Бусый бор. гл 9

- Вот такие дела, сынок! – сказал староста: - Невесёлым, боярин от нас отъехал, как бы не осерчал. И то сказать, вон, сколько всего навалилось.

Мирон провожал глазами боярский поезд. Сам Роман отказался от тряской телеги, ехал неторопливым шагом на крупном, гнедом жеребце. Федька, сын старосты сердито смотрел ему вслед. Отец заметил это, нахмурился.

- Те-те-те! Ты это брось, кукиши боярину крутить! Ну упустили бабенку, и что с того? Будут тебе еще девки – молодки. А против боярина идти никак нельзя, не по божески это! – Мирон задумчиво перекрестил ухабистую дорогу в след обозу: - Храни их Матерь Божия…

************

…На второй день после сожжения колдуна, ступинские дружно выехали на покос. Травы вымахали на диво пышные, сочные. Люди торопились наверстать упущенное из-за дождей время. Дни стояли солнечные, жаркие.

С раннего утра тонко вжикали косы, валили в широкие валки густую, быстро просыхающую от росы траву. Пеструха косил ровно, под самый корень. Изредка поглядывал на идущую ему в след Дуняшу. Женщина раскраснелась от мужской работы. Но не отставала. Озорно блестела глазами, на лице блуждала счастливая улыбка. Будто и не было жарких ночей в объятиях, ненасытного на любовь, Пеструхи. Ночь, день, все слилось для Дуняшки в одну огромную полосу всепоглощающей радости. Скажи ей кто, что на свете бывает так много простого женского счастья, ни за что, не поверила бы…

...В полдень обедали в тени телеги. Рядышком играли ребятишки погодки, далеко не отходили: не велено. Хоть и изрубил боярин Роман проклятого колдуна, сжившего со свету Катеринкиных детей, но все равно, на сердце взрослых было неспокойно. Мало ли что может выползти из сумрака неоглядного бора. Широк он, огромен, и кто знает, что скрывают в себе бусые, покрытые седы мхом елани.

Пеструха хлебал похлебку из пшена и солонины, поглядывал на свое нежданное семейство. Наелся досыта. Вздохнул, облизал ложку. Пристально вгляделся в подернутую дымкой даль.

- Скучаешь? – догадалась Дуняша.

- Есть такое! – повинился Пеструха: - Тянет в лес. Ты не сердись. Я ведь охотник, сколько лет по борам да косогорам бродил. Вот и сейчас, где то там дядька Чудин ходит. Второй год он без меня. Не знает, старый, что я вернулся.

Дуняша прижалась к мужу, погладила его по плечу, пожалела. Пропотевшая рубаха пахла родным, до боли волнующим, сладким.

- Откосимся, а там и рожь пора жать! – певуче произнесла она: - Не томись! Осень еще не начнется, как управимся. А дальше, я сама по хозяйству справлюсь, не в первой мне. Вот и пойдешь, дядьку своего, с бобрами искать. Не сержусь: знала за кого иду…

Пеструха благодарно положил на ее руку свою ладонь. Эх, жизнь! До чего же ты хороша: думаешь что теряешь, ан – нет! Наоборот, все только начинается, приходит. И хорошо, что бы она никогда не кончалась.

***********

...Лето плавно переливалось в раннюю осень. Прошли короткие дни бабьего лета, отлетело оно тонкими паутинками с последними теплыми ветрами. Лес ярился буйным разноцветьем. Усыхающий желтый цвет красовался на фоне багряных листьев. В подлеске клонились с веток сочные, похожие на бусины крови, рассыпчатые грозди горькой рябины. Рдели, морозов ждали. Но было тихо, тепло и сухо.

Только по утрам, росные травы курчавились куржаком белой изморози. Но стоило солнышку выйти на полдень, как иней начинал уходить. Плыл парными струйками в по осеннему синее небо.

Чудин и Вышата шли вдоль берега озера, осматривали бобровые хатки. Пришло время лова, самая пора. Бобров было много, и старый охотник предвкушал хорошую добычу.

Возле устья ручья они разделились: Вышата пошел вдоль берега, а Чудин углубился в ольховые заросли, за которыми начинался затопленный осинник. На пруду плотины громко шлепнуло. Это кто-то из старых бобров, заметил человека и дал знак своим сородичам, ударил широким хвостом по водной глади. Звук резкий, хлесткий. Чудин с удовлетворением наблюдал как от берегов, к спасительной воде заспешили десятки зверьков.

«Добрый знак!» - подумал он. В сырой низине еще стояло удушливое тепло, густо роился въедливый гнус, и Чудин решил подняться на продуваемый взгорок. Неспешно взобрался на поросший можжевельником холм. Встал у большого, покрытого бурыми пятнами лишаев, валуна, залюбовался уходящими в невесомо синюю дымку лесами.

- Благодать! Век живи, не надышишься! – сказал сам себе Чудин, глубоко вдыхая несомую ветром предосеннюю прохладу.

Вдалеке мычал лось. Гулкое эхо разносило его голос по рощам и замшелым распадкам. У сохатых начинался гон. В ответ трубному зову рогача рявкнул медведь. Чудин насторожился, осмотрелся.

То, что он увидел, поразило старого охотника. Меньше чем в половину версты от него, посреди пестрой елани, стоял крупный медведь, а вокруг него скользко вились серые тени.

- Волки! – ахнул Чудин, содрогнулся.

Волк в лесу – зверь привычный, но то, что он увидел, поразило: серые, открыто нападали на медведя! Они атаковали его с разных сторон, иногда им удавалось куснуть мохнатый бок противника. Медведь грозно ревел, отбивался. Ловко бил лапами, но попасть в резвых хищников было нелегко.

- Чур, меня! Чур! – забормотал перепуганный охотник: - Где это слыхано, что бы волки нападали на хозяина? Зачем им это? Ведь в лесу зверя разного – лови, не хочу! Дела-а-а!

Он приподнялся на цыпочках над валуном, жадно следил за разгорающейся драмой. В этот раз волки кинулись на медведя одновременно, с двух сторон, словно по команде. Но медведь, жил в лесу далеко не первый год, это Чудин понял по серебристому отливу пышного меха: матерый, в самой силе. Он вовремя оценил опасность и первым перешел в атаку. Косматый подмял под себя сразу двух: молодого переярка, одновременно дотягиваясь когтями до крупного, старого самца. Волк взвизгнул, кувыркнулся в воздухе, и упал. Чудин видел, как серый упирался передними лапами, волочил за собой непослушный зад.

Стая отпрянула. Медведь проворно накрыл лапой перебитый хребет уползающего врага. Грозно стоял над двумя поверженными, ревел громко и страшно. Из красного зева капала желтая пена. Мерно мотал из стороны в сторону низко опущенной башкой, медленно пошел на ошеломленную стаю.

Волки прыснули в стороны: медведь выиграл это сражение.

Чуть в стороне от битвы коротко взвыла волчица. Чудин перевел взгляд и похолодел. В низ живота струей змеился страх. Чудин заледенел от ужаса, по портам потекла струйка горячей мочи. Но старик этого не почувствовал: такого, с ним еще никогда не бывало. Но и то, что он увидел, могло привидеться только в лешачином мороке, только не в нави...

На зализанном дождями валуне лежала светло серая волчица, и горько выла, жаловалась мутному небу за погибших сородичей. Рядом с ней, угрюмо сидел громадный самец, почти вдвое больше подруги. Но это был не волк. Чудин отчетливо видел редкие, бурые космы шерсти на уродливом теле. Крупный, мускулистый торс зверя напрягся, большая голова застыла, не сводя глаз с поля битвы.

Чудин мог поклясться памятью родаков, что, завидев гибель неудачливых волков, зверь ухмыльнулся вытянутой пастью. А потом, неуклюжим скоком прыгнул вниз.

Он рывками выбрасывал длинные, передние лапы, совсем как лягушка подтягивал под себя куцехвостый зад. Рядом, тенью струилась пушистая волчица.

Чудин не отводил глаз от странного зверя, и чувствовал, что ему очень хочется смотреть на него, любоваться его неуклюжей мощью и уродливым телом. От твари веяло смертью, и в тоже время, несоизмеримо родным и близким.

Зверь лениво обпрыгал страшного в своей уверенности медведя. Иногда делал легкие выпады в его сторону, и молниеносно уходил от встречных ударов лап. Чудин понял, тварь просто играет с косматым: она уже давно бы убила его, но почему-то оттягивает неминуемую развязку.

Медведь еще больше озлобился, вертелся. Вернувшиеся волки снова закружили вокруг него. Косматый свирепел. Ему надоела эта глупая возня, и он решительно кинулся на зверя.

Что произошло дальше, обомлевший Чудин не заметил: бурая туша твари мелькнула под медведем, и лес застыл от страшного, предсмертного рева своего хозяина. Он пытался продолжить атаку, но ему мешали вывалившиеся кишки. Разматывая сизые веревки внутренностей, медведь силился дотянуться до странного врага, но не мог. Осмелевшие волки рвали его еще живую тушу. Потом, случилось, вообще, немыслимое: бурая тварь шагнула через расступившуюся перед ним стаю. Послышался хряск разодранной шкуры и ломавшихся костей. Тварь встала во весь рост на задние лапы. С пасти свисала окровавленная голова медведя.

Зверь тряхнул забрызганной черными сгустками крови мордой, и отшвырнул свою добычу в сторону. Волчья стая восторженно взвыла…

…Что было дальше, Чудин не видел. Он кубарем скатился с бугра и помчался к внуку.

****************

На суку сидел крупный ворон, ворошил клювом перья. С любопытством смотрел блестящими бусинами глаз вниз: там, на гладком камне лежали два зверя. Тот, который поменьше, был хорошо знаком старой птице: это был волк. Но второй, вызывал неподдельный интерес. Ворон был стар, наверное, ровесник вековым соснам. Разлохмаченные перья отливали серебреной синевой. Он всю жизнь провел в этих местах, знал всех и все, но этот зверь, был особенный. Не похожий ни на кого.

Косматое чудовище почуяло на себе пристальный взгляд птицы. Зверь поднял голову, его желтые глаза встретились с черными зрачками ворона. Они долго смотрели друг на друга. Ворон почувствовал неясную опасность: незнакомый зверь пропах угрозой, источал ее каждым движением и вздохом. Ворон хрипло каркнул, почистил клюв об трухлявую кору ели, захлопал крыльями, и тяжело полетел над, ставшим вдруг тревожным, бором…

Ворон был мудр. Он понял, страшный зверь лишит Бусый бор былого покоя, и значит, совсем скоро, у воронья будет много пищи.

Волчица завыла. Ей стало больно от смерти попавших под медведя волков. Лютый рассердился: стая была слишком глупа, и не выдерживала испытания. Волки не смогли использовать свое численное преимущество. Будь на их месте хотя бы трое его соплеменников, те быстро бы разделили свои действия, и уже давно бы пили горячую кровь врага.

Но это были волки, и их нужно было еще многому учить. Требовалось срочно вмешаться в ход боя, что бы стая не окончательно потеряла веру в свои способности. Лютый прыгнул с камня. Следом скользнула его подруга. Она была еще очень слаба, но упрямо шла вслед своему господину.

… После всего произошедшего на старом погосте, Лютый унес подругу в самые дальние буреломы Бусого бора. Положил ее на светлый мох. Долго прислушивался к едва уловимому дыханию. Тело волчицы твердело, из него уходили тепло и жизнь. Тщательно вылизал запекшуюся рану на ее груди. Но всюду был только – холод! Холод! Холод! Холод! Леденящая стужа в жарком мареве елани...

Лютый растерянно скулил. Плакать и выть уже не мог, не было сил. Он не знал что делать, как вернуть к жизни волчицу. О-о, если бы рядом была его мать! Она сумела бы увести ненавистную смерть в густые чащи, запутала бы свои следы, и леденящий холод не смог бы вернуться к той, которая медленно погружалась в мрачную темноту царства смерти.

Лютый лег рядом с подругой. Ему показалось, что горло волчицы слегка шевельнулось. Зверя обожгло: «Она хочет пить!» Огляделся. Рядом была только лужица, заполненная тухлой, болотной жижей. Лютый перевел загоревшийся взгляд на подругу, остервенело рванул клыками свою лапу.

«Здесь хорошо! Я останусь с ней!». Лютый безразлично следил за тонкой струйкой крови, стекающей в оскаленную пасть подруги. Пусть из него уходит ставшая ненужной жизнь. Зачем она ему? Но сли смерть хоть на миг облегчит страдания любимой, то он готов излить ей всего себя, до последней капли.

Лютый не знал как отмерять время. Он жил в нем, как живет все что двигается, растет... Все измерялось рассветами и закатами, переменами тепла и холода. Неистребимая воля к жизни мощно несла Лютого в невидимых волнах, цепко хватала уходящими и приходящими мгновениями. Но теперь все изменилось. Лютый истекал кровью. Тело немело, появилась приятная истома. Зверь покачнулся, хотел лечь, но внезапно заметил, как подруга сделала маленький глоток. Ее глаза были закрыты, но шелковистые веки вздрагивали.

Волчица слабо кашлянула, и снова проглотила кровь Лютого. Затем еще и еще. В глазах зверя вовсю полыхало багровое пламя. И тут, он услышал тихий голос: «Холодно! Спать!».

У него не было сил для ликования. Лютого бил озноб. Пошатываясь, он отошел в сторону, ковырнул мох. Залепил сырой глиной рану на лапе. Вяло текущая кровь остановилась. Он лег, тесно прижался к подруге. В глазах снова плеснуло красным, с ослепительно желтыми кругами, и зверь провалился в пугающую черноту.

***************

Через несколько дней волчица поднялась.

«Мертвый! Колдун! Где?» - спросила она.

«Ушел!»- коротко ответил Лютый.

«Хорошо! Люди! Убьют! Сами! Забудут нас!» - сказав это, волчица, лизнула его в губу, и снова легла. Она устала.

Лютого переполняла радость, и еще одно, непонятное чувство. Ему впервые в жизни стало стыдно за себя. Он догадался, что чудом избежавшая смерти подруга, в первую очередь беспокоится о нем, о его безопасности. Теперь он смог понять ту мысль, которая заставила его оставить мертвого Покровителя: рано или поздно, тот выйдет на людей. И они, поневоле, сопоставят смерти детей с его появлением. Что произойдет при этой встречи было не главным: важно то, что Лютый отведет от себя все следы и возможные подозрения.

...Он очень исхудал, осунулся. Время от времени поил подругу своей драгоценной влагой. У него не было ни сил, ни времени, заниматься охотой. Но теперь, когда волчица преодолела смерть, у него снова появился интерес к жизни.

Лютый мог бы позвать стаю, но это был бы сильнейший удар по его репутации и гордости. Они не должны видеть своего вожака слабым и больным. В лесу он нашел дохлого зайца. С отвращением сгрыз полусгнившую тушку, лакал ржавую болотную воду. Потому что так было надо. Силы медленно возвращались в измученное тело зверя. И он снова, вышел на тропу охоты.

Когда в воздухе запахло приближающимся холодом, Лютый с волчицей вышел из Бусого бора и бросил призывный клич своей стае.

…Но сегодня, он был очень недоволен. Поэтому, так быстро расправился с самоуверенным медведем. Лютого глодала досада за глупо погибших волков. Но это была необходимая жертва: стая должна научиться убивать всех, на кого бы он ей не указал.

Скоро! Совсем скоро он поведет их на окраину Бусого бора, к светлым березкам у села. Там, начнется настоящая охота.

************

…Вышата увлеченно разглядывал стоявших против течения полупудовых язей, прикидывал, как ловчей ударить их тонким копьем. Замахнулся. Но тут громко захрустел валежник: к внуку бежал дед. Вышата сделал неловкое движение, испуганные рыбины скользнули в глубину.

- Эх, деда! – укорил Чудина внук, и осекся.

Дед дышал как загнанная лошадь. Мокрая рубаха прилипла к вздымающейся мосластой груди. Он зявил побелевшим ртом, алчно сосал в себя воздух. В слюдяных глазах бился ужас.

- Ты чего, деда? – оторопел внук.

Но дед не ответил. Схватил Вышату за руку потной ладонью, и мотнул головой в сторону их балагана.

- Бежим! – выдохнул старик, тяжко припадая на больную ногу поковылял по берегу озера.

Добравшись до стоянки, дед заметался по песчаной косе. Хватал пожитки, инструменты и оружие, бросал в лодку. Смахнул с вешала пластины сухой рыбы, кинул в долбленку котелок. Вышата, раззявив рот, с изумлением глядел на суматошного деда. Потянул к ладье невыделанную шкуру лесного козла.

- Брось! – свистящим голосом просипел дед: - Все брось! Быстрее… В лодку…

Вышата толкнул долбленку шестом в сторону протоки.

- Не туда! – взвизгнул дед: - В озеро толкай… В самую середку-у…

- Потонем, деда! Волной захлестнет!

- Греби-и...не то пропадем. Лучше утонуть, чем...

Шест уже не доставал до дна. Вышата взял длинное весло. Стоял на широко раздвинутых ногах и греб, редкими, крупными махами. Берег удалялся. Поднявшиеся волны опасно раскачивали утлую лодку, но дед не унимался, требовал плыть дальше.

Вышата с недоумением поглядывал на деда, хмурился. Но тот, не замечал его взглядов. Чудин намертво вцепился побелевшими пