; руководители не слишком заметных, но весьма выгодных предприятий (таких как «Кироврыба», «Кировхлеб», «Кировмебель», «Кировдревесина», «Кировстроймонтаж» и множества прочих «Кировых»). Не обошёл он вниманием и представителей силовых структур, работников прокуратуры, а также тружеников судебной нивы, чьими мозолистыми руками собирается в закрома Родины богатый урожай биомассы, облачённой в серые ватники.
Парторги и комсорги, нардепы и профсоюзники, горкомовцы и обкомовцы – всё уважаемые люди, зовущиеся народными слугами, на самом деле служили ему. Причём подавляющее большинство из них и близко не догадывалось о размахе подпольной империи их покровителя, видя лишь тот небольшой кусочек айсберга, на котором они сидят. Не только всю область он подчинил своей организации – щупальца спрута тянулись далеко в соседние регионы. Лишь одна важная сфера оставалась контролируемой недостаточно. Организованная преступность. А ведь в перспективе сфера эта могла начать приносить очень солидный доход, вот только организовать её требовалось на новый лад.
Ну а пока в специфической этой сфере время от времени возникали проблемы. Проблемы ни к чему, поэтому требовалось раз и навсегда навести тут жёсткий порядок. Сделать это Тёмный Король планировал руками Чубэна. Вот только Чубэн о таком раскладе даже и не догадывался. Ведь узнай Чубэн о том, что ему уготована роль пешки... Ладно, пусть не пешки, пусть офицера, или коня (коня!) в чужой шахматной игре, уж он бы тогда так взбрыкнул! Чубэн давно планировал розыгрыш собственной партии, где главная фигура – он (и только он!). Тёмный Король, благодаря хорошо отлаженной службе безопасности, основу которой составляли как бывшие так и действующие сотрудники органов правопорядка, был давно уже в курсе планов Чубэна. Поэтому теневой босс Кировской области решил действовать на опережение, действовать быстро, жёстко, но аккуратно.
Нужно сказать, что Чубэн знал практически всех влиятельных людей региона, знал, конечно, и Короля. Но о подлинном масштабе дел этого уважаемого человека информации Чубэн не имел (как не имел таковой информации, пожалуй, никто). Едва ли десятая часть схем Короля была известна Чубэну. Да, обо всех своих делах знать мог лишь сам Тёмный Король. А вот о Чубэне человек этот знал всё. Ну, или почти всё. Очень многое. Знал его планы по созданию подпольной империи, без иронии относился к ним; пожалуй, с лёгкой симпатией даже, ведь когда-то и сам он начинал с подобных «мечт». «Пусть планирует, пусть добивается, я даже ему подмогну, – размышлял Король на досуге, крутя перед глазами стопочку с коньяком «Арарат». – Одно условие: на самом верху пирамиды есть только одно место – моё. Все остальные – ниже».
Чтобы контроль за Чубэном был полным, чтобы быть в курсе его самых сокровенных планов, чтобы знать его самые сильные и самые слабые стороны, требовалось внедрить к нему в окружение надёжного своего человечка. Да непростого человечка – такого, которому Чубэн станет доверять, как себе; человечка, который будет с ним днём и ночью; который (точнее – которая) станет делить с ним не только деньги, но и постель. Женщину, которую сам Чубэн станет считать своим вторым «я», то есть своей второй половиной. «Кто с таким неоднозначным заданием справится? – стоило Королю задаться этим вопросом, решение тут же всплыло. – Лариса; конечно, она. Только она!»
Начиная вникать в суть предстоящего дела, Лариса нервничала, но виду не подавала. Да, заданьице совсем не простое. Босс собирался подчинить себе авторитетнейшего преступника, выходящего на свободу. Для этого он желал знать о Чубэне не просто всё: чем тот занимается, с кем встречается, но и больше: о чём думает, что замышляет. Понятно, что медовая ловушка – одна из эффективнейших. Самый лучший шпион – тот, что находится рядом с объектом всегда, особенно в самые откровенные моменты.
Задание сложное, абы кому его не доверишь. Вот и подкладывал босс под объект Ларису. Имелся тут ещё один аргумент «за». Кто, как не Лариса могла сразу ещё и другую проблему решить: отвести гнев Чубэна от собственного деда? Разве не сможет она, внучка, отговорить от кровной мести Чубэна? Если тот в неё втюрится, неужели не подарит жизнь деду своей зазнобы? Тёмный Король заботился о Штырёве. Может, по старой памяти, может, Штырёв со своими связями в органах мог ещё ему пригодиться. Но Лариса надеялась – из-за неё.
Девушка вслушивалась в план операции, излагаемый Королём, и тени сомнения бегали по её лицу. Да, она опасалась, но не зека-рецидивиста, не его кодлы. Лариса боялась не справиться с заданием, боялась не оправдать доверие своего босса. Потом уже, когда начала она вникать в детали плана, на лице девушки проступили брезгливые чёрточки. «Сойтись с каким-то уркой, полжизни проведшим на нарах?! Ложиться под него? Раздвигать ноги, изображая любовь? – вихрь неприятных вопросов кружился в голове хорошенькой юной красотки. – Как же всё это противно. Бандит, вор, убийца! Чубэн. Одна только уродская его кличка чего стоит!» Но Лариса старалась изо всех сил не уронить себя в глазах Тёмного Короля. Чуть легче ей стало, когда увидала она фотки будущего «возлюбленного».
С чёрно-белых снимков глядел на неё вполне приличный мужчина. Подтянутый, сильный. Волевое, решительное, чуть худощавое лицо. Светлые волосы, пронзительный взгляд. При других обстоятельствах с ним действительно можно было бы закрутить. Да и босса он помоложе. Оторвавшись от снимков, Лариса обнаружила, что Тёмный Король внимательно на неё смотрит, прощупывает глазами насквозь, как рентгеном. Пожалуй, впервые босс так пристально, так заинтересованно смотрел на Ларису. И её этот взгляд вдохновлял: «Ревнует? Ну, наконец-то, ура, то ли ещё будет!»
Лариса верила Тёмному Королю больше, чем себе, больше, чем дедушке, больше, чем кому бы то ни было в целом мире. Ведь обычным людям – пусть хорошим и родным, пусть милым и умным – всё же свойственно ошибаться. Тёмный Король не был обычным человеком. Он был обычным гением (если по отношению к гениям вообще употребимо слово «обычный»). Такие люди рождаются один на десять, на двадцать миллионов, а то и реже. Он мог бы заменить целый вычислительный центр. Не голова, а ЭВМ! Служи он в Конторе Глубокого Бурения, мог бы в одиночку выполнять работу большого аналитического отдела. Поэтому никаких сомнений в благоприятном исходе дела у Ларисы не возникало.
При разработке операции босс учёл, кажется, всё. Учёл и некоторую вспыльчивость объекта, не учёл лишь возможную степень этой самой вспыльчивости. Чубэн и сам не ожидал, что в его черепушке за годы отсидок накопится совсем такой небольшой ядерный зарядик. Бомба ярости – сотня килотонн в тротиловом эквиваленте. И заряд этот ждал своего часа, готов был в любое время бабахнуть. Что, собственно, и случилось.

***

Весь план Тёмного Короля, казалось бы, с такой тщательностью разработанный, теперь трещал по швам, словно рубашка сорок восьмого размера, натянутая ради прикола чемпионом-бодибилдером, и в которой чемпион решил отжиматься. Вот только Ларисе было не до приколов. Ужасный бандит, прокравшийся в дом, грозился вот-вот лишить её жизни. Не просто грозил, уже делал. А ведь ещё и дедушка на подходе, он убьёт и его! Нет, не так планировала Лариса провести первое свидание с объектом!
Получив несколько увесистых тумаков, корчась от боли, лежала она на полу. Съёжившись, скукожившись, пыталась инстинктивно укрыть руками голову. Намотав на кисть её волосы, Чубэн резко рванул к себе. Зашипел на ухо что-то страшное про убийства, про бандитскую месть. Лариса не понимала, о чём он; боль полностью владела её сознаньем. Он отбросил её. Девушка лежала, всхлипывала, её всю трясло. Надо бы искать выход, но в голову ничего не шло, кроме двух слов: «Это конец!»
Боль раскалывала позвоночник. Ларису начало чуть отпускать от полученного в живот удара ботинком, но рёбра, принявшие другие пинки, болели ещё сильнее. Возможно, там трещина, или перелом, но какая разница? «Это конец!» Глаза застилали слёзы, сквозь них она смутно видела дощатый пол и капли крови, багровеющие на нём. То была её кровь, капавшая из губы. Гудела голова от полученного удара. Наверное, сотрясение мозга, но какая, собственно, разница?
«Это конец! Сейчас он вонзит в меня нож и будет им тыкать и тыкать. Истычет всё тело, изуродует, обезобразит. Это конец! Или даст мне по голове топором, размозжит череп, вышибет мозг, превратит лицо в противное месиво. И люди, обнаружив меня такой, скажут: смотрите какая уродина, – Лариса зажмурилась, надеясь, что бандит её просто придушит. Больше всего не хотела она в этот миг, чтобы босс запомнил её обезображенной. – Сейчас всё закончится. Сейчас. Вот сейчас».
Резко рванув, Чубэн развернул девушку лицом к себе и увидал её окровавленные губы и зажмуренные от испуга глаза. Тут же Лариса почувствовала хваткую руку, сдавившую шею. Боль пронзила горло. Девушка чуть не потеряла сознание не только от боли и от ужаса, но и от недостатка воздуха. Но постепенно хватка Чубэна слабла – это было невероятно, ведь Лариса уже распрощалась с жизнью! Что же случилось? Тут до неё дошло. Она поняла, в чём дело: пока одна мужская рука ещё придерживала её шею, другая уже какое-то время шарила уверенно, по-хозяйски у неё между ног. И чем крепче нажимал Чубэн там, тем слабее давил на шею.
Наконец Лариса смогла вздохнуть и вовсе свободно. Не открывая глаз, она принялась ёрзать, постанывать, часто дышать, тщательно изображая неожиданно охватившее её возбуждение. «Куда делись импортные польские трусики? – вопрос не самый существенный, но всё же взволновавший полуживую девушку. – Наверное, зверюга просто порвал их, чтоб не мешали; вряд ли этот вандал стал бы снимать трусики аккуратно!» Размышляя так, Лариса сама не заметила, как возбуждение из театрально-артистической импровизации переросло в естественную реальность.
Разодранные польские трусики белели комочком в полумраке, закинутые в дальний угол гостиной. Рука Чубэна, поймавшая «мышку», не желала выпускать добычу. Добыча была горячей и влажной, липкой. Ладонь Чубэна будто приклеилась к ней, прилипла. Другая рука, давившая на горло Ларисы, переместилась на девичью грудь. В голове Чубэна начинали загораться пока ещё маленькие искорки фейерверка. Как же долго он был лишён всего этого, женского! Столько лет приходилось довольствоваться суррогатом, так ему опротивевшим. И вот перед ним девушка с раздвинутыми ногами, да не абы какая – юная красотка. Она вся в его власти. Полностью. Без остатка. А то, что красавица эта – внучка его заклятого врага, лишь добавляло пикантности в ситуацию, ещё сильнее Чубэна драконило.
Он понимал, конечно, что момент для соития крайне не подходящий и пытался, как мог, с собой совладать, но одолеть пробудившийся зов основного инстинкта стоило слишком громадных усилий. Девушка, полуприкрыв глаза, лежала пред ним. Отзываясь на движения мужской руки, она извивалась бесстыдно. Дыхание Ларисино стало сбивчиво-учащённым; на щёчках, украшенных милыми ямочками, проступил румянец. Казалось, вся её женская сущность, сжавшись в комок, пульсирует сейчас под горячей и влажной ладонью Чубэна.
Чуть приоткрытые девичьи губы манили, и Чубэн, не выдержав, впился, слизал с них солоноватую кровь, и губки Ларисины стали сладкими. Он запихнул в мягкий девичий рот шершавый язык, и почувствовал ошалело, что девушка ему отвечает: чуть посасывает и покусывает его! «А-а-а, пропади всё пропадом! Долбаный спермотоксикоз! Эх, надо было мне, дураку, отдаться всё-таки вчера массажисткам». И, проклиная собственную неосмотрительность, надеясь на авось, Чубэн расстегнул ширинку.
Он действовал торопливо, дёргался, словно кролик. С женщинами Чубэн и раньше особо не церемонился, а тут тем более. Ему требовалось лишь одно: финишировать как можно быстрее, опередить Штырёва, который должен был скоро вернуться. Но – странное дело – с этой нежной юной особой ему стало вдруг так кайфово, как никогда прежде. Он видел: девушка под ним в натуре заводится, и от этого заводился сам. Чубэн жаждал кайфа – яркого, настоящего. Он уже видел буквально у себя перед носом финишную ленточку, чувствовал: ждёт за ней оргазм доселе невиданной мощи.
Чубэн гнал во весь опор, но финиш очень, очень медленно приближался. Тут вдруг он понял, что получит максимум удовольствия, только если сумеет довести вначале эту сучку до полного изнеможения, полного исступления, полного восторга. Думки о мести отошли на второй план; мысли эти не денутся никуда, конечно. Но можно о мести не думать хотя бы несколько этих коротких минут? И, видя перед собой лишь пылающую страстью Ларису, Чубэн позабыл обо всём.
Лариса же отрабатывала, как могла. Безусловно, ей в тот момент было не до радостей секса. Но и про выполнение задания Тёмного Короля она в те минуты тоже не думала. Одно лишь её волновало: как самой выжить да деда от верной смерти спасти. Чтобы выжить, она перебарывала боль, отвращение и подыгрывала Чубэну. А тот, кажется, не понимал. Зато Лариса поняла ясно и чётко: единственный путь к спасению лежит сейчас через секс. Она должна так отработать сейчас, чтобы этому бандюгану убивать её расхотелось. И Лариса старалась!
Она и не поняла, как это произошло. Ведь что для актрисы главное? Чтобы придирчивый зритель не воскликнул: «Не верю!» А чтобы сыграть убедительно – нужно как следует вжиться в роль. И Лариса вжилась. Как следует! Оргазм накрыл её неожиданно. Она, задыхаясь в его сладкой волне, поражённая, лишь успела подумать: «Как же так?!» И тут же накрыла её вторая волна оргазма. Больше Лариса не думала ни о чём. Её качало на этих волнах, она тонула, всплывала, кричала, плакала, умирала и воскресала. Это было какое-то многоступенчатое цунами. Наконец, она рухнула обессиленная. И замерла в объятьях рычащего от восторга Чубэна.
Тут же, едва опомнившись, начала опять его целовать, понимая: не время сейчас расслабляться. Она тёрлась, ласкалась, мурлыкала, как ненасытная кошка. Вскоре Лариса добилась желаемого эффекта – Чубэн вновь пришёл в боевую готовность. Но оба они понимали: теперь-то уж точно не время плотских утех, значит... Значит, придётся утехи эти отложить, придётся утехи эти перенести. И Чубэн решил: он не станет убивать эту сучку ни сегодня, ни завтра; не станет и деда её мочить – Штырёва. По крайней мере, сегодня. Сегодня он точно никого не убьёт.
Заправляясь, застёгивая ремень, Чубэн бросал взгляды на Ларису. Та поднялась грациозной пантерой, в полумраке приводила себя в порядок. Не выдержав, Чубэн притянул её:
– Я хочу с тобой ещё встретиться...
– Надеюсь, начнёшь в другой раз не так, как сегодня? – Лариса чуть дёрнулась, но лишь для того, чтоб дразнить. Она осталась в его объятиях.
– За сегодняшнее начало... прости. Слишком долго объяснять, почему всё так вышло, но...
Приметив безделушку, стоящую на комоде, Чубэн отпустил девушку. Он приблизился к статуэтке ракеты с Белкой и Стрелкой, задумчиво повертел её в руках:
– Но я тебе обязательно как-нибудь объясню. Ну и, само собой, всё тебе компенсирую; в обиде точно не останешься.
– Компенсация тебе дорого встанет! – подойдя сзади к Чубэну, Лариса вдруг обняла его крепко, прижалась всем телом. Чубэн почувствовал спиной упругость девичьей груди.
Скрипнула маленькая дверца настенных часов, из домика с циферблатом выскочила кукушка. Прокричав положенные ей «ку-ку», скрылась в своём убежище. Чубэн и Лариса глянули на часы. Девушка прошептала:
– Тебе пора... дорогой. Жаль, но на сегодня всё, пора расставаться. Скоро вернётся дедушка. Он человек хороший. Ты ведь не сделаешь ему больно?
Не выпуская из рук статуэтку и не сводя глаз с настенных часов, Чубэн подошёл к ним. Вгляделся. Обнаружив склеенный циферблат, потрогал, погладил его, зашептал:
– Надо же. Те самые часы. И та самая статуэтка, – развернувшись, Чубэн увидал через проём двери, выходящей на кухню, красный угол. Там тусклым отблеском огонька освещала иконы лампадка, рядом на полочке лежал изрядно потрёпанный молитвослов. Перед глазами Чубэна вдруг пронеслись ряды старинных икон с резными окладами, виденные сегодня в храме.
Лариса молчала, она вполне понимала, о чём вспоминает сейчас мужчина, только что обладавший её телом. Чубэн повернулся к девушке, погладил её волосы, плечи. В тишине она расслышала его сиплый шёпот:
– Я не стану мстить твоему деду.

Глава 6.

ШАР НА БИЛЬЯРДНОМ СТОЛЕ

Чубэн шёл, не таясь, по главной улице Быстрицы, освещаемой редкими фонарями. Скитаться всю ночь, чтобы под утро переправившись через речку, сесть к Серёге в «УАЗик» – смысла теперь не было никакого. Серому он даст по телефону отбой. Всей братве, задействованной в операции, даст отбой. А сам частника словит и в Киров уедет – так проще, быстрее. Чубэн вертел в руке статуэтку, ту самую – космических собак Белку и Стрелку. Он не мог их не прихватить! «Так будет по справедливости, – решил Чубэн. – А Штырёву и ходиков с кукушкой для воспоминаний достаточно».
Впереди высился тёмными очертаниями сельский храм. От храма прямо навстречу Чубэну шествовал пожилой мужик. Даже издали, пока тот приближался ещё в полумраке и лица его было не разглядеть, Чубэн узнал встречного. Да, это он, Штырёв! Пальцы правой руки крепче сжали выкидуху в кармане, но то лишь рефлекс – пускать в дело нож Чубэн не собирался. Поворачивать – поздно, переходить на другую сторону улицы – нелепо. Левую руку, в которой он нёс статуэтку, Чубэн неспешно убрал за спину, чтобы Штырёв не приметил свою космическую безделушку. Чубэн лишь замедлил шаг, словно пробуя хоть чуток оттянуть момент нежеланной встречи. К свиданию этому он шёл двадцать семь лет, но слишком уж многое за последние полчаса изменилось! Да, не так Чубэн представлял себе эту встречу...
Штырёв двигался, поглощённый своими мыслями. Бросив цепкий взгляд на приближавшегося мужчину, сразу определил: не местный, но с виду человек приличный, в гости к родне приезжал, скорее всего. Согласно сельскому этикету Штырёв поздоровался с незнакомцем и тут же спросил:
– Не на автобус, случайно, идёте? Ежели на автобус, то опоздали вы, последний уже ушёл.
– Да? – Чубэн всматривался в сторону храма и остановки, будто пытаясь разглядеть огоньки уехавшего автобуса. – Как же быть?
– А вы вот что. Если срочно уехать нужно, к Афанасию нашему обратитесь, он извозом как раз подрабатывает. Прямо сейчас пойдёте и метров через сто по левую руку белый «Москвичонок» увидите. Он около синего дома стоит. Туда постучите, там Афанасий живёт.
– Что же, благодарю за подсказку, – ответил Чубэн.
Штырёв ушёл своей дорогой, а Чубэн, идя своей, с чего-то вдруг попытался припомнить: что же ему отец в ту самую последнюю ночь говорил.
«Кажется, сказал он, что очень важно человеку, если желает тот сохранить о себе достойную память, уйти из жизни в подходящий момент. Ведь в чём вся соль? А в том, что у любого человека по жизни случаются и падения, и взлёты. У одних маленькие, у других большие. И кем будут считать тебя потомки – предателем или героем, трусом или смельчаком, даже грешником или святым – зависит от того, в какой момент жизненного пути тебе повезёт кони двинуть», – Чубэн вновь всмотрелся в темнеющий на фоне ночного звёздного неба силуэт храма.
Чубэн приближался к храму. Храм становился больше. Чубэн продолжал размышлять: «Да, от этого всё и зависит: либо в момент падения ты помрёшь, либо уйдёшь на взлёте. Так-то оно так! Но фокус весь в том, что сами мы, в большинстве своём, момент смерти не выбираем. Это она, беззубая, с острой косой в костлявых руках, когда пожелает, за нами приходит!»
Вспомнив о смерти, Чубэн поморщился. Ведь собственными руками убил он сегодня пса. И – странное дело – пожалел о содеянном.
«Ну да, овчарка, немец... порода эта как по заказу для мусоров создана. И всё же убил-то, выходит, зря! – рассуждал он, сжимая статуэтку первых собак-космонавтов. – Интересно, есть у животных душа? Надо бы уточнить вопрос этот у батюшки Иннокентия».
Чубэн подошёл уже к синему дому, подле которого красовался, блестел, отражая мытыми белыми боками свет уличного фонаря, «Москвичок». В доме горели окна, в голове Чубэна всё вертелись, вертелись думки.
«А что же отец? Ведь он говорил той ночью, что час его пробил, и что пора ему уходить. Блажь? Нет, это не для красного словца было сказано. Ведь он же собой собирался пожертвовать ради меня! Это так. Но что, если б отец чудом каким-то остался тогда в живых? Ну, вот как я? Впаяли б ему по полной программе; и, если б даже в расход не пустили, из лагерей он бы точно уже не вышел. Вовремя! Всё в жизни происходит вовремя. Может, и Штырёв со своими гранатами, тогда в 1960-м, эпопею нашу, толком ещё не начавшуюся, вовремя остановил?»
Штырёв, зайдя в собственный двор, сразу почуял неладное: «Алмаз! Что такое? Почему пёс его не встречает?» Провожая журналиста, он о собаке даже не вспомнил, но сейчас... Присев на одно колено, Штырёв заглянул в конуру. Он ещё ни в чём не удостоверился, а к горлу уже подступал ком. Штырёв протянул руку и, нащупав деревянно-окоченелую лапу Алмаза, застыл, словно солдат, склонившийся после боя над телом убитого друга. Постояв так какое-то время, выпрямился. Просчитывая на ходу варианты, направился в дом. На всякий случай он весь собрался. Застыв у двери, прислушался. Не услышав подозрительных звуков, осторожно и тихо вошёл. Лариса вздрогнула от неожиданности. В облике внучки скользнуло что-то неясное, мутное. Но, обескураженный смертью пса, Штырёв не заострил на этом внимания.
– Там... Алмаз... – начал с порога он сбивчиво. Голос осипший, сухой. Тут же Штырёв прошёл в комнату и, не глядя на внучку, резко прибавил:
– Он мёртв.
– Бля! – Лариса сказала и осеклась. Рука её потянулась ко рту, но поздно было ловить словцо нескромное. Вырвалось. Само как-то.
Дедушка удивлённо глянул на внучку. Впервые из уст её он услышал такое. Но было не до нотаций. Не тот момент. Штырёв лишь вздохнул и вымолвил:
– Вот именно! – затем, подойдя к Ларисе и приглядевшись, спросил:
– Что у тебя с губой?
– Да так, ерунда. Запнулась, стукнулась. В общем уже не болит.
Она соврала: верхняя губа, пробитая изнутри зубом, всё ещё ныла, а на языке оставался солоноватый кровяной привкус. Внучке Штырёв не очень поверил, но в подробности вдаваться не стал, так как внимание его вновь переключилось:
– Так. Я что-то не понял. А где моя статуэтка?
Он пялился на комод, и Ларисин взор невольно переместился туда же. Там, на комоде, меж деревянной шкатулкой и вазочкой из цветного стекла зияло пустое место.
– Не знаю... Я не трогала...
– Журналист. Он прихватил, что ли? Ну, Шельдман... Ну, еврейская душа! Ох, и жидовская морда, ох, и пройдоха! – вдарив со злости сжатым кулаком себе по ладони, Штырёв выдохнул. Но, чуть подумав, сменил тон:
– Да нет же, нет! Ерунда какая-то. Он их, конечно, коллекционирует. Это так. Но не представляю я, чтобы внаглую так взял и стырил он статуэтку.
Лариса, отвернувшись, кусала губу.
– Завтра, дедуш, журналиста и спросишь. Он же с утра снова к тебе причешет.

