С детства мечтал...

С детства мечтал стать писателем! Но столько всего случилось на заре моей туманной юности, что детская мечта грозилась так никогда и не сбыться. Постоянно что-то мешало, всяческие обстоятельства... То я в морду кому-то дам, то мне по башке попадёт. Много воды утекло с той поры, детство осталось где-то далеко-далеко позади. Но мечта жила. Когда же возраст вплотную приблизился к сорока, я решил: тянуть дальше – некуда. Написал книжку, за ней – ещё одну. И у меня вроде бы получилось! Книги напечатали, оценили. Я собрал небольшой урожай литературных дипломов и премий. Но вот в чём загвоздка. Хоть и мечтал стать писателем с детства, но я ж из простых. Из низов вылезал, из народа. Парень с рабочей окраины, троечник, пьянчуга, распутник. Раздолбай, чуть не ставший бандитом, а затем подавшийся в охрану спецгрузов. И вдруг – писатель? Я мог назвать себя много кем, но писателем... язык не поворачивался! Комплекс писательской неполноценности, прораставший в моём сознании всю жизнь, укоренился столь прочно, что выдрать его я не мог.

Это что ж получается? Книги пишу, дипломы литературные получаю и получаю регулярные приглашения на встречи с читателями от клубов, дворцов культуры, школ и библиотек, а писателем назваться – никак! Стесняюсь. И приглашения все вышеперечисленные отвергаю по этой причине. Не считаю себя взаправдашним писателем. Вот незадача. А ведь мечтал. С детства! Кто виноват – понятно, сам. Но делать-то что прикажете? И вот тогда я решил: пусть полноценным писателем меня назовут... сами писатели. Настоящие, общепризнанные мастера пера; им я поверю, себе не смогу. Короче, примут меня писатели в профессиональное братство, признают своим – сбылась мечта детства. Нет – значит, нет!

И вскоре общепризнанные мастера (в количестве трёх человек) мне предложили! Подавай, говорят, заявление на вступление в СПР, мы тебя порекомендуем. Ну, я его и накарябал, заявление. Произошло это осенью 2017-го. Мои бессмертные творения – две первые книжки – разослали членам областной писательской организации, коих насчитывалось на тот момент сорок девять душ. Они должны были ознакомиться, оценить и на большом ежегодном собрании вынести приговор: достоин писательского звания али нет. Теперь вам понятно, насколько важным было для меня то собрание, на котором решалось – сбылась ли моя мечта. Теперь вы знаете, какое громадное значение я придавал получению членских корочек Союза писателей России.

Да уж…

***

Да уж... Почти целый год минул после того писательского собрания.

В сумраке августовской южной ночи ярко сияют молнии, издали доносятся громовые раскаты. Раздувая шторы, как паруса, в темноту моего кабинета рвётся черноморский солёный ветер. Трепещут огоньки свечей, догорающих в канделябре. По стенам и потолку прыгают-скачут сумасшедшие тени, но я не замечаю этой фантасмагории. С каждой минутой становится всё прохладней. Холод лезет под лёгкий серый халат и, просочившись сквозь кожу, лижет кости. Не в силах оторваться от клавиш пишущей машинки, терплю. Съёжившись, строчу; ERIKA не отпускает. И лишь вконец озябнув, я поднимаюсь – не хватало ещё мне летом свалиться с простудой! Приходится закрывать окна и греться зелёным чаем.

К утру успокоилось. Солнце взошло, чайки заголосили. Я вновь распахнул окна, приглашая в дом свет и тепло. Но этим чудесным утром мне стало нехорошо. Знобило. Задеревеневшие пальцы едва сгибались. Я больше не мог работать, да и не хотел, если честно. Нажав OFF на компьютере и ноутбуке, без сил откинулся в кресле. Справа от пишущей машинки лежали нащёлканные этой ночью шесть с половиной листов текста – очередной кусок новой книги. «Чёрные дни Сталинграда» – так я её назову. Замерла в ожидании ERIKA. С полки, высунувшись из иллюминаторов фарфоровой ракеты с красными буквами «СССР», поглядывали на меня космические собачки Белка и Стрелка.

Прикрыв глаза, успокаивал я себя: заработался, что ж, бывает; нужно лишь выспаться хорошенько и всё пройдёт, как-нибудь рассосётся. Но, словно ударная дрель с победитовым сверлом, бурила лоб мысль (хоть я пытался от неё увернуться): что, если я всё-таки заболел? А если точнее: что, если те сны всё-таки начинают сбываться? Ох, уж эти сны! Ох, уж этот Валера! Вы же ещё не забыли замухрыжистого бригадира ремонтников? Того самого, который после ремонта пола в моём гараже превратился в солидного бизнесмена, владельца строительной фирмы. У него тоже ведь вся та хрень со странных снов начиналась!

***

В начале прошлой зимы (через пару месяцев после писательского собрания) мне удалось отыскать Валеру. Найти его оказалось делом нехитрым, ведь тогда он уже перестал от меня скрываться. Это была наша вторая с ним встреча после Валериного чудного преображения. Претензий по поводу ремонта моего гаража (и всего, что Валера при разборке старого пола мог там обнаружить) к тому времени у меня уже не осталось. Теперь мне с лихвой хватало... всего своего. Беспокоило меня другое – что случилось с Валерой? Я следил за метаморфозой бывшего ремонтника с помощью интернета, через соцсети. Новости, связанные с Валерой, настораживали, поступки его казались мне странными (мягко говоря). Но самое главное, я чувствовал – что-то нелепое начинает твориться и со мной.

Я написал Валере, и вскоре мы встретились. То, что поведал Валера, меня не порадовало, озадачило. На сей раз он и не думал отпираться: честно признал, что, разбирая старый пол в моём гараже, обнаружил под толстыми гниловатыми досками третью яму (ту самую, маленькую, для хранения ГСМ), в яме – железный ящик, ну, а в ящике... Богатству Валера обрадовался, принялся шиковать. Но вскоре начали происходить с ним необъяснимые вещи: ему стали сниться дурные сны, малозаметная головная боль постепенно выросла в жуткую мигрень, а ещё периодически его охватывали приступы беспокойства. «Болела душа», – это Валера так своё тогдашнее состояние выразил. Даже волшебная музыка Кейко Мацуи, так хорошо помогавшая поначалу, уже не могла его успокоить. Страх стал для него вторым «я». Он боялся каждого шороха. Любой скрип приводил его в трепет. Прежде чем ответить на телефонный звонок, Валера семь раз успевал покрыться холодным потом. Он чувствовал, что сходит с ума, и доктора не могли помочь.

От безысходности он как-то случайно забрёл в церковь, в Серафимовский собор в центре города; как мог помолился, свечку поставил, бросил монетки в ящик для пожертвований (деревянный, с нарисованным синим крестом) и с удивлением обнаружил, что ему стало легче, душевная боль отступила. В ту ночь Валера впервые за долгие недели смог выспаться. Но рано он радовался, боль его не ушла окончательно. Вскоре симптомы вернулись, начали мучать Валеру с удвоенной силой. Он побежал в церковь исповедоваться, причащаться, бросать денежки в деревянный ящик с синим крестом, и вновь его отпустило. Так продолжалось примерно с полгода, до тех пор, пока Валера не потратил на пожертвования храму и прочую благотворительность всё богатство, обнаруженное им в моём гараже.

Избавившись от чужих денег, Валера словно ожил; только после этого боль оставила его окончательно. От гаражного клада ничего не осталось. Но (и в этом вся фишка!) Валера не стал собой прежним: не отрастил казацкие усы, не вставил в губы вонючую цигарку, не пересел на замученный «Жигулёнок», из динамиков которого вечно грохочет шансон. Он остался солидным бизнесменом (правда, вырастил бороду, но кто сейчас ходит без бороды?); дела его строительной фирмы продолжали медленно, но верно переть в гору. Только это в рассказе Валерином меня и порадовало.

***

Вновь вспоминая всю историю с гаражом, я сижу в кресле перед выключенными мониторами и не ведаю, что прямо в эту минуту по саду к дому крадутся вооружённые компактными автоматами «Кипарис», облачённые в тёмную униформу люди. Лица их в масках. Мои «Командирские» показывают четверть седьмого. Жена, дети ещё досматривают последние сны, я же расслабился в своём кабинете. А они крадутся: мимо акаций, мимо новенького серебристого «Мерседеса»; всё окружили, ворвутся сейчас, будет мне маски-шоу! Кто же эти они? Менты? Бандиты? Менты, работающие на бандитов? Бандиты, работающие «под ментов»? Я знаю, много их – желающих добраться до моего заветного увесистого сундучка, спрятанного в подвале; до моих драгоценностей, моего золота, баксов и евро!

Стоп! Кое-как разлепив веки, несколько секунд я сидел, пригвождённый к креслу, как пиками, страхом. Наконец, до меня дошло: автоматчики в саду – это сон, один из кошмаров, что случаются со мной всё чаще в последнее время. С трудом поднявшись (колени и локти сгибались со скрипом; кажется, всё-таки я заболел), подобрался к окну. Выглядывал из-за штор осторожно, словно шпион на задании. Пусто в саду, да и «Мерин» на месте. Но тревога внутри усиливалась. Тревога рвала душу.

Надо снова проверить свои богатства, только тем успокою нервы. Лишь этот метод и работал в последнее время. Каждый день приходилось начинать и заканчивать проверкой заветного сундучка. Всё это и впридачу дебильные сны – то про бандитов-ментов, то про угнанный «Мерседес», то про мой особняк, сгоревший дотла – мучило меня невероятно, доводило до трясучки, до нервных дрыжиков. Я помнил рассказ Валеры о том, как у него потекла крыша. Это не про гаражную крышу я вам сейчас толкую – вы же поняли – это я про Валерин «чердак»; про то, как от бывшего любителя шансона, переключившегося на фортепианную музыку Кейко Мацуи, чуть не упорхнула кукушка.

Напялив налобный фонарь, спустился в подвал. Моё подземелье лишено электричества. Это я распорядился, чтобы проводку оттуда убрали. Ещё при покупке дома мне пришла мысль, что возможным грабителям (тьфу-тьфу-тьфу!) без света будет сложнее во тьме подвальной отыскать мой сундук. О сохранности богатства я вообще много думал. И вот что насоображал. В доме устроил сразу два сейфа. Один – довольно простой – располагался почти на виду, с небольшой суммой денег на текущие расходы; в нём я хранил и все документы. Второй сейф – крутой, был он запрятан в фальшстене, обнаружить его было делом нелёгким; там лежали побрякушки жены на круглую сумму и деньги (много!). Первый сейф исполнял роль отвлекающую, это ясно. А второй... В том-то и суть, что и второй сейф служил той же цели! Нужен он был для того, чтобы лихие ребята, в случае непрошеного визита, хорошенько попотели и, в конце концов, обнаружив его, смогли удовлетворить свои криминальные аппетиты. О главной же моей сокровищнице, об увесистом сундучке, запрятанном в подземелье, не догадывалась даже жена!

***

Не было ещё случая, чтобы, спускаясь в подвал к сокровищам, я не вспомнил о гараже – непутёвом филейском моём гараже, с которым хлебнул я и счастья, и горя. После того, как на его полатях обнаружилась ERIKA и попёрли из меня с нежданным напором рассказы, решил я разузнать, что смогу, о бывшем владельце моего гаражного бокса. Кое-какие связи в ментовке на тот момент у меня ещё оставались, и вот что удалось накопать. Владельцем гаража (тем самым умершим дедом) оказался Штырёв Фёдор Алексеевич – родной дедушка Ларисы Михайловны, моей школьной учительницы литературы. Так вот, дед этот (к слову, бывший мент) в середине девяностых после смерти жены вернулся в Киров на свою малую родину – на Филейку; вернулся из села Быстрица, где жил до этого много лет.

Лариса Михайловна – красавица, каких поискать (в своё время грезили о её прелестях почти все старшеклассники школы № 36), ставшая роковой женщиной – спуталась поначалу с Чубэном. Да-да, именно с тем Чубэном, главарём преступников, смотрящим по Кирову, с которым судьба-злодейка свела меня в 1994-м. Но даже Чубэн – выдающийся во всём своём криминальном величии авторитет – был для нашей красотки, как говорится, «не пара». Девушка метила выше.

В конце концов, она своего добилась: сошлась с человеком, которого я для себя называю Тёмный Король, с тайным боссом промышленной, политической, криминальной, да и прочих сфер жизни Кировской области и некоторых соседних регионов. Чубэн после этого вскоре пропал, попросту испарился. Был человек – и не стало. А в начале нового тысячелетия исчез и Тёмный Король. Куда делся он – мне неведомо (возможно, ушёл в Москву, на повышение, хе-хе; или коротает дни в обществе длинноногих фотомоделей на собственном острове, расположенном где-нибудь в Средиземном море); знаю лишь, что в Кировской области заправляют теперь другие боссы. Не знаю конкретно – кто, но точно знаю – другие.

От каждого из двух криминальных авторитетов Лариса Михайловна успела родить по ребёнку. Когда отцы её детей без следа исчезли, пришёл и её черёд. Но она «след» оставила – в виде могилы на Филейском кладбище. О диагнозе учительницы я случайно узнал спустя годы. «Не отчаивайтесь, рак можно вылечить!» – гласил заголовок последнего поста, размещённого ею в «Одноклассниках». Дед Ларисы Михайловны – владелец гаража – пережил внучку на несколько лет. А гараж, стало быть, продали мне дети Ларисы Михайловны. Не напрямую, а через того перекупщика, через юркого Юру.

Когда я всю эту историю выяснил, передо мной сразу же встал вопрос: найденное Валерой богатство – это всё, что здесь прятал бывший владелец? Или это лишь малая часть, служившая для отвода глаз случайным грабителям? Сама личность Штырёва Фёдора Алексеевича наводила на определённые размышления: бывший высокопоставленный мент, связанный (похоже, не только через внучку) с главными мафиозными авторитетами.

Вопрос: могли главари оргпреступности подкидывать деньжат Штырёву? Ответ: да, а уж внучке его – и подавно! Могли они хранить у него какую-нибудь заначку? Часть общака? Вдруг даже весь общак? Да-да-да! Кандидатура Штырёва на роль хранителя – весьма неплохая, можно даже сказать, идеальная. Ветеран Великой Отечественной, фронтовой диверсант и разведчик, герой, милиционер в отставке. Медали, грамоты, поощрения. Биография – не подкопаешься. Что и требуется в таких делах.

Могли правнуки Штырёва не догадываться о сокровищах, спрятанных в гараже? Да. И не только могли, правнуки и в самом деле о сокровищах ничего не знали, иначе Валера так и остался бы тем замухрыжистым бригадиром с цигаркой в зубах. Ведь знай наследники Штырёва о тайнике (или тайниках?), разве стали бы они после кончины прадеда избавляться от этого ненужного им гаража так по-быстрому, толкать гараж через первого попавшего под руку перекупщика!

Недолго я сомневался; решил – надо пробовать. И взялся за дело. Мой расчёт был на то, что найденный Валерой под деревянным полом клад – лишь малая часть богатств, спрятанных в гараже, такой «отвлекающий сейф» Штырёва. Конечно, я понимал: это всё лишь мои хотелки. А каковы были шансы на реальный успех? Я прикидывал – не слишком большие. Но что оставалось? Бросить всё как есть, а потом мучиться догадками до конца своих дней? Нет уж, увольте, для подобных мучений мне уже хватало истории с бетонированием пола!

Шла осень 2017-го. Всё чаще названивал Димыч, настойчиво зазывал к себе в гости. Недавно он перебрался в Котельнич, купил на окраине двухэтажный коттедж и открыл подпольный спиртзавод, оборудованный на первом этаже прямо в доме. Дела у Димыча шли тогда как по маслу, и зазывал он меня на дегустацию качественных крепких напитков собственного производства. Повидать, наконец, кореша, с которым последние годы мы общались исключительно по телефону, конечно, хотелось. Но вот что смущало: Димыч ведь знает, что я нахожусь в многолетней завязке, так какого рожна он мне всё эту дегустацию предлагает? Странно, очень странно! Поездку в Котельнич я осторожно откладывал, да и некогда было.

Я торопился разобраться с гаражом до зимы. Для начала, естественно, взялся за ямы. Всё там перешерстил, покопался, как мог. Затем простукал их кирпичные стенки, но, так и не обнаружив по звуку пустот, просто раздолбил их кувалдой. Ничего! Ямы остались без стен, заваленные битым кирпичом, а я взялся за потолок. Отодрал выкрашенную зелёным фанерную обивку. Сверху теперь зияли корявые доски, меж которыми виднелось ржавое кровельное железо. И тут ничего. Разворотив полати, я взялся за стены. Отбил всю штукатурку. Результат тот же: нет тайника. На расспросы соседей, слышавших шум, отвечал: ремонт, снова ремонт.

Внутри гараж представлял теперь печальное зрелище: неровными кирпичными рядами щетинились раскуроченные стены, кривые потолочные доски щербато лыбились сверху. А хуже всего на полу: там сплошной кавардак из битого кирпича, отодранных фанерин, ломаных досок, кусков штукатурки и прочего хлама. Гараж был разрушен до основания. Почти. Ещё оставался бетонный пол. Я нанял спеца с отбойным молотком, который под моим присмотром в крошку раздолбил всю работу Валеры. О том, сколько бы дал теперь за гараж, увидь его в таком состоянии, перекуп юркий Юра, даже думать боялся. Я нанял «Камаз», кузов которого забил под завязку гаражным мусором. Гружёный «Камаз» уехал на свалку. А в гараже теперь оставались лишь голые стены да восемнадцать квадратных метров земляного пола, которые предстояло мне как следует перекопать.

***

В это самое время и пригласили меня на большое ежегодное собрание Кировского областного отделения Союза писателей России. Проходило оно в малом актовом зале правительства Кировской области. В ту пору я уже забросил работу в такси, но тачка моя всё ещё была оклеена характерной рекламой (отодрать её руки не доходили). Белая изначально машина, размалёванная чёрно-жёлтыми шашечками и телефонными номерами диспетчерской службы, здорово выделялась среди строгих авто на стоянке перед серым помпезным зданием с гербами и флагами. Мой «Логан» выглядел там деревенским парнягой, явившимся в ярком спортивном костюмчике на вечерний спектакль в драматический театр.

На заднем сидении машины валялся пакет с рукописями, которые подарила мне ERIKA. В объёмистом пакете – толстая пачка листов А4 – мои новые тексты. «Одна маленькая невзрачная бумажка», «Как Белка и Стрелка» – это рассказы. Там же и повесть «Тринадцатый», и роман «Интервью с диверсантом» (это то, что уже закончено). А ещё лежали в той пачке наброски будущей книги «Чёрные дни Сталинграда». Спросите – зачем я все рукописи притараканил? Отвечу. Я так поначалу прикидывал: вот, покажу, сколько успел ещё наработать после двух изданных первых книг – мастера пера и оценят.

Глоток грейпфрутового сока, сделанный прямо из бутылочного горлышка, хорошенько меня взбодрил. Закрутив крышку, выбрался из машины. Не слишком уверенно зашагал вверх по ступеням, ведущим к массивным тёмно-коричневым дверям. А пакет с текстами будущих моих книг так и остался лежать на заднем сидении «Логана». Я не забыл – я просто постеснялся взять рукописи с собой.

Строгие охранники на входе пускали через детектор только по спискам и с предъявлением паспорта. В списках я был, паспорт имелся – пустили. В фойе – знакомые и незнакомые (но очень солидные) лица. Живые классики вятской литературы. Корифеи. Мужчины с профессорскими бородками, женщины в удивительных бусах; почти все они были в очках с дорогими оправами... Я тихо здоровался. Этим людям предстояло прямо сейчас решить мою участь.

Зал с большой люстрой под высоким потолком и президиумом на сцене неспешно заполнился. И пошло-поехало. Для начала огласили повестку; была она очень длинная, но первым пунктом шёл я: обсуждение кандидатуры, разбор творчества, ну, и голосование: достоин иль нет? Ежели достоин – по праву остаёшься в зале на всё собрание. Не достоин – гуд бай, ауфвидерзеен, чао!

И тут в мою голову впервые закралась странная, я бы даже сказал, крамольная мысль: а так ли необходимо мне это самое членство в Союзе писателей? И эта простая мысль меня потрясла! Я начал прикидывать. Ну, да, мечтал стать писателем с детства. Много лет продирался к цели через всякие буераки. Но если меня вот прямо сейчас возьмут и признают писателем, примут в Союз, не расслаблюсь ли я? Ведь цель достигнута, можно и отдохнуть. Не пройдёт ли запал? Не погаснет ли пламя? И напротив. Если люди, собравшиеся в зале, проголосуют против меня – я лишь это представил и прям-таки замер в тихом восторге – это какие же силы во мне взыграют! Я брошусь доказывать, что все, кто был против – ошиблись! Уж я тогда так возьмусь, так возьмусь! В спорте это зовётся спортивной злостью, а у меня назовётся злостью литературной!

Сокол поднимается высоко, когда летит против ветра, а не по ветру – кажется, так говаривал старина Черчилль. И я готов подписаться под словами знаменитого любителя толстых сигар! Когда всё это осмыслил – успокоился. Я понял, что выиграю сегодня в любом случае: уйду из этого зала либо писателем признанным, либо писателем непризнанным. Но, так или иначе – писателем, настоящим писателем!

Выступили мои рекомендатели. Говорили спокойно, с толком, без лишних эмоций. А дальше… Дальше началось...

***

Спустившись во мрак подвала, я двигаюсь в дальний угол – туда, где запрятаны ставшие моими богатства. В тусклом свете фонарика выглядит всё здесь таинственным. Лишь два поворота, и я у цели. Но что за... Я не верю своим глазам. Грибы! Опускаюсь на колени, протягиваю ладонь и, ощутив холодную липкость их шляпок, понимаю: это не бред. Ощущение такое, будто серые тонконогие уродцы смогли меня выследить. Понимаю, конечно, что это фигня, это фантазия у меня чересчур разыгралась, но встрече с грибами я вовсе не рад. Бетонировать пол тут я, конечно, не стану. Но «Токсидозом», пожалуй, стоит полить.

И вот я у тайника. Сундук с моими богатствами спрятан не в земляном полу и даже не в стене. А где, как думаете? Ни за что вам не догадаться! Я устроил тайник в потолке. Оригинально? То-то же, ёлы-палы! Сдвинув потолочную фальшплиту, я опустил к ногам свой увесистый сундучок размером с чемодан средних размеров. Открыл. Убедился: там всё на месте – аккуратные пачки евро и долларов, золотые украшения и прочие камешки, о стоимости которых я не имею ни малейшего представления, но знаю наверняка – они безумно дорогие!

Да, теперь я богат. И при всём при том из сундучка я пока ничего не истратил: там мой НЗ. Вы спросите, откуда ж тогда богатство? Кое-что мне уже перепало от книг, изданных в этом году. А будет перепадать ещё больше: тиражи растут. Вилла и «Мерин» взяты в кредит, и я надеюсь, что рано или поздно смогу его погасить; сам, не прибегая к помощи сундучка. Ну, а если не смогу – вот тогда и придёт черёд моего НЗ. Только сначала богатства те нужно отмыть, легализовать (поэтому я и не спешу ими пользоваться). Требуется придумать простую, надёжную схему: кафешку открыть, салон красоты или ателье; короче, мелкий бизнес, через который можно будет не спеша пропустить всю наличность. Можно и прачечную организовать, там всё и отмою!

Даже в неярком свете налобного фонаря перебираемые мной ювелирные побрякушки выглядят потрясающе. Я глажу шершавые пачки денег. Вот они, ненаглядные. Целый сундук! Так что же это за богатства? То, что Штырёв накопил за долгую жизнь? Или содержимое сундука принадлежало его внучке (моей учительнице)? Может, и то, и другое? Не знаю. Теоретически возможно, что это общак Чубэна или даже заначка самого Тёмного Короля. Я не хочу знать! Главное, богатств этих пока что никто не хватился. Надеюсь, и не хватится – ведь все причастные к этому сундуку уже умерли либо бесследно исчезли. Вот только что с ним делать – с богатством – я пока не решил. Я могу увидеть весь мир; объехать планету, останавливаясь в лучших отелях: Манхэттэн, Лас-Вегас и Голливуд; Париж, Амстердам и Монако; Сейшелы, Дубай и Мальдивы! Махну в Рио-де-Жанейро к мулаткам на карнавал. Прямо в белых штанах! У Остапа не вышло, а я смогу. Да, я могу всё попробовать: сафари в Африке, селфи с пингвинами в Антарктиде, даже в космос туристом могу слетать. А что? Один раз живём!

Но я хорошо помню, что случилось с Валерой: кошмары, боль, начало душевной болезни. Даже не помню, а чувствую – ведь что-то подобное творится сейчас и со мной. Мне страшно! Но у меня, по крайней мере, есть один запасной вариант – рецепт Валериного исцеления. Если меня совсем уж припрёт, придётся пробовать, лишь бы не опоздать. Хорошо, что для благотворительности деньги не требуется отмывать, можно их просто подбрасывать нуждающимся, как подбрасывал в древности Николай Угодник. Разбросать всё богатство! Но для чего же я столько мучился с гаражом физически и морально? Должна же мне быть за всё это награда. Живём один раз!

Приступ острой боли пронзает моё сознание. Сердце бухает чаще и чаще, чувствую холодную испарину на висках, озноб. Зависнув над открытым сундуком, над золотом, над тугими пачками евро и долларов, я понимаю: до добра это богатство меня точно не доведёт. Холод, пробежав по спине, сквозь пятки уходит в землю. Мне страшно. Медленно, очень медленно меня отпускает. Захлопнув крышку, тупо сижу в темноте. Моё состояние сейчас точь-в-точь, как тогда на собрании, когда писатели принялись обсуждать моё творчество...

***

Слово взял тогда седовласый, битый судьбой, широко известный (как принято говорить) в очень узких кругах автор сказок. И начал рассказывать про меня сказки: всё же талант к сочинению небылиц в нём присутствовал явно. Говорил и бурно, и нервно. Щёки, обросшие бородёнкой (если так можно назвать двухнедельную щетину), при этом тряслись. Разноцветно поблёскивали стёкла очков-хамелеонов, а сказочник сочинял. Громко вещал, что первая моя книжка (та, которую наградили четырьмя дипломами) – в общем, неплохо вышла. Что якобы это он мне советы давал, как исправить «Витькины небеса» перед публикацией. Но я-то ведь знаю, как было на самом деле! Сказочник, пробежав тогда лишь первые два абзаца рукописи, изрёк, что это, мол, никуда не годится, и дальше читать не стал. Теперь же автор небылиц обрушился на мою вторую книгу, недавнюю. Хорошо хоть, он честно признался, что прочёл лишь первые два абзаца и сразу понял, что это никуда не годится...

Я собирался сказочнику возразить. Хотелось ответить, что придёт время, когда он и «Тихий океан» станет нахваливать, лишь только книгу эту признают. И что по двум абзацам о книге вообще-то не судят – конечно, если это не явная графомань. Но мне не дали ответить. Сказали, порядок такой – когда все желающие выступят, тогда разом всем и ответишь.

Следом вскочил известный (среди завсегдатаев сельских библиотек нашей области) поэт, автор бесчисленных сборников эпиграмм. Козлиная бородка и очки в роговой оправе. Фигура – бочонок. Перхоть с седых кудрей так и сыплется на коричневый пиджак, словно робкий сентябрьский снежок на пожухлую лесную полянку. Ну, и изо рта у него посыпалось; только не перхоть, не эпиграммы, а... типа, критика. На общепризнанную к тому времени мою первую книжку «Витькины небеса» автор эпиграмм окрыситься не посмел. По примеру сказочника взялся он сразу же за вторую. Схватив свеженький экземпляр многострадальной моей книги, он потрясал им: «Товарищи! Это не литература! Ведь если мы сейчас "за" проголосуем, это же нужно в Москву высылать, в правление Союза писателей! Что там, в Москве, о нас подумают, когда прочтут?!»

Чудом удержался, чтоб не встать и не крикнуть ему: «В Москве-то уже прочли и подумали! Пусть не в правлении СПР, но ведь это Министерство культуры РФ выдало грант на издание книги "Тихий океан... лишь называется тихим". Или ты думаешь, гад, что раз твоими эпиграммами все полки в сёлах завалены, так в литературе ты понимаешь больше членов комиссии Министерства культуры?» Но сдержался, решил: отвечу, как и сказочнику в конце.

Напряжение возрастало. От моей первоначальной невозмутимости уже и следа не осталось. Казалось, я сейчас заискрюсь, а следом и проводка в зале не выдержит. Ещё чуть-чуть – и сверху, прямо из ртутных ламп на мудрые писательские головы посыплются искры, затем полыхнут шторы, раздадутся крики… И крики раздались! С разных концов зала послышались голоса. Робкие, в основном, женские – в мою поддержку. Их легко перекрикивали противники-крикуны, те, кому не нравился я – выскочка неизвестно откуда.

И тут прямо из центра зала раздался властный, очень спокойный, но достаточно громкий голос. Я быстро нашёл его обладателя. Широкоплечий, широколицый, широкобородый мужчина, волосы с проседью; крупные мешки под глазами прикрыты очками в золотой оправе; галстук в тон дорогого стального костюма, возраст – хорошо за полтинник. Я сразу узнал его, ведь намедни попалась в бесплатной городской газетке о нём статья. Мэтр вятской литературы. Он имел солидный вес в околокультурных кругах области, имел связи в правительстве области, имел все возможные областные награды: дипломы, премии, медали и кубки. Имел какие-то самопровозглашённые литературные ордена: Пушкина, Тургенева, Лермонтова и ещё фиг знает кого (возможно, даже Корнея Чуковского). Причём ордена эти, учреждённые различными организациями (культурными и не очень), имел он ещё и не по одной штуке – в разных степенях. Эти отличия мэтр заслужил своей патриотической публицистикой: о малой родине, о большой Родине, о родной Родине... Короче, заслужил.

Все, разом смолкнув, прислушивались. А мэтр вещал, не вставая, по-хозяйски широко развалившись (оба кресла по бокам от него пустовали). В установившейся тишине он говорил, как печатал: «Вот, оказывается, как молодёжь сейчас книжки штампует. В наше-то время, я помню, восемь лет у меня ушло, чтоб вторую книжку издали, а сейчас...». Писатели дружно вздохнули, вспоминая, видать, с какими трудами каждый из них пробивался в Союз. Мэтр между тем в упор уставился на меня, небрежно махнув в мою сторону указательным пальцем, изрёк: «Кто ты такой? Расскажи о себе. Кем работаешь? Какое образование? Как решил стать писателем?» – вслед за мэтром все присутствующие дружно уставились на меня. Ждали.

Ну, вот и он, мой звёздный час, моя долгожданная (будь она неладна!) минута славы. Тяжело вздохнув, я двинулся выступать.

Медленно, очень медленно подымался и выходил на средину сцены. При этом лихорадочно соображал. Но путь в десяток шагов был слишком короток, чтобы выдумать что-то путное. Начало моего выступления (давно заготовленное) вертелось на языке. Скажу, что я с детства мечтал стать писателем. Мечтал, мечтал... А что дальше? Кто я такой? Сказать им правду, что я запойный алкаш, находящийся в многолетней завязке? Пацан, чуть не подавшийся после армии в бандюки, но, плывя по течению, оказавшийся, в конце концов, по другую сторону баррикад – в рядах Росгвардии? Без образования, без связей, без заслуг. Распутник, ****ун, превратившийся в примерного семьянина. Твердолобый охранник, бомбила-таксист. Псих, ведущий нескончаемые археологические раскопки в собственном гараже. Мудак, ночами стучащий по клавишам пишущей машинки на кухне при тусклом мерцании свечей.

Может, проще соврать про извилистый творческий путь, про то, как я жить не могу без Бунина, без... кого там? Без Репина! Нет, тьфу ты, Репин – он ведь художник, кажись. Сказать им, что нежно люблю писателей-почвенников-деревенщиков? Это ведь сразу же трёхочковый, почвенники – наше всё! Или вот ещё – соврать, что читаю творения родных наших вятских мастеров слова, тех самых, что из зала сейчас на меня зыркают, сверкая одновременно всеми своими диоптриями. А что? Пару-тройку фамилий земляков-корифеев припомню. И это будет уже выстрел в десятку. Что ещё? Поведать обчеству, что «Война и мир» – моя настольная книга, которую перечитываю каждый год... А ещё эту вдобавок... Каренину... Аллу...

Или всё-таки выхаркать правду?

Оглядев зал, но не различив при этом лиц присутствующих, я проморгался, прокашлялся и попытался выдавить что-то из собственного горла.

– Громче! Чего он там мямлит? Не слышно! – раздались крики с дальних рядов. И ещё один самоуверенный, до боли противный голос из центра зала:

– Ну, говори, не стесняйся!

Выжав улыбку (мало отличавшуюся от улыбки Арнольда Шварценеггера в фильме «Терминатор 2: Судный день»), начал я выступление:

– С детства мечтал... – и тут же осёкся. Хотел им сказать, что мечтал стать писателем, но осёкся. Понял, что собравшихся в зале мало волнует, о чём я когда-то мечтал. Вместо тысячи слов я лишь выдохнул:

– Голосуйте вы, как хотите.

И ушёл. Просто ушёл. Ушёл сквозь примолкший зал, провожаемый взглядами ошалевших корифеев литературы. Говорят, краткость – сестра таланта. Похоже, моё выступление стало если не самым талантливым среди подобных, то уж самым кратким – точно.

Ушёл, зная уже: что бы тут ни решили они, я – писатель!

***

Захлопнув крышку заветного сундука, тупо сижу в темноте подвала. Страх сменяется чем-то другим. Моё состояние сейчас точь-в-точь, как на прошлогоднем писательском собрании, когда мне предстояло толкнуть ту знаменитую речь из трёх слов. Вот только в этом «зале» сейчас черно и пусто. Послушать меня могут разве что молчаливые и неказистые ребятки – грибы. Опята. Ложные. Но вслух сам с собой я пока что не разговариваю, а мысли читать они, кажется, не умеют. Что ж, тёмный подвал для философских думок – место вполне подходящее.

Почти всю сознательную жизнь я считал членство в Союзе писателей своеобразным знаком качества литератора, этаким золотым сертификатом соответствия стандартам писательского мастерства. Но если членство в СПР – знак качества, то кто присваивает его? Эти вот крикуны-неудачники? Сказочники, сказок которых никто не читает. Эпиграмщики, чьи шедевры томятся нетронутыми на полках сельских библиотек. Тогда кому он нужен, такой знак?

Но нет, крикуны хоть и орут на собраниях громче других, но не одни лишь они принимают решения. Судьба новичка в СПР всё-таки больше зависит от нормальных людей, от писателей и поэтов, что сидят почти всё собрание, уткнувшись в какие-то важные записи, чёркают что-то в растрёпанных и многое повидавших своих блокнотах. Нормальные люди – они не высовываются, их до поры не видно, не слышно. А потом они голосуют – ставят галочки «за» или «против» и опускают бумажки в шляпу.

И если смотреть на собрание с этой точки зрения, то голосование – это как тест на профпригодность. Его результат – это такая своеобразная лакмусовая бумажка, чётко показывающая твой уровень. И относиться к результатам голосования легкомысленно, конечно, не стоит. Эх, о чём думал я, прежде чем выкинул то коленце? Кандидат, называется, – взял и покинул решающее собрание! Ещё и бросил пред тем дерзкое: «Голосуйте вы, как хотите». Ну, они и проголосовали...

Впрочем, в момент моего ухода чужое (пусть коллективное) мнение меня мало заботило. «Неважно, кем считают тебя люди; важно лишь – кто ты есть на самом деле». Смысл простых этих слов дошёл до меня окончательно именно тогда. Кому дано – тот делает; кому не дано – критикует и учит делать других. Я никого не учил, просто делал – ведь мне дана была ERIKA.

Я связывал случившийся со мной творческий прорыв с появлением в моей жизни электрической пишущей машинки. Скажете, совпадение? Возможно. Но факт остаётся фактом. Что-то мистическое в машинке этой всё же присутствовало. ERIKA нашлась в тот момент, когда всякая надежда на Великий Счастливый Случай была мной утеряна. Когда-то я грезил о чуде – одном-единственном в жизни Чуде. Но я не получил его как таксист; тем более, как охранник. А как писатель? Пожалуй, да – получил!

Мой Великий Счастливый Случай, моё чудо – нет, не сундук, что лежит сейчас предо мной в тусклом свете фонарика. Настоящее чудо выше; оно там, наверху, на столе, в кабинете. И чудо это, конечно, она – ERIKA; ну, и всё то, что после её обретения в плане писательства со мною случилось. Ведь именно на этой машинке печатал я свою третью книжку, ту, что у вас в руках. И я не знаю, почему раскрутился именно с третьей попытки. Не понимаю: чем эта книга лучше двух моих предыдущих, да и лучше ли? Нет, она просто другая...

Когда я таксёрил, ну, или когда охранял в пути следования контейнеры с электронными блоками самонаведения межконтинентальных баллистических ракет, тогда витиеватыми рассуждениями особо не заморачивался. Не до пустяков было. Философствовать хорошо, когда никуда не торопишься. Когда, например, сидишь себе в темноте и тиши подвала, отгороженный от бликов и шумов внешнего мира. Особенно, когда у тебя под боком сундук, под завязку набитый драгоценностями и твёрдой валютой.

Баксы и евро. Много! Да, временами деньги жгут ляжку, а внутренность черепушки жжёт чьё-то назойливое: бери от жизни всё! Разве ж тут устоишь? Искрятся огнями шикарные казино Лас-Вегаса; пёстрые набережные Бангкока манят живым товаром; кварталы Амстердама подмигивают издали красными фонарями...

Или что? Другой путь, как под конец у Валеры? Великорецкий крестный ход сквозь леса по колено в грязи под монотонное чтение акафиста и назойливый писк комаров; скучные благотворительные поездки к одиноким старикам и сиротам; паломничества в вечно воюющую Палестину, где земля пропитана кровью жертв межрелигиозных распрей...

В общем-то, всё мне ясно. Мне больше нравится искрящийся пёстрый мир, подмигивающий красными фонарями. Но есть одно «но» – это то, что случилось с Валерой. Ох, уж этот Валера! Как же я в своё время злился, как завидовал, как негодовал. Ещё бы! Какой-то замухрыжистый ремонтник находит клад в моём гараже. Шикует гад на мои деньги. Но даже тогда в глубине души понимал я: окажись на его месте, поступил бы один в один – точно так же. Будь я ремонтником – хапнул бы клад, а лоха-нанимателя кинул...

Валеру давно я простил. Успел простить до его гибели в авиакатастрофе (думаю, вы ещё не забыли тот взорванный террористами «Боинг», вылетавший в Москву с ближневосточного побережья). Тем более – что уж теперь... Да, жизнь коротка. Да, обрывается порой неожиданно. Да, очень важно уйти в подходящий момент. Уйти, скажем так, на подъёме, на взлёте. И Валера – вот повезло ж человеку! – так и ушёл. Буквально – взлетел в небо.

А я живу. Живу, ёлы-палы! И если б не смерть Валеры, выбор свой я давно бы уж сделал. Но теперь не решаюсь: сижу, прикидываю, философствую. А мир – искрящийся, пёстрый, манящий – всё ждёт, ждёт...

Запрятав хорошенько сундук, поднимаюсь из подвала. Жена и дети проснулись; комнаты дома наполнились весёлыми звуками. Дети шумят, как всегда, спорят. Мальчишки! Свистит закипающий чайник, жужжит-крутится микроволновка, греющая творожную запеканку (от умопомрачительного аромата слюнки текут). Мультяшные герои смешарики-фиксики громко лопочут из телевизора.

– Опять подкручивал трубы в подвале? – спрашивает жена.

Моя половина уже твёрдо усвоила, что наши странные трубы требуют регулярной подкрутки.

– Да, – отвечаю, – всё, как обычно.

– Может, сантехника всё-таки вызовем, дорогой?

– О, дорогая, не стоит. Хочется, знаешь, иногда делать для дома что-то и собственными руками.

Позавтракав запеканкой и чашечкой кофе, я сонной мухой «взлетаю» к себе в кабинет. «Лишь бы не превратиться в помойную муху, липнущую к говнецу этого пёстрого мира», – проносится в голове. Странная мысль, не моя. Откуда она? Ах, да, Валера! Кажется, от него нечто подобное слышал. Вновь становится на душе тоскливо и страшно. Нет-нет-нет – уж до вечера точно в подвал не пойду! И даже думать об увесистом сундучке не стану! Мне нужно отвлечься.

Оглядываю кабинет. Давно потерялась та маленькая невзрачная бумажка с цифрами телефонного номера – бумажка, с которой вся эта история начиналась. Но смотрят на меня с полки две собачки – Белка и Стрелка, выглядывают из фарфоровой ракеты с красными буквами «СССР». С правой руки я снимаю свои «Командирские» и вешаю ходики на статуэтку. Над столом возвышается канделябр (всё тот же, тёщин подарок) с остатками восковых свечей, которые так ярко пылали минувшей ночью. А рядом она, ERIKA!

Все эти вещи напоминают мне о холодной квартире в холодном городе, откуда выбралась наша семья. Теперь мы в тепле. Здесь очень уютно – и в нашем коттедже, и вообще на берегу Чёрного моря. Но, думаю, всё же когда-нибудь я вернусь в родной Киров. Тянет меня! Я возвращусь на свою Филейку. Но пока моё место тут. Пока... продолжение следует...

P.S.: Ну, а тогда, осенью 2017-го, покинув только начавшееся собрание СПР, я вышел к своей машине. А как же голосование? Я решил, что кандидатуру мою, ввиду отсутствия претендента, скорей всего, снимут. Ну, а если не снимут? Вдруг всё же проголосуют писатели? Вдруг даже «за»?

Не вредно мечтать! С детства тем занимаюсь.

Возвращаться домой не шибко хотелось. А хотелось взять да и плюнуть на всё, махнуть куда-нибудь... хоть в Котельнич, в гости к Димычу. Многолетняя завязка? И шут с ней! Немного помедлив, я повернул ключ зажигания. С места сорвался резво.

Промчав по мало загруженным в этот воскресный день улицам, я вылетел на загородное шоссе. Киров остался позади. Притопив педаль газа, мчал я навстречу ветру. Мне нужно было очистить мозги, и я немного опустил стёкла. Разрезая осенний воздух, ускорялся по трассе «Логан». Победиловский тракт подшаманили в конце лета, потому был он вполне пригоден для быстрых поездок. Миновав повёртку на аэропорт, я взял курс на посёлок Стрижи. Да, я рассудил, что мне нечего делать в гостях у Димыча. Все мои алкогольные «дегустации», я надеюсь, остались в прошлом.

Мне требовалось больше ветра! Надавил кнопки, и стёкла всех четырёх окон уползли вниз до упора. Свежий ветер! Он мог бы трепать мои волосы, но с юных лет я стригусь очень коротко, поэтому врывающиеся в салон потоки просто трепали всё вокруг. На нитке под зеркалом заднего вида в сумасшедшем танце скакала жёлтая картонная ёлочка – лимонный освежитель воздуха. Яростно дрыгал башкой игрушечный пёс-бультерьерчик на панели приборов. Громко шуршал своими трепещущими краями пакет с рукописями, что валялся на заднем сидении. Тексты и наброски моей будущей книги, отпечатанные на машинке. Ветер терзал тот пакет, и я не заметил, как он распахнулся.

Из динамиков лилась, выплёскиваясь на дорогу через форточки, музыка Кейко Мацуи (это Валера, гад, земля ему пухом, подсадил на неё, словно на кокс или герыч). Вот и посёлок Стрижи; немного притормозил. Тут направо, затем через ЖД-переезд. Попивая из бутылочного горлышка грейпфрутовый сок, вновь набирал скорость. Мчал я в село Быстрица. Столько слышал о нём и о тамошнем храме – единственном ни разу не закрывавшемся во всей нашей области. Давно собирался там побывать. Что ж, вот и пришло время.

По трассе навстречу ветру летел белый «Логан», разукрашенный таксистскими шашечками. Через открытые окна не только музыка вырывалась наружу. Из задних форточек вылетали тут же уносимые вдаль потоками воздуха листы, усеянные буквами – мои рукописи.

До обнаружения в гараже заветного сундука с сокровищами оставалось каких-то одиннадцать дней.

                Александр Дёмышев,
                член Союза писателей России с осени 2017 г.

КОНЕЦ книги ERIKA