***

Быстрица, скрытая ночной тьмой, осталась далеко позади. Чубэн курил в открытое окно машины, и прохладный ночной ветерок уносил едко-сизые облачка назад по дороге. Белый «Москвич-2140» мчался довольно лихо. И лихо выплясывал на верёвочке чёртик, подвешенный к зеркалу заднего вида.
– Сам плёл из капельницы, когда в Кирове после аппендицита лежал, – давя на газ, пробовал завести разговор Афанасий – круглолицый курносый мужик, внешне, как ни странно, вылитый Афоня из одноимённого фильма. – В больнице же делать особо нечего, вот чёртика смастерил. Нравится?
Видя, что пассажир не особо интересуется ручными поделками, водитель резко сменил тему:
– У вас есть машина? А то смотрите, я свою продавать собираюсь. Хороший «Москвичок», не битый, да и пробег не слишком велик, ста тысяч ещё не намотал. Подумайте, я вам телефончик черкну, если что.
Но Чубэн в разговор не вступал. Задумавшись о своём, он выпустил сигаретный дым мимо форточки. Салон наполнился едким запахом.
– Прогноз погоды передавали, – Афанасий, морща нос, в третий раз заводил шарманку. – Сказали, жара-то кончается. Дожди скоро.
– Что же, пора, к осени дело, – нехотя поддержал светскую беседу Чубэн. Было ему сейчас не до метеосводок. Вначале он размышлял о Штырёве: «Часы с кукушкой! Те самые, пробитые пулей осенью 1960-го и бережно им восстановленные. Та самая статуэтка из школы, хранимая на самом видном месте. Определённо, это значит: мысленно Штырёв постоянно возвращается к тому, что произошло двадцать семь лет назад».
Чубэн высвистнул окурок в окно и, чуть поёжившись, прикрыл форточку.
«А иконы, горящая перед ними лампадка, изрядно потрёпанный молитвослов на полочке в красном углу?» – Чубэн продолжал выстраивать умозаключения. Не требовался дар Шерлока Холмса, тут и без применения дедуктивного метода вполне всё понятно, и Чубэн пришёл к однозначному выводу: «Штырёв – по-настоящему верующий, точняк! А если верующий, значит, раскаивается в том, что тогда натворил. Верующим ведь положено каяться. Блин, наверняка же Штырёв посещает службы в храме местном, куда заходил я сегодня по воле покойного отца, где в колокол бил, записочки подавал. Стоп. Что ж это получается? Это значит, Штырёв в следующий раз совместно с прочими прихожанами, помимо всего прочего, и об упокоении душ моих усопших родителей будет молиться? Да-а-а, ё-моё, дела чудные!»
– К осени-то оно, конечно, к осени, – в который раз врезался в Чубэновы размышления Афанасий. – Но лучше бы подольше дождей не было...
– Слушай, отвали ты уже со своим чёртиком, «Москвичом» и дождями! – резко оборвал пассажир мешавшего думать водилу. – Я тебе четвертной забашлял не для того, чтоб ты мне всю дорогу мозг компостировал!
Афанасий пожал плечами. Чубэн продолжал гонять думку.
«Ну, убей я сегодня мусора. Что, мне с этого легче бы жить стало? Кому я сделал бы лучше? Да никому! Только хуже! Взять хотя бы внучку его. Классная девочка: чистая, нежная. Вовремя она мне подвернулась: пар на неё выпустил, на Штырёва пара не осталось. Или не вовремя: нашёл, на кого пар выпускать. С кулаками на неё! Она же девчонка ещё совсем. Но какая!» – Чубэн зажмурился от удовольствия. Вспомнились ему вначале длинные стройные ноги, задравшееся клетчатое платьице. Затем вспомнился блеск её синих глаз, ямки на щёчках и... припухшие от его кулака губы.
Мысли Чубэна окончательно перепрыгнули с надоевшего на приятное – со Штырёва на его внучку. Девочка эта нежданно-негаданно так его зацепила, что ни о каких прочих там массажистках Чубэн даже не вспоминал. Но знакомство с красавицей получилось, если можно так выразиться, довольно оригинальным.
«Вот мудозвон я! С такого зачина, вообще-то, стоящие дела не начинают! Может ли что-то путёвое с девочкой этой у меня получиться? А хотя... почему нет? Я ж ей понравился. И это странно. Но нужно было ослепнуть, чтобы этого не заметить. Что с ней не так? Может, стокгольмский синдром? Или она из этих, как их там, садо-мазо? Нравится девочке выступать в роли жертвы? Тогда мы с  ней точно сойдёмся!» – Чубэн ухмыльнулся, вспомнив сюжет видеофильма «Ночной портье», смотренный в прошлом году. За время последней отсидки он множество фильмов пересмотрел (их каптёр для особо блатных сидельцев в подсобке настоящий видеозал оборудовал).
Любовь жертвы и палача – звучит эффектно. Вот только амплуа палача Чубэну изрядно поднадоело. Мысли о вечных ценностях, так усердно изгоняемые из головы, упорно искали лазейки, просачивались. Вот и сейчас ему грустно подумалось: «Куда иду? За ради чего стараюсь? Решил строить империю. Ну, построю. А дальше? Случись что – кому всё достанется? Да если и не случится. Не собираюсь же я жить вечно. А ведь ещё не поздно ребёночка заделать. Сына! Конечно, можно и дочку, но лучше сына. Одну часть последней воли отца (что касается храма) я выполнил. А что с другой частью, самой главной? Он завещал мне: женись, заведи детей, воспитай их, чтобы ошибок наших не повторяли. А я что?»
Чубэн вглядывался в набегающую дорогу, выхватываемую светом фар, и словно из темноты всплывали пред ним всё новые вопросы: «А как же понятия? С воровским законом как быть? Да никак! Чай, не шестидесятые годы сейчас, и даже не семидесятые. Мир меняется, и победитель прав. Можно завести семью. Можно! Неофициально, без регистрации в ЗАГСе. Ну и что? На положение в криминальном мире такая семья не повлияет. Главное, что она, семья то есть, у меня будет, и будет ребёнок, наследник; и кто-то в мире этом останется после меня и после отца, прошедшего тысячу передряг, прежде чем уйти непобеждённым».
Уже подъезжали к городу, когда в свете фар вдруг мелькнула тень.
– Стой! – крикнул Чубэн, упираясь руками в торпедо. – Да стой же!
Взвизгнули тормоза, дёрнулся на верёвочке чёртик, «Москвич» пошёл юзом. Водитель, сжав зубы, сосредоточенно, но резво крутил руль влево, вправо. Лишь каким-то чудом он сумел выровнять машину. Обошлось без аварии, без перевёртыша. Дурная собака, выскочившая на дорогу, осталась цела-невредима. Пара секунд, и хвост её растворился во тьме. Выдохнув, Чубэн похвалил:
– Молодчага, Афанас, не задел псинку!
Водитель повеселел, он не стал упускать случая возобновить беседу. Трогаясь, переключая с хрустом рычаг коробки передач, спросил:
– А вы, похоже, собачник? Ну, раз за собак так… переживаете. Вам какая порода больше нравится?
Чубэн уставился на водителя, словно вспоминая что-то очень важное. А потом неожиданно для себя ответил:
– Овчарка. Немецкая.

***

– Ты куда это намылилась на ночь глядя? – Штырёв не на шутку тревожился. Он сунул руки в карманы, чтобы внучка не заметила мелкую дрожь в пальцах. Но Лариса успела заметить, и сразу она виновато отвела взгляд.
– Да позвонить. Чуть не забыла. Вот ведь голова у меня! Метелёвой Наташке, ты знаешь её.
– Знаю. А до утра это что, не терпит?
Глуповато улыбнувшись, Лариса помотала головой.
– Не терпит. Да не переживай ты так, я же взрослая девочка. Скоро вернусь, – и ловко чмокнув дедушку в щёку, она выскочила за дверь.
Лариса спешила к телефону, но не подруге она собиралась звонить. Тёмному Королю требовалось о случившемся незамедлительно доложить. Босс требовал держать его в курсе событий. На сельских улочках было тихо. Еле слышно шуршали листья тополей и берёз, перебираемые лёгким ночным ветерком. Клетчатое платье мелькало в сумерках, каблучки гулко стучали по деревянным тротуарам. Добравшись до аппарата, освещённого фонарём, Лариса сунула в щель две копейки и накрутила секретный номер. В трубку мурлыкала она едва слышно:
– Алло? Это я... Он приезжал. И у нас... это случилось... ну... секс. В общем, он клюнул. И, кажется, плотно... Да, деду опасность теперь не грозит. Но этот псих убил нашего пса, Алмаза. И меня чуть не прикончил... Не знаю, получится ли у меня войти к нему в доверие. По-моему, он ненормальный... Да, понимаю, но это будет очень непросто... Хорошо, мне всё ясно... Я постараюсь.
Следующий звонок был Наташке (дед иногда мог проверить слова Ларисы). Поболтав минут пять с подругой, девушка повесила трубку, огляделась и заспешила обратно. Она чуть не вкусила смерти сегодня. Страшное дело – её могло бы уже не быть. Раз – и всё! И дедушки могло бы уже не быть. Два трупа (не считая собаку) сейчас бы уже остывали, лёжа рядом на деревянном полу в лужах крови. Лариса представила, как следующим утром их обнаружил бы журналист, приехавший заканчивать интервью. Почудилось ей, как наяву: Шельдман, тяжело дыша, опускается на колени, чтобы закрыть веки на остекленевших глазах вначале дедушке, после ей. Страшное дело!
Но этого не случилось. Сегодня победила она! Её красота, очарование, женская хитрость взяли верх над грубой силой мужских мышц, мужского напора. И это лишь только начало. Босс её уже выделяет. Она отличалась и раньше, отличилась сейчас. А дальше – больше! Завладеть сердцем и чувствами Тёмного Короля – вот по-настоящему достойная цель, и только ради её достижения можно идти на такие, как сегодня, жертвы. Но ведь и из Чубэна этого (хоть он и промежуточный пункт на пути к главной цели) тоже можно кое-что выжать. Почему бы им не воспользоваться?
Пощупав язычком припухлость и рану на губе, Лариса зло улыбнулась: «Чубэн мне за всё заплатит. И за рану эту – сполна. Его и так обложили. Везде, даже в самом ближнем его окружении имеются люди босса. И я – лишь одна из многих (хоть и самая главная теперь) в этом ряду тайных агентов. Как же босс правильно всё рассчитал! Предусмотрел все варианты и сумел направить Чубэна сегодня точно по заданной траектории. Как шар на бильярдном столе», – сравнение с игрой аристократов Ларисе понравилось.
В самом деле! Словно высшего класса игрок, рассчитавший движение нужного шара так, чтобы тот, отскакивая от других шаров и бортов, угодил точно в лузу – именно так босс направил сегодня Чубэна, чтобы тот, «отскакивая» от определённых людей, прикатился точно в цель – в медовую ловушку, в её «лузу». И «шарик» попал! Ну, чем не бильярд?! Лариса хитро усмехнулась. Она точно знала: всё, происходящее с Чубэном, организовано, чтоб обложить его плотнячком со всех сторон. Чтобы Король мог управлять своей вотчиной, оставаясь в тени, а Чубэн, являясь официально смотрящим положенцем, не рыпался против воли настоящего хозяина области.
Зайдя в дом, Лариса обнаружила дедушку. Он стоял на четвереньках на полу как раз там, где не далее часа назад Лариса совокуплялась с Чубэном. Стоял, пригнувшись, словно пёс пытающийся взять след. Штырёв был так поглощён своим делом, что присутствия внучки совершенно не замечал. Приглядевшись, Лариса чуть не вспыхнула от стыда. Её дед и в самом деле с усердием нюхал ковёр и, кажется, что-то уже учуял! Наконец дед шестым чувством понял: в комнате он не один. По-прежнему стоя на четвереньках, Штырёв обернулся и снизу вверх посмотрел Ларисе в глаза. Даже малой капельки доброты не было в этом взгляде. Только ненависть.
На Быстрицу легла ночь.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ.

ВОСКР.

Глава 1.

СНОВА СЕЛЬПО № 5

Утро вечера мудренее, не зря в народе так говорят. Ещё вчера, погрузив труп Алмаза в большой холщовый мешок, а мешок – в багажник своей «копейки», Штырёв отвёз этот «груз-200» на опушку. Он изрядно вспотел, выкапывая могилу четвероногому другу, но с потом словно вышла из него ненависть. Вернулся домой он к полуночи в липкой рубахе, но чистый душой. Решил больше ничего не вынюхивать и у внучки не выспрашивать. Устал. Штырёв очень устал и сразу же завалился в постель.
Встал рано, с ясной головой. Проходя мимо отрывного численника, что висел на стене в гостиной, отработанным движением сорвал бумажку. На открывшемся свежем листочке жирно-красными буквами значилось:

30 августа 1987 г.
Воскр.
День шахтёра

По воскресеньям ветеран всегда ходил в храм с утра пораньше, вот и на сей раз он не стал изменять традиции. Умывшись и принарядившись, Штырёв направился привычным маршрутом. Неспешная, по-сельски долгоиграющая литургия ещё более успокоила, вдаль отвела мрачные помыслы.
«Эко меня вчера перекособочило, вот и повод сходить на исповедь опять появился. Ну что же, к следующему воскресенью поговею на хлебе да на воде и вперёд, – размышлял Штырёв, топая из храма домой. – Надо бы и Ларису как-то воцерковлять. Сам за свою жизнь делов наворотил, ещё и внучку втянул. Хотел как лучше, а вышло… дерьмо. Но ладно, до меня ближе к старости хоть начало доходить: что в жизни главное, а что – мишура. Лариса же по молодости лет приоритеты неправильно расставляет. И это моя вина. Взять и быстренько выправить ситуацию вряд ли возможно. Но должен же я хоть что-нибудь предпринять, обязан. Хотя б попытаться зёрнышко Истины в душу её заронить. Эх, как-то зазвать бы для начала Ларису в храм с батюшкой Иннокентием пообщаться, уж он бы смог... Но разве ж Лариса пойдёт? Каким калачом её в церковь заманишь? Девочка только с виду покладистая, а внутри – стержень стальной. Тут надобно что-то придумать. Вот и займусь этим, не откладывая, прямо сейчас. Прямо на сегодняшнюю вечернюю службу попробую её завлечь».
Так размышляя, вошёл Штырёв в дом и обнаружил там уже заждавшегося журналиста. Радостный Шельдман вскочил навстречу ветерану так, что стул опрокинулся. Газетчик был бодр и полон энтузиазма. Лишь одно обстоятельство имело не шибко приятный оттенок для Егора Наумовича – с утра в животе его словно играл негритянский джаз-бэнд. Периодически там что-то урчало и клокотало. Наверное, щи, поданные женой прошлым вечером, были не первой свежести. Может, и не второй. Но даже резь в животе не могла испортить Шельдману приподнятого настроения.
Целый день журналист с ветераном общались. До самого вечера, но не до позднего.
Не было ещё и намёка на приближение сумерек, когда дверь дома Штырёва распахнулась и на улицу вышел Шельдман. После долгого разговора с ветераном-разведчиком глаза журналиста сияли; чувствовалось – день в гостях он провёл не зря! Следом за газетчиком вышли провожающие – хозяин и внучка. «Джаз-бэнд» в животе Егора Наумовича окончил концерт, и всё было вроде как замечательно, но что-то малозаметное, некая мелкая деталь слегка портила Шельдману настроение. Только вышел за порог – и что-то его смутило. «Что же? – гадал журналист. – И почему на дворе такая нудная тишь? Даже собака не тявкнет».
– А что с вашим псом? Что-то сегодня его не видать, да и, скажем так, не слыхать.
– Он... ушёл от нас... погулять, – Штырёв не хотел, пускаясь в неприятные подробности, портить всем настроение. Алмаз умер вчера, и это в прошлом. Ни к чему мешать плохое с хорошим в столь знаменательный день. И, чтобы избежать грустной темы, хозяин вновь предложил гостям:
– Так может, всё же уважите старика, составите мне компанию?
Шельдман метнул короткий взгляд на Ларису. Та за спиной деда наморщила носик. И журналист за двоих ответил:
– Это, конечно, всё интересно. Древний храм, вечерняя служба, церковный хор, полумрак, свечи. Надо будет обязательно посетить, но... как-нибудь в другой раз. Да и за живот, скажем так, опасаюсь; мне бы как-то до дома добраться...
– Дело ваше, не навязываю, – Фёдор Алексеевич пожал плечами, кивнул разочарованно. – Только помните, двери Церкви всегда открыты для вас. Для всех.
– Что ж... папа... пора прощаться, – журналист протянул ладонь хозяину дома, рукопожатие вышло крепким.
– Так ты, Егор, заезжай. Нам ещё о многом нужно поговорить, сын, – Штырёв улыбнулся Шельдману, и улыбку его, пожалуй, можно было назвать даже ласковой. – И не обижайся за те вчерашние слова, что толк, мол, из тебя не выйдет. Сгоряча ляпнул. Слова эти… я беру их обратно. Выйдет из тебя толк, если приложишь усилия. Ещё какой толк выйдет!
Шельдман кивнул. С Ларисой они по-другому прощались. Обнялись по-родственному – племянница! Непривычны и необычны были все известия эти. Хоть и догадывался Егор Наумович о чём-то подобном ещё со вчерашнего дня, но обрести так вот сразу двух близких родственников почти официально – дело всё же нешуточное! Он заглянул Ларисе в глаза. Во взгляде Шельдмана не было теперь и намёка на похоть. Какое там, ведь дядя он ей.
Егор Наумович радовался как ребёнок, зашедший в кафе-мороженое с карманами полными медяков. Во-первых, он обрёл отца и племяшку. А во-вторых, от Штырёва вышел журналист не с пустыми руками: сенсация всесоюзного, а то и мирового масштаба, можно сказать, лежала теперь у него в кармане. От радости Шельдман чуть не подпрыгивал, он желал благодарить сейчас всех и вся, особенно этих двух, ставших такими близкими ему, людей.
– Так я привезу тебе пишущую машинку, – Егор Наумович улыбался племяннице во все зубы. – Печатает она классно: чётко и ровно, клавиши мягкие. Почти новенькая машинка, электрическая, импортная.
– Не стоит, в самом деле, не стоит, – пыталась отговорить новоявленного дядю Лариса, но куда там.
– Это подарок! Мне будет приятно, скажем так, да. Но подарок, Лариса, лично тебе, а не школе. Слишком жирно им будет импортную машинку ни с того, ни с сего заполучить. Для школы я тоже что-нибудь подыщу если надо. Может, списанную им на складе надыбаю; ну, а ERIKA – только тебе!
– Ну хорошо, хорошо, – сдалась девушка, – если вам будет приятно...
– На «ты». Мы же на «ты», – поправил Шельдман, – не забывай! Ну, пока. Адрес-телефон у тебя есть, в гости в Кирове забегай, с женой тебя познакомлю, родня же.
Лариса улыбнулась, кивнула. Егор Наумович машинально отметил, что со слегка разбитой, чуть припухшей губой, девушка выглядит как-то по-особому трогательно, беззащитно. «Что ж ты, племяшка, такая неловкая?» – мелькнуло у Шельдмана в голове.
– И вы, Фёдор Алексеевич, – начал было газетчик.
– На «ты», – строгим голосом, но с усмешкой в глазах поправил сына Штырёв.
–  Ты... папа... в городе, когда будешь – обязательно заезжай! – язык журналиста с трудом ворочался, чтобы выговаривать слова по-родственному, по-простому, не на «вы». Но Шельдман справился.
– Заеду обязательно. Да и вообще, – Фёдор Алексеевич, оглянувшись на пустую конуру, поморщился, – что-то в последнее время всё больше меня тянет вернуться в Киров, на Филейку тянет.
Обнявшись на прощание, они расстались.

***

Егор Наумович, весь погружённый в себя, шагал к остановке путём, ставшим до обыденности привычным. Подумать только: лишь вчера впервые очутился здесь, в Быстрице, а ощущение такое, будто миллион раз сюда приезжал. К родне! «Неужели медитации так подействовали? – размышлял журналист на ходу. – Не, ерунда, объяснил же мне... папа, что Шри-Ван этот, который за гуру-индуса себя выдаёт – обычный мошенник. Но твердил ведь себе я трижды в день по сто двадцать четыре раза: сенсация, приди, сенсация, я тебя жду! И факт налицо: дождался, пришла. Сенсация, скажем так, в кармане. Выходит, мечта сбылась? Нет, ещё не сбылась. Но сбудется, обязательно сбудется, когда бомбу газетную взорву! Нужно теперь решить, как сенсацию эту правильнее подать, чтобы она громыхнула пошибче да больше пользы принесла для карьеры!»
И тут до Егора Наумовича (оставшегося, наконец, в одиночестве) дошло – что же его смущает с тех пор, как вышел он от Штырёва. Шагая, журналист огляделся, поправив очки, поднял голову к небесам и понял: лето кончается. Облака – редкие, светлые летние облака, будто перелётные птицы, медленно уплывали в южную сторону. А с севера, вытесняя их, наползали тучи. Свинцово-серые, осенние, низкие. Тучи были ещё далеко, но они приближались, неся с собой похолодание, дожди, слякоть и грязь, жёлтые листья, увядшие листья, опавшие листья. Тучи несли с собой осень.
Шельдман, поджав губы, прибавил ходу. Он, словно беженец, пытался успеть покинуть село до того, как оно окажется захваченным серой осенней силой. Да и бурчание, вновь затарахтевшее трактором в животе, подгоняло. Это ужасное бурчание вызывало в сознании газетчика мысли о милой сердцу квартире, об уютном санузле, собственноручно отделанном сиреневым кафелем, но наипаче всего – о белоснежном родном унитазе.
Меж тем, последняя летняя жара перед долготягучей осенне-зимней порой заканчивалась. Макушку журналиста прикрывала всё та же, что и вчера, шляпа; возможно, поэтому холодную мокроту первой упавшей с небес капельки Шельдман почувствовал на кончике носа. Намечавшийся дождь – вестник грядущей унылой поры – был он совсем некстати. Тут-то и понял Егор Наумович, почему, несмотря на все неудобства, которые жара доставляет, он согласен её терпеть и терпеть.
За первой капелькой полетели её подружки-сестрички. Они орошали и нос, и щёки, и шею, плюхались на поля шляпы, на плечи. Северный ветер усиливался, стало заметно прохладнее. Почти осенняя свежесть неплохо прочищала сознание, и Шельдман, быстро двигаясь к остановке, принялся размышлять о превратностях судьбы. О ветеране – разведчике-диверсанте, про которого позавчера лишь впервые услышал, к которому так не хотелось ехать. А вчера они познакомились, в пух и прах разругались, потом кое-как помирились. И вот сегодня оказывается, что ветеран этот – его отец!
Фёдор Алексеевич как на духу поведал сегодня и ему, и Ларисе про тот стародавний грешок. Про то, как вернувшись с войны и не застав на Филейке жену свою – Ларисину бабушку, был он пригрет моложавой бездетной вдовой. Звали вдову Сара Наумовна Шельдман. Ленинградка, из эвакуированных в тыл, но оказавшихся на другом фронте, на трудовом. После Победы решила она Киров не покидать, ведь в Ленинграде у неё никого не осталось, а тут ещё и Фёдор нарисовался.
Но недолго Сара молоденького фронтовика согревала, не смогла при себе удержать. Вскоре укатил Штырёв в Быстрицу – жену и ребёнка разыскивать, а после и вовсе их молодая семья в посёлок Торфяной перебралась. И не знал тогда принявший обязанности участкового милиционера Фёдор Штырёв, что Сара Наумовна успела от него понести. Родив мальчонку, вдова-еврейка нарекла его русским именем Егор в честь погибшего на фронте русского мужа, отчество же Наумович дала ему в честь своего отца.
Лёгкий укол осуждения кольнул Шельдмана куда-то в печёнку. То была запоздалая обида на Штырёва за то, что их с мамой он так вот оставил. Но осуждать отца Егор всё же не стал. И обидки кидать смысла не было: чай, не пятнадцать годочков от роду. Взрослому мужику понятно – в жизни случается всякое. Да и как может он, Шельдман, отца осуждать, коли у самого где-то на южных рубежах необъятной Родины подрастает сынок, который папкой зовёт совсем не его!
Шельдман остановился посреди улицы. По левую руку располагался заброшенный огород с повалившимся забором и старым пугалом, торчащим меж чахлых грядок. Редкие капельки незаметно переросли уже в моросящий осенний дождик. Но журналист не обращал внимания; он всё думал, думал. О себе, об отце, о сыне. О себе, как отце. О себе, как сыне. Дождь моросил, но Шельдман не чувствовал. Не видел он ни дождя, ни повалившегося забора, ни поросших бурьяном грядок. Неожиданно журналист вынырнул из размышлений и с удивлением обнаружил в нескольких метрах перед собой пугало. Глядя на него, Шельдман подумал: «Пугало – это я!»

***

В пропитанном сыростью, пустующем «Сельпо № 5» молоденькая прыщавая продавщица перетасовывала пирамидки консервных банок. Килька в томатном соусе и морская капуста – в шахматном порядке. Девушка переставляла их от безделья. Вначале на деревянной полке, что за прилавком, выросла консервная крепостная стена. Затем к стене пристроилась башня. Заняться продавщице всё одно было нечем: покупатели, и так редкие, сегодня словно и вовсе повымерли.
Книжка Агаты Кристи, ещё вчера казавшаяся такой увлекательной, валялась на подоконнике недочитанная. И всё из-за того придурошного типа, который накануне всю интригу испортил. «Заявился наглец, скотиняка! Спички ему подавай да сдачу ищи. Даром что с виду культурный: в костюме, с дипломатом, при шляпе. Оказалось же – просто хам! – продавщица вздрогнула от возмущения, чуть не уронив при этом башню, только что выстроенную из разноцветных жестянок. – Мало того, что нахамил, так ещё и жалобу, гад, настрочил, и хуже того – раскрыл имя главного книжного злодея. А какой смысл читать теперь детектив, коли знаешь заранее, кто преступник!»
Девушка вздохнула и, начав переставлять консервные банки по-новому, ещё замысловатей, посмотрела мельком в окошко. Впрочем, глянула так, без надежды, и тут же вернулась к своему занятию. Ну, что там, на улице может быть интересного? Ни-че-го-шень-ки. Ну, дождик накрапывает. Ну... Стоп! Девушка, позабыв про морскую капусту и кильку, медленно повернулась к окну и всмотрелась теперь внимательнее.
Не веря своим глазам, хлопая ресницами, продавщица приблизилась к запотевшему стеклу, покрытому с уличной стороны множеством мелких капель. В правой руке продавщицы ещё оставалась банка с консервами, и девичьи пальцы, побелев, так и вжались в её жестяные бока. Ногти, ярко крашеные алым лаком, пытались проткнуть банку, но, конечно же, безуспешно. Глаза девушки стали больше, зрачки расширились, приближаясь вплотную к стеклу. Прыщики налились пунцом.
Там, за окном, под дождём, метрах в пятидесяти от магазина, прямо посерёд пустой сырой улицы, застыв на месте чугунной статуей, медленно намокал, вперив взгляд в одну точку, тот самый вчерашний тип, тот самый наглец-скотиняка! Он мок прямо в шляпе, очках, в костюме и с дипломатом. Лишь губы его шевелились беззвучно. Странный дядька походил на крупного сазана, выловленного браконьерами, брошенного на дно лодки и бредящего там о родной стихии. А точкой, куда этот человек-сазан уставился, было пугало огородное, стоящее перед ним. Пугало как пугало, вполне обычное: широко распахнутые руки-жерди, драный, с чужого плеча пиджачок с пришитыми понизу колокольчиками, треснутый глиняный горшок вместо головы. Но вчерашний посетитель «Сельпо № 5» разглядывал пугало так, будто перед ним стоит эльф; ну, или хотя бы пришелец с другой планеты.
И вот, к удивлению прилипшей к окну продавщицы, странный гражданин направился к пугалу. Двигался он подозрительно, словно маньяк-убийца из ужастика, смотренного в прошлую пятницу в кировском видео-кафе «Зодиак» (специально ради модного такого мероприятия с подругой в город мотались, чтобы перед соседскими девчонками было чем хвастануть). Конечно, на правой руке мужика не было перчатки с длинными стальными лезвиями, как у Фредди Крюгера, да и следы ожогов на лице отсутствовали. Но манерой передвигаться он весьма походил на киношного монстра, а главное – шляпа: она была, как из фильма! Или это испуганный девичий мозг воспринимал так реальность, искажённую запотевшим стеклом?
Приблизившись к пугалу, гражданин поговорил с ним о чём-то. Поправил пугалу воротник драного пиджачишки. Продавщице, видевшей эту сцену, стало не по себе. «Да, точно, псих, – решила она. – Надо быстрее куда-нибудь сообщить. Но куда? В скорую помощь? В милицию?» Думая так, девушка попыталась сдвинуться к подсобке, где в углу на тумбочке дремал телефон, но с ужасом обнаружила вдруг, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. В этот момент ей казалось, что кошмар с улицы Вязов переместился из американского городка Спрингвуда прямиком в советское село Быстрица, на родную её улицу Полевую.
А гражданин между тем перешёл к совсем странным действиям. Стянув с себя шляпу, он бросил её прямо на мокрую землю. А потом, к ужасу продавщицы, принялся шляпу свою (по виду – вполне ещё новую) топтать. Топтал он её сосредоточенно, остервенело – только грязь по сторонам брызгами жирными разлеталась. Покончив с загадочным ритуалом, гражданин поднял брезгливо то, что недавно ещё было модной шляпой, и нахлобучил на пугало. Затем, покумекав с минутку, принялся за дипломат. Вытащив из него всякую мелочёвку, распихал по карманам. Затем испоганил чемоданчик, подобно шляпе – порвал, истоптал, ну и присобачил изодранный дипломат туда же, к пугалу.
До продавщицы дошло, что ненормальный гражданин превратил, таким образом, пугало как бы в себя (или в свою копию). Ничто до того – ни импортные ужастики, смотренные в видеозалах, ни чтение Гоголевского «Вия», ни даже страшные рассказы Эдгара По – не наводило на девушку столько жути. Объятая страхом, наблюдала она, как этот тип ходит вокруг пугала, осматривая своё творение. «Псих! Теперь понятно всё его вчерашнее поведение. И как же я сразу не дотенькала? Самый натуральный псих, – размышляла она с замиранием сердца. – Или даже... маньяк!»
Внутренности девушки мигом заледенели, лицо поблёкло, даже прыщики почти растворились на холодной физиономии. Она очень желала отойти от окна, спрятаться, но не могла – как приклеилась. Не в силах даже глаз в сторону отвести – подобно мышке, загипнотизированной хитрым змеем – наблюдала она за действиями странного гражданина. И хоть все подробности не могла она разглядеть, но точно видела жутко довольную улыбку на устах этого монстра. Вдруг монстр, словно что-то почуяв, замер. Вытянув из кармана брюк здоровенный носовой плат, тщательно он протёр им очки. Затем, возвратив свою мощную оптику на переносицу, монстр медленно повернул голову. И взгляд его остановился прямо на ней!
«Он видит меня! – волна ужаса пробежала по внутренностям девушки от макушки до пяток. – Он точно видит меня!» Продавщица, лицо которой ещё более побледнело и стало оттенком, как чистый альбомный лист, набрала в лёгкие много воздуха и отворила рот, чтоб во всю глотку заверещать. От напряжения даже причёска её – распушённые и осветлённые химией меленькие кудряшки – растопырилась во все стороны ещё шибче. Волосы, словно наэлектризованные, мелко-мелко тряслись. Но, как ни пыталась девушка, она не могла издать крик, лишь хрипела. Маньяк же направился прямо к ней.
Зайдя внутрь «Сельпо № 5», Шельдман огляделся. Отметил, что продавщица выглядит неважно, словно не выспалась или приболела. Журналист решил не терять время даром, поэтому действовал чётко, без предисловий. Резким движением выхватил из кармана что-то.
Это «что-то» блеснуло холодным блеском. Нож! Продавщица, вскрикнув, зажмурилась, приготовилась к скорой смерти, но... Видно, маньяк решил поиздеваться над бедной девушкой. Ничего не происходило. Услышав шуршание в стороне, продавщица чуть приоткрыла левый глаз (она видела им лучше, чем правым). Показалось! Вместо ножа мужик сжимал в руке авторучку.
Раскрыв тетрадь с приклеенной к обложке надписью «Книга жалоб и предложений», мужик ухмылялся зловеще. И ухмылка эта заставила девушку трепетать. Ещё бы! Ведь опуса на две с половиной страницы, только вчера оставленного им в тетради, сегодня там уже не было (по совету старшей сестры продавщица вырвала этим утром страницы). «Зачем тебе эта жалоба? Вырви всю писанину, – науськивала опытная сестра. – Хоть и забыла давно заведующая про тетрадь эту, но лучше, чтобы жалоб там не было».
Дрожа, как берёзовый листик на осеннем ветру, девушка вновь зажмурилась: она ждала теперь самого худшего. Время тянулось, тянулось. Наконец, услышав звук захлопнувшейся тетради, продавщица сжала веки так, словно решила поставить мировой рекорд по зажмуриванию. И услышала голос «маньяка»:
– Послушайте, дорогуша, – Шельдман прокашлялся. – Мы с вами вчера тут, скажем так, немного того, погорячились. Не знаю, как вы, но я, кажется, переборщил. И я... я был не прав... Прошу прощения.
Трясясь от страха, продавщица вновь приоткрыла один глаз. Она не до конца ещё понимала смысл сказанного. Но судя по интонации, странный мужик, кажется, не собирался её убивать. Впрочем, кто их, маньяков, знает, что у них там на уме? Девушка медленно разлепила и второй глаз. Посетитель, как ни странно, не выглядел больше ужасным; наоборот, был вполне себе безобиден. Кивнув девушке на прощание, он направился к выходу, но перед дверью остановился.
– Да, кстати, насчёт этого детектива, – Егор Наумович указал на одиноко лежащую на подоконнике книгу. – Я обманул вас вчера. Даже будучи очень злым, я не смог бы так отвратительно поступить: раскрыть имя главного злодея. Не такой уж я изверг! Да и нет ведь там никакого помощника судьи. Так что читайте себе на здоровье. Там интересно. Очень.
Мужик улыбнулся и двинул на выход. А улыбка словно перелетела от него к продавщице. Лицо девушки светлело по мере того, как переваренный смысл услышанных слов добирался до её мозга. Наконец она осознала всё. И щёки стали румянее, и каждый прыщик вернулся на своё место. «Ё-моё! Так кто же тогда всех прикончил?!» – первое, что пришло в голову продавщицы, как только она осталась одна.
Любопытство вновь разбирало поклонницу криминального жанра. Но прежде чем набросится на детектив, продавщица робко открыла тетрадь, озаглавленную «Книга жалоб и предложений». Царапали глаз неровные бумажные кусочки – края неумело выдранных ею листов. А на начальной странице тетради (пронумерованной цифрой «5») обнаружилась краткая свежая запись – первая в жизни девушки благодарность.

Глава 2.

МЕСТО ВСТРЕЧИ

Выйдя из деревенской лавки, журналист обнаружил, что дождь почти стих. Вновь увидав пугало, он на минутку остановился. «Да, вот таким я и был: шляпа и дипломат, часы "Командирские". Шик, блеск, красота. Важным себе казался. А по сути – лишь пугало огородное! – Шельдман глядел на прибарахлившегося собрата, что важным видом пугал ворон на заброшенном огороде, и газетчику становилось легче. – Хорошо, мишуру эту сбросил. Проще надо быть. Проще!»
Кивнув сам себе утвердительно, направился журналист к автобусной остановке. От душевного удовлетворения, а, может, просто от чудесного запаха скошенных трав голова немного кружилась. Егор Наумович подходил к остановке, рядом с которой на пригорке высился храм. Но, не дойдя всего несколько метров до цели, газетчик затормозил резко, словно вспомнил вдруг что-то важное. Однако причина резкой остановки была в другом – Шельдман вновь ощутил предательское бурление в животе и кишках. И в этот раз на «клапан» его так давонуло, что лелеяная им мечта – добраться, дотерпеть до родимого унитаза – в тот же миг пошла прахом.
Стиснув зубы, Шельдман застыл. Стараясь не делать лишних движений, чтоб не накликать беды, он лихорадочно соображал: «Тут бы вообще хоть докуда-нибудь добраться, хоть до кустиков каких чахлых, лишь бы не наделать прямо в штаны!» Протерев осторожно очки, журналист вертел головой в поисках местечка, где можно, уединившись, присесть. Чувствовал всем нутром: счёт до точки невозврата пошёл уже на секунды. И (о, чудо!) кустики в поле зрения действительно обнаружились – чахлые, да какая разница.
Но вот незадача: прямо перед кустами стоял автомобиль – ярко-белый «ВАЗ-2107», да не пустой. В салоне, прячась от мороси, покуривали два крепких парня. Тот, что сидел рядом с водителем, имел лицо вытянутое и зубастое, что делало его похожим на крокодила. Этот парень мутным взглядом окинул Шельдмана. «В первый раз вижу пьяного крокодила», – пришло в голову журналисту. Из приоткрытых окон, тут же растворяясь во влажном воздухе, выплывал табачный дымок. Парни в машине чем-то напомнили Егору Наумовичу его вчерашних знакомых «таксистов», только эти два бугая выглядели, кажется, посолидней. Впрочем, журналисту в этот момент было как-то не до сравнений.
Тут прямо сверху, словно с небес, обрушился на газетчика перезвон. Колокола зазывали к вечерне. И Шельдман как мог максимально быстро, стараясь при этом не трясти животом, направился вверх по широкой тропе, ведущей к храму. Конечно же, на Шельдмана не снизошло озарение, и было ему в сей час вовсе не до церковных служб. Просто его пронзила спасительная догадка: возле храма обязательно должен быть туалет. И опытный журналист не ошибся.
Покрывшись холодным потом от напряжения (а напрягал он, вы и сами знаете, что за мышцы – ягодицепсы), под колокольный малиновый перезвон взобрался журналист на пригорок. Успев отметить, что главный колокол (который мощно так вдарил вчера посерёд дня одиночным) в перезвоне сём не участвует, увидал, наконец, журналист столь желанное сооружение. В стороне (метрах в тридцати) от врат величественного храма, словно скромный служка при своём господине, уныло притулился дощатый, тёмно-серый от старости, чуть покосившийся от ветров и невзгод туалет типа «сортир». Пара дверей – справа «М», слева «Ж». Просторный сортир; сразу видать – многоместный. Визит в неказистое это сооружение был для Шельдмана в тот момент желаннее посещения всех заморских достопримечательностей – хоть по отдельности, хоть сразу всех вместе взятых.
Журналист предвкушал уже, что столь близкое, столь неминуемое опорожнение произойдёт всё-таки более-менее по-человечески, всё-таки в более-менее культурных условиях. Он добрался уже, наконец, до сортира, но тут его ждал сюрприз, точнее, удар. Удар ниже пояса. Правая дверь была заперта изнутри. Там кто-то уже заседал. Специально для непонятливых (то бишь лично для Шельдмана) этот «кто-то» ещё и громко покашлял: мол, типа, «занято!»
Колокола наверху затрезвонили как-то тревожно. Журналист чуть не взвыл от досады и негодования. Первую мысль – выломать шпингалет, чтоб принудительно составить компанию некоему любителю уединённого расслабления – Шельдман сразу отверг. До сих пор Егор Наумович не обделался только чудом. От резких движений все накопившиеся внутри него отходы жизнедеятельности грозились без спроса прорваться наружу.
Ничего другого не оставалось, и с замиранием сердца газетчик подошёл к двери под литерой «Ж». Повторяя про себя как заклинание: «"Ж"– не только для женщин, "Ж" – ещё и для журналистов», – очень ласково на дверь надавил. Эта дверь оказалась не запертой, и (вот повезло!) женская «комната» пустовала. Закрывшись от греха подальше, Шельдман бросился к ближайшему (из трёх) «очку». И только успел сдёрнуть портки – тут всё и вывалилось, точнее, вылетело из него с гулким рокотом. «Надо же, не промахнулся, – мысленно выдохнул журналист. – Ура! Отбомбил точно в цель». Сидя на корточках, он блаженно переводил дух. На царящий тут едкий аромат, состоящий из смеси запахов двух ингредиентов – хлорки и ещё сами знаете чего, внимания вовсе не обращал. Тихая радость накрыла Шельдмана; счастье было столь полным, что просто не верилось. Даже в колокольный звон, залетавший снаружи, будто добавились ликующие нотки. В самом деле – много ли человеку надо.
Роль туалетной бумаги в заведении этом играла прошлогодняя пресса. Фанерный карман, прибитый к стене, распирала толстая пачка шершавых газет. Увидев газеты, газетчик обрадовался. Газета для задницы – вариант пусть не самый козырный, зато не придётся рвать исписанные листы из рабочего блокнота.
Смолкли колокола. Затарабанили чаще капельки по рубероиду туалетной крыши. Хлопнула дверь соседнего отделения, и Шельдман услышал скрипящие по дощатому тротуару удаляющиеся шаги. Стало понятно – отделение «М» освободилось. Всё так же сидя на корточках, журналист дотянулся до туалетной прессы. Методично рвал он плотно усеянную буковками бумагу – чьи-то непрочитанные статьи, и приподнятое настроение медленно опускалось. Шельдман тщательно мял труды неизвестных газетчиков, чтобы стали они более мягкими, удобовосприимчивыми для его зада. От усердной работы этой ладони почернели, покрылись свинцовым налётом.
А размышлял журналист о том, что и его ненаписанная ещё заметка, горделиво покрасовавшись на видном месте в областном еженедельнике, разойдётся затем по деревенским сортирам и закончит существование своё, растворившись в густой дурно пахнущей жиже, подтерев предварительно перед тем чью-то «ж». Невесёлые размышления газетчика были прерваны приближением новых посетителей заведения, оказавшегося неожиданно столь популярным. Вначале до Шельдмана донеслись голоса. Мужские. По мере приближения их обладателей, голоса становились громче. Инстинктивно журналист притаился.
«Пусть эти мавры делают дело, да поскорее уходят, тогда и вылезу», – думал он. Очень уж Шельдману не хотелось афишировать свои посиделки на женской территории. Двое мужчин, пристроившись, между тем, всего в паре метров от замершего журналиста, под журчание водопадов продолжали своё общение. Тонкая перегородка являлась слабым препятствием для звуковых волн, и у Шельдмана-шпиона создалось неприятное впечатление – будто мужики те прямо над макушкой его разговаривают.
А разговор у них, судя по интонациям, был не из самых приятных. Собеседники хоть и не ссорились явно, но напряжение их разговора даже сквозь дощатую стенку дотягивалось до журналиста. Один из мужчин пытался другого в чём-то своём убедить, что-то доказывал пьяным голосом. При этом очень уж осторожно тянул из себя слова, будто не доверяя собеседнику. А тот, второй с первым не соглашался. Но опять же слишком уж осторожно, стараясь при этом не ляпнуть чего-то лишнего.
Шельдман к ним не прислушивался особо. Да и понять, о чём идёт речь, было бы трудно, ведь начался разговор задолго до посещения ими сортира. Кажется, речь шла о ком-то третьем – общем знакомом этих мужчин, скорее всего, их начальнике. Его-то, начальника своего, эти мужчины и обсуждали так осторожно. Затем оба вышли. Слыша удаляющиеся скрипы тротуара и, становящиеся всё менее разборчивыми, их голоса, Шельдман перевёл дух. Пока ещё кого-нибудь сюда нелёгкая не занесла, он принялся быстренько подтираться.
Выйдя на улочку, журналист полной грудью вдохнул свежий воздух. Лёгкие очистились, и жить сразу же стало веселее. Проходя мимо врат храма, он увидал с высоты пригорка – там, чуть ниже, неподалёку от остановки – всё тот же ярко-белый «ВАЗ-2107», а рядом с машиной двух парней, тех, что давеча сидели внутри. Теперь же они, не замечая мелкого дождика, расположились снаружи; стояли, опираясь массивными телесами об автомобиль, спинами к журналисту. Парни курили и при этом спорили – негромко, но как-то по-особому красноречиво жестикулируя пудовыми ладошками.
Шельдман заценил и ладошки эти, и вообще габариты парней, да и всю ситуацию он заценил за одну секунду. И вот что за мгновение это пронеслось у него в голове. Парни явно не местные, они кого-то здесь поджидают. И это во время их посещения туалета он, Шельдман прятался в отделении «Ж». Если они увидят сейчас журналиста, ежели догадаются, что он разговор их подслушивал, последствия могут наступить самые неприятные.
Тут же, наученный горьким опытом, журналист передумал спешить на автобус. Лучше уж следующего дождаться. И повинуясь инстинкту самосохранения, пока его не заметили, Шельдман, как заяц в нору, юркнул в храм.

***

Вошёл и застыл истуканом. Стоял так какое-то время, пока его не подвинули две вновь прибывшие бабуси. Как и остальные местные прихожанки, бабушки были наряжены в тёмные платки и разноцветные кофты. Шельдман подвинулся, их пропуская; вновь застыл изумлённо, но не от старинного великолепия. Древние иконы, резные оклады, церковная утварь, железный пол, вообще вся эта многовековая мощь – всё отошло для Шельдмана на второй план, стоило ему увидать впереди, ближе к алтарю затылок Штырёва. А рядом с ним стояла Лариса. Волосы её были убраны под белый платок, так выделявшийся среди тёмных головных уборов остальных прихожанок, что не обращать на Ларису внимания было невозможно. Определённо, племянницу платок красил.
«Значит, уговорил-таки внучку на службу сходить. Ну, Штырёв, во даёт! – подумал журналист об отце и тут же с удивлением отметил. – Так он же и меня зазывал на вечерню. И я отказывался, но вот я здесь».
На службе присутствовало десятка два прихожан (в основном местные бабушки), для просторного помещения совсем немного, и каждый был тут как на ладони. Поэтому намётанный глаз журналиста выделил сразу мужчину, стоящего чуть в сторонке, отдельно. Кроме Штырёва, Шельдмана и этого незнакомца других мужчин среди прихожан тут и не было. Но не только этим привлёк незнакомец внимание журналиста, поправившего даже очки, чтобы лучше того разглядеть. Вид у незнакомца был какой-то совсем нездешний, и не то, что не деревенский, а вообще не наш, не вятский что ли. Выглядел незнакомец, словно гость из столицы, а то и из-за бугра, который насладиться местной экзотикой в сельскую глубинку пожаловал.
Священник в златых облачениях, выйдя из Царских врат, возвестил нараспев зычным басом:
– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков!
Стоявший в правом углу перед алтарём служка (крепкий чернобородый парень, лет так под тридцать, то ли дьяк, то ли чтец – Шельдман не разбирался) на это ответил:
– Аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе.
Началась служба. Чтобы не отвлекать Штырёва, а особо Ларису от действа (которое и самому Шельдману было в диковинку), решил журналист не подходить пока к отцу и племяннице. Так и остался стоять подле дверей, не замеченный ими. Вскоре не слишком умело, зато дружно, напористо и как-то даже задорно в дело вступил хор (квартет пенсионерок, по виду бывших доярок). Ощущение было такое, что деревенские дамы, привыкшие за долгие годы к исполнению частушек да песен народных со сцены сельского клуба, решили зачем-то сменить амплуа. Но переход из самодеятельности в церковный хор, с клубных подмостков на клирос храма давался им явно непросто. Замашки остались прежние, так что некоторые славословия доярок-пенсионерок манерой исполнения смахивали на застольные распевы.
Края губ журналиста сдвинулись чуточку вверх – слушание такого хора развеселило газетчика. Но тут же его будто молния шибанула. Лариса, пока дед отлучался ставить свечку к большой старинной иконе Спасителя, украдкой переглянулась с нездешним незнакомцем, что-то ему быстренько на пальцах показала и тут же, как ни в чём не бывало, замерла рядом с возвернувшимся дедом.
«Ба! Да это тот самый дядька – сообразил журналист. – Ну, конечно, он – герой, вырвавший вчера Ларису из когтей насильников-хулиганов, тех самых мордоворотов, бомбил, что и мои карманы от лишних деньжат очистили!» Ещё вчера Шельдман испытал бы, наверное, приступ жгучей ревности. Но сегодня всё изменилось. И сейчас Егор Наумович был благодарен смельчаку за спасение племянницы. «Надо бы подойти, представиться, пожать храбрецу руку, – подумалось Шельдману. – Но нет – не время, да и не место. Может, позже или в другой раз возможность появится?»
Журналист стал приглядываться к незнакомцу. «Внешность как в Ларисиных описаниях: белоснежная сорочка, джинсы... Стоп! Что такое?! Часы мои! "Командирские". Или не мои? Похожие просто? Теоретически возможно, что мои. Ведь смельчак этот разбирался с мордоворотами уже после того, как они меня обчистили, – в груди у Шельдмана защемило, с часами этими были связаны многие воспоминания, но то была лишь минутная слабость. – А-а-а, хрен с ними, если даже мои! Со шляпой и дипломатом расстался, значит, и часы "Командирские" ни к чему. Что я, командир какой, что ли?»
Всё бы ничего, но опытный журналист уловил вдруг внутри себя некую насторожённость. Чувство это приглушалось отчасти всем, что его сейчас окружало  – свечами, иконами, старинными песнопениями. Шельдман и сам пытался его прогонять, но оно – чувство насторожённости – уходить не желало. Не давали покоя крепкие парни, поджидающие кого-то снаружи.
«Незнакомец этот, которому Лариса (втайне от деда!) что-то сейчас показывала. Он же явно связан с этими крепышами... И что же это за тип?» Не слишком приятные мысли полезли в голову. Чтобы отвлечься от суетного, журналист пошёл ставить свечки к иконам. Подойдя к прилавку с церковной утварью, порылся в карманах. Мелочи было много. Он решил отдать всё. Отсчитав деньжат лишь на обратную дорогу, накупил свечек, остатки опустил в деревянный, с нарисованным синим крестом, ящик для пожертвований.
Ну, а дальше направился Шельдман по кругу. Повинуясь неожиданному порыву, он брёл по широкому залу от иконы к иконе. Ставил зажжённые свечи, лобызал образа и, подражая благочестивому киношному батюшке из фильма, виденного накануне, крестился размашисто (хоть и немного карикатурно, зато искренне, от души), отвешивал земные поклоны.
Ему стало легче. Ещё легче, чем в огороде у пугала, когда он избавился от шляпы и дипломата. Тревожные помыслы улетучились. Всё земное ушло на второй план, затем и на третий, потерялось в глубинах сознания. Мысли Шельдмана устремились ввысь, к небесам. Молиться он не умел. Умел медитировать по методу гуру «Мade in Ереван». Но повторять заклинания тут было не к месту. Егор Наумович просто парил, прикрыв блаженно глаза, под распевы сельского хора. Парил, позабыв в этот миг про всё на свете: про Порыванского и про Штырёва, про Ларису и про спасшего её смельчака-незнакомца. Позабыл и про Инну. Её для него больше не было. А вот жена была. О жене Шельдман помнил. «Что ж я? Надо было хоть записочку о здравии Веры подать», – думал растерянно Шельдман. Но денежек на записку о здравии у него уже не осталось.

***

Молитва о здравии, между прочим, Вере Самуиловне в данный момент очень бы пригодилась. В последние дни чувствовала она временами слабость в теле. Вроде, и ляжет рано, и выспит по-честному все положенные восемь часов, а встаёт разбитая – как в юности, когда они молодёжным составом труппы всю ночь напролёт спектакль репетировали. Глубоко за полночь репетиции те перерастали в дружеские посиделки наподобие театральных капустников. Капустились девчонки и мальчишки до изнеможения, до утра. Но так зарабатывалась тогдашняя театральная молодёжь лишь один раз в неделю. А тут…
Утро за утром вставала Вера Самуиловна, как чумная. Было похоже на начальную стадию ОРЗ или гриппа. О завтраке в таком состоянии не могло быть и речи. Какой ещё завтрак, если ложка геркулесовой каши превращается в пытку? До обеда она приходила в себя. К полудню аппетит, наконец, просыпался, и Вера могла съесть миску грибного супа «Дачник», сваренного из пакетика. Странно, раньше супы из пакетов Вера терпеть не могла. А уж грибной она и подавно на дух не переносила.
В суп этот после приготовления Вера крошила варёный желток, добавляла ложку сливочного масла (только высшего сорта и обязательно Кировского молокозавода). Масло таяло, желток растворялся, и получался изумительно-великолепный деликатес. Сама придумала! Странно, что ни в одной поварской книге подобного рецепта она никогда не встречала. Вот на этом супчике Вера и жила все последние дни.
Недомогание должно было вот-вот отступить. Кажется, что-то подобное с ней раньше уже случалось. Вечерами Вера чувствовала себя вполне сносно. Появлялись силы шутить с вернувшимся из редакции мужем и даже готовить ему ужин. Загруженный своими умными мыслями, Егор Наумович даже и не подозревал, что с женой творится что-то неладное. Возможно, Вера Самуиловна не обращала бы внимание на собственную болезненность ещё какое-то время, но в эту пятницу случилось нечто и вовсе странное. Даже дикое!
Впоследствии ей было стыдно не то что говорить об этом, но даже и вспоминать. Егор, её муж, забравшийся к Вере под одеяло с целью исполнения супружеского долга, пах натуральным говном! Воняло от него хуже даже, чем в парке Победы, когда знойным полднем дует в его сторону ветерок с «Биохима». Верин шок был так силён, что женщина потеряла дар речи; она бормотала что-то невразумительное в ответ на мужнины реплики, про себя повторяя: «Как?! Как такое возможно?!» На чистоплотность мужа она никогда не жаловалась, к тому же Егор только вышел из душа. «А ведь за ужином он не пах! У нас что, заместо душа речка-говнотечка теперь бежит? Бред!»
Егор Наумович между тем действовал, как ни в чём не бывало. Именно это и пугало Веру Самуиловну больше всего остального! «Это либо кошмарный сон, либо кто-то сошёл с ума! Меня скоро отправят в психушку. Всё из-за этих бабок-колдуний да экстрасенсов!» Вера даже думать боялась о психбольнице, ведь двоюродная сестра её была от рождения умственно отсталой. Со школьной поры в Верину память врезались нечастые визиты в Ганино и гротескная атмосфера, царившая в коридорах тамошнего стационара. В дурку ложиться она не хотела, дурки Вера чуралась с детства.
Так или иначе, но сразу же после грязного (точнее, говённого) секса Вера вырубилась. Когда субботним утром проснулась, Егор успел уже отбыть в Быстрицу на задание. Вера чувствовала себя лучше; кажется, она начинала тихонечко поправляться. И вдруг она вспомнила этот вчерашний запах. Тут же её подбросило, она устремилась к ванне, но не успела. Её вывернуло на ковёр в гостиной. Усевшись рядом с блевотиной, Вера горько и громко рыдала.
Выла она так заливисто, что минут через пять в дверь настойчиво позвонили, а чуть погодя начали даже стучать. Нехотя Вера открыла. На пороге стояла соседка, живущая этажом выше. Соседка была пятью годами моложе, при этом успела уже родить одну за другой трёх дочерей (старшая этой осенью собиралась пойти в первый класс, младшая была ещё грудничком). Вот и сейчас заявившаяся соседка держала на руках прилипшую к титьке малышку. При других обстоятельствах Вера в очередной раз позавидовала бы соседке, но в данный момент было ей вовсе не до сантиментов.
Кое-как объяснив вошедшей соседке, в чём дело, и приготовившись увидеть, как та покрутит у виска пальцем, Вера Самуиловна услыхала неожиданно странный вопрос:
– А месячные к вам когда в последний раз приходили?
– Месячные? – странный вопрос ошарашил, сбил Веру с толку. – Да при чём тут месячные, скажите на милость?
И тут до неё дошло. Подсчитывая, вспоминая, Вера смотрела в глаза многодетной мамаши; та же по-доброму улыбалась.
– Спасибо вам, – только и смогла вымолвить Вера, переводя усталый, но умилённый взгляд на поглощавшую грудное молочко малышку.
– Мне-то за что? – искренне удивившись, соседка хихикнула. – Давайте-ка уже. Догоняйте.
Всю субботу до самого мужниного возвращения Вера штудировала медицинскую энциклопедию и советовалась по телефону со знающими людьми. Месячный цикл у неё регулярностью вообще-то не отличался. Задержки случались и ранее, но как случались они – так и проходили, беременность не наступала. В остальном же почти всё сходилось. Сонливость, слабость, тошнота, плохой аппетит, изменение вкусовых ощущений, странные запахи – всё это могло говорить о беременности. Но Вера уже так много раз обламывалась, поэтому очень боялась опять оказаться в пролёте.
«Лучше бы, наконец, залететь, чем по новой пролететь! – пришёл Вере на ум каламбур, и тут же она отметила. – Чувство юмора возвращается, это хороший знак!» Всё же как-то не верилось. Решила она мужу ничего не говорить до тех пор, пока беременность не подтвердится врачом. Вера через знакомых быстро договорилась насчёт визита к хорошему гинекологу. Но развеять сомнения скоро и окончательно могло лишь одно: мышиный анализ.
Ближе к ночи в субботу вернулся Егор. Был он какой-то странный, но странностей в последнее время Вере и без того хватало; подумаешь – одной больше, одной меньше. Поэтому внимание на поведении мужа Вера не заострила. Следующим утром муж опять укатил в свою Быстрицу. Воскресенье проходило великолепно! Её тошнило, мутило. Даже грибной суп «Дачник», усовершенствованный по оригинальной методе, отказывался лезть в горло! Вера мучилась, чувствовала слабость, разбитость. Но сейчас симптомы эти её не тревожили, вдохновляли. Она теперь даже боялась: а вдруг всё это возьмёт да и пройдёт? Визит к гинекологу был назначен на понедельник.
Но этим воскресным вечером Веру Самуиловну торкнуло. Она поняла вдруг каким-то шестым чувством, каким-то доселе неведомым бабьим чутьём: не пройдёт это, не рассосётся! И Вера решила, что до вечера понедельника можно и не тянуть. Она всё расскажет Егору сегодня. Теперь Вере оставалось лишь дождаться его возвращения.

***

Обойдя с поклонами все иконы, повитав в облаках, Шельдман спустился обратно на бренную землю, точнее, на железный пол храма. Стоял, вполуха прислушиваясь к тягучим славословиям, поочерёдно распеваемым то представительным священником, то моложавым его помощником, то «хором доярок» с заливистыми голосами. На него, сделавшего «круг почёта» по храму и вернувшегося обратно к дверям, оглядывались теперь и Штырёв, и Лариса. На лице племянницы читалось: «Ну и ну, вот уж не ожидала!» Штырёв же всем своим видом показывал: «Так и знал, что придёшь. Куда ж ты денешься?» А бабульки местные посматривали уважительно: «Надо же, гость-то к нам сегодня забрёл какой... богомольный».
Сам же Шельдман, разглядев хорошенько всё великолепие храма, теперь размышлял: «Из сортира вонючего в Божий храм. Прямиком. А что если это символ такой или, скажем так, знак свыше? Символ перемен, которые мне уготованы? Жил, как в дерьме: от жены налево ходил, за проезд в транспорте не платил, да и помыслы все – лишь о том, как бы славы скорее добиться; короче – духовный сортир. А потом – бац! Один шаг, и я... где я сейчас? Почти в раю?»
Кстати, о сортире. Но не о духовном, а о самом обычном; о том, где журналист только-что заседал. Точнее о разговоре, подслушанном Шельдманом этим вечером в деревенской уборной. Ведь сидя затаившись со спущенными штанами в женском отделении туалета, газетчик и не пытался осмыслить фразы, долетавшие из-за тонкой перегородки. Не до того Шельдману было, он лишь на слишком напряжённые интонации в голосах невидимых собеседников внимание обратил. Но сейчас вдруг припомнились ему и слова.
Один из парней пьяным голосом, чуть заплетающимся языком, нараспев вещал: «Слушай, Турок, ты же пацан вроде бы не ссыкливый! Я дело тебе говорю; есть люди покруче Чубэна. Гораздо круче! Ну чё ты, в натуре, ссышь?» Другой (и голос его был абсолютно трезвым) отвечал: «Я не ссу!» Странный был диалог, учитывая то, что проходил он под весьма характерное журчание, судя по которому парни за перегородкой именно тем и заняты были, от чего так истово отрекались. Этот второй продолжал: «Чего мне ссать? Дело не в этом. Чубэн – наш босс. Ты, Гена, хлопнул с утра "Агдамчика", вот язык у тебя и развязался. Сейчас ты под градусом и особо не ссышь. Но что будет, если твои гнилые базары до ушей Чубэна дойдут?»
Журчание прекратилось, и на несколько долгих секунд в туалете стало тихо, как в космосе. Шельдман совсем перестал дышать – боялся пошевелиться. Наконец, чуть покумекав, Гена (тот из двоих, что смахивал на крокодила) ответил: «Базары мои никуда не дойдут, если ты не стукнешь. Но ты ведь, Стасик, у нас человек сметливый. Сечёшь, чем фигня эта для тебя может кончиться?» В тот момент двери сортира хлопнули, и громкость милой беседы двух молодых интеллегентных людей стала постепенно снижаться. «Да, Гена, не ожидал. А ведь Чубэн-то, кажись, поболе других тебе доверяет. Вы же, вроде, с ним вместе чалились?» Пьяный голос: «Ты, Стасик, как маленький! Твой Чубэн мне в тюряге ещё надоел. Пойми, я ж не сам по себе. На Чубэне белый свет не сошёлся. Люди такие есть, ты даже не представляешь! Короче, Турок, думай три дня». Послышалось: «А то что?» В ответ: «А то – то! От таких предложений не отказываются...». Далее их голоса сделались неразборчивы, а вскоре и смолкли.
…Церковная служба шла своим чередом. Мысли Шельдмана от подслушанной туалетной беседы постепенно вернулись к происходящему в храме. Журналист и сам не заметил, как увлёкся процессом. И суетные думки о том, как бы выбраться из села, упорхнули куда-то, и джаз-бэнд в животе его больше не беспокоил. Самодеятельный сельский хор теперь не терезал ухо, хоть бывшие доярки, а ныне пенсионерки, старались вовсю. Полузастольная манера исполнения не мешала уже общему восприятию песнопения, но вникнуть в суть его газетчик по-прежнему мог едва ли. Сомкнув веки, журналист всё же старательно слушал молитвы. А перед закрытыми глазами плыли картинки – воспоминания о случившемся с ним за три этих дня. Три дня в конце лета.
Вначале журналисту привиделся главный редактор Порыванский Кирилл Игнатьевич – худой, энергичный, солидный. Вспомнился тот самый момент, когда их главвред Ёшкин Кот, стоя у карты Кировской области, тыкал острым карандашом точно в цель – в село Быстрица. Далее Порыванский исчез. Вместо него возник довольно расплывчатый, но весьма приятный женский образ. Вглядевшись как следует, Егор Наумович опознал Веру Самуиловну, жену свою, вечно грезящую о ребёнке. И Шельдман вновь виновато вздохнул. Ведь он даже и не подумал спросить бабку, торгующую за свечным столиком: у какой иконы нужно свечечку затеплить для успешного зачатия. После жены пред глазами промелькнули спортсмены-рэкетмены. Именно промелькнули. Странное дело, Шельдман на ребятушек с большой дороги зла теперь совсем не держал. За ребятками Инна начала проявляться, но, не дав картинке, набрав красок, окрепнуть, Егор Наумович поспешил выбросить из головы её образ. «Чужая жена. Всё. Стоп. Хватит, – мысленно повторял он. – У меня есть своя. А это – чужая!» Сработало, Инна исчезла. Появилась Лариса. Не та, что стояла сейчас перед алтарём в белом платочке. Шельдман увидел Ларису вчерашнюю: светловолосую, синеглазую, улыбающуюся, манящую. И тут же устыдился собственной похоти. Так устыдился, что даже головой замотал невольно. И тут же открыл глаза, словно желал убедиться – вот же она, племянница, в платочке стоит, в беленьком. И вправду, она стояла.
От Ларисиного платка взгляд Шельдмана переместился на затылок отца. «Ну и задачку ты задал мне, Фёдор Алексеевич. На "ать-два" её не решить, – подумал журналист об истории, рассказанной ветераном сегодня, и о том, что с историей этой делать. И впервые Шельдман размышлял о том с лёгкой грустинкой. – Да-а-а, крутой материальчик ты мне, папа, подкинул. Мистика, да и только. Великая Отечественная, Брест, Сталинград. И загадочные события, случившиеся там в одно время. Какой там Бермудский треугольник; какое там Лох-Несское чудище – это всё ерунда, мелочёвка! Вот у меня сейчас, скажем так, в кармане… сенсация. Настоящая. Та самая, о которой так долго грезил. Материал для заметки, способной прославить автора».
Да только история, услышанная газетчиком сегодня, явно не подходила для короткой заметки. Тянула она минимум на цикл статей, а лучше – на книгу. Но что-то мешало Шельдману радоваться. Первоначальная эйфория от обладания сенсационным материалом уже испарилась. И теперь из ряда вон выходящая история эта будто давила журналиста своим многотонным весом.
Прислушиваясь и пытаясь вникать в смысл церковного пения, в то же время он размышлял: «Из двух вечных русских вопросов мне требуется ответить лишь на один – "Что (в данном случае) делать?" Ведь к завтрашнему утру заметка о ветеране-разведчике должна лежать на столе у главреда. Короткая заметка! Значит, сенсационный материал придётся мне, скажем так, в сторону отложить. Им я займусь основательно, но чуть позже. Сейчас нужна просто статья. А для статьи, для заметки тоже немало ведь интересных фактов, рассказанных ветераном, имеется, – Шельдман скептически сам себе ухмыльнулся. – Ну да, имеется, как же! К примеру, можно поведать читателям о той бомбёжке, когда одна лишь случайная фашистская бомба уничтожила несколько наших железнодорожных составов с оружием, боеприпасами и людьми».
Огоньки десятков свечей, горящих перед иконами, слились вдруг в глазах Шельдмана в один грандиозный пожар. Так полыхала, наверное, станция Ольховская осенью 1943-го. Журналист сморгнул, и огоньки вернулись к иконам. «Ясное дело, информацию эту Первый отдел не пропустит. Как не пропустит он и правду о расстреле бойцами нашими пленных фрицев. Или вот ещё тема: ППЖ. Походно-полевые жёны красноармейского комсостава. Тема новая, нераспаханная, но, ёшкин кот, кто же добро даст такое печатать? Никто. Но ведь это было!»
Подумав так, журналист вздохнул, и толика безысходности присутствовала в этом вздохе. «Да, война – штука страшная. Помимо геройства, подвигов, славных побед случались на войне и не самые красивые вещи. Этого не избежать. Но если нам нужна полная правда (а другой быть не может, ведь полуправда – уже ложь), то мы не имеем права замалчивать некрасивые факты. Не очернять, но показывать то, что было. Вот только кому нужна она – суровая военная правда? – спрашивал мысленно сам себя Шельдман. – Правду военного времени в стандартные шаблоны нравственности и морали не вместить, хоть ты тресни! У каждого из нас есть скелеты в шкафу; у одних они большие, их много, у других припрятан лишь маленький такой скелетик, но он есть. А мы все делаем вид, что в нашем общем большом шкафу лишь стерильное, благоухающее розами, тщательно разутюженное бельё... Так что же мне делать? Что делать?»
В храме витал запах воска и ладана. Горели, чуть слышно потрескивая, тонкие церковные свечи, пламя от них колыхалось вслед лёгким колебаниям воздуха. Огненные колыхания эти отражались на ликах святых, скорбно и умно глядящих Шельдману в сердце. Вечерняя служба неспешно подбиралась к своему завершению. Гулким эхом по самым дальним закоулкам большого храма разносились возгласы священнослужителя, и общий смысл древних молитв, возносимых на церковно-славянском, к удивлению журналиста, стал вдруг ему понятен.
«Что делать? Что делать? Что делать? – в голове газетчика повторялся один и тот же вопрос, а затем щёлкнуло вдруг. – Автобус! Очередной автобус скоро уходит, а до следующего опять полтора часа ждать. Значит, пора». И, направляясь к выходу, Шельдман решил, что ему делать. На ту последнюю мелочь, что позвякивает в кармане, он доберётся до города. Он купит билеты на автобус, на электричку; ему понравилось платить за проезд! С покатушками зайцем он завязал окончательно, душа пребывала от этого в лёгкости и спокойствии. В Киров, домой, к жене! От заначки ничего не осталось, но и не нужно – с Инной, да и вообще с походами налево покончено.
Что же насчёт сенсационного материала? Возможно, когда-нибудь (не скоро), он засядет за книгу о фантастических событиях, произошедших во время войны, о которых узнал в этот день от Штырёва. Брест, Сталинград… Пока же настрочит журналист стандартную статейку, наподобие тех, что тысячами печатаются к юбилеям в газетах. Сделать это несложно, не зря же Зинаида Петровна (ответственная в «Кировском крае» за культуру и спорт), в своё время так расстаралась. Да, её заметка двенадцатилетней выдержки, пожалуй, всё-таки пригодится.
Жаль только будет, если настоящий рассказ ветерана о таинственных событиях, случившихся во время войны в Брестской крепости и в одном разрушенном сталинградском доме, так и останется навсегда загадкой без ответа.

ЭПИЛОГ

Выйдя из сельского храма, Шельдман чувствует, как свежий ветерок обдаёт его влажной прохладой. Из-за сгустившихся хмурых туч кажется, что сумерки в Быстрице наступили раньше обычного. Подняв воротник пиджачка, ссутулившись, журналист торопливо спускается к остановке. Ему предстоит пройти мимо ярко-белого «ВАЗ–2107», в котором по-прежнему торчат крепкие парни.

С пригорка хорошо видно, как подъезжает к остановке автобус, из-под колёс его летят грязные брызги. В освещённой кабине крутит руль вчерашний усатый водитель, одетый всё в ту же футболку с переплетёнными олимпийскими кольцами и надписью «Москва–80». Водитель ухмыляется, узнав его – Шельдмана, давешнего странноватого пассажира – хоть тот сейчас и без шляпы.

Снова капает с неба. Редкие капли резво перерастают в настоящий осенний дождик. Журналист торопливо направляется вниз к остановке.

Вдруг, вспомнив о важном, Егор Наумович замирает. Он поворачивается к храму, чтобы, как полагается, размашисто перекреститься и отвесить поклон. Но рука его – словно чугунная; Шельдман не в силах её приподнять – так стало вдруг стыдно ему показаться религиозным. Стыдно перед автобусником и перед крепкими ребятами, зырящими из ярко-белого «ВАЗ–2107». Да и люди на остановке – что про него подумают? И вся эта случившаяся с ним история –  посещение храма, молитвы, свечи и целование икон – всё это кажется журналисту теперь какой-то нелепицей.

Волшебство кончилось, и «джаз-бэнд» в животе вновь потихоньку заводит свою пластинку. Задрав голову ввысь, журналист на миг обо всём забывает. Подставив лицо мелким каплям, Шельдман жмурится, чтобы влага в глаза не попала. Лицо его вмиг становится мокрым, костюм сыреет. Журналист думает: «Я давно живу мечтой – прославиться, откопать бомбу, дать материал – сенсацию, о которой заговорит вся страна. Возможно, эта мечта так никогда и не сбудется».

Водитель автобуса долго и нудно давит сигнал – торопит странноватого пассажира в промокшем костюме.

P.S.: Подручный Чубэна по имени Гена следующим утром, придя в себя после вчерашнего возлияния и вспомнив, о чём он по пьяни трепался, примет решение завязать с алкоголем навсегда. Этим он продлит себе жизнь лет на двадцать.

2 сентября 1987 года (через три дня после описанных выше событий) Стасик по прозвищу Турок исчезнет. Бесследно и навсегда.

Через девять месяцев в семье Шельдманов случится долгожданное прибавление. Вера Самуиловна родит дочь.

Ещё через год с небольшим увидит свет книга. Из-за недостатка документально подтверждённых доказательств журналисту придётся подать сенсационный материал о войне в виде художественного произведения.

По той же причине книга «Чёрные дни Сталинграда» выйдет под псевдонимом.


          ЧИТАЙТЕ ОКОНЧАНИЕ истории в завершающем произведении книги ERIKA!
                В рассказе под названием "С ДЕТСТВА МЕЧТАЛ..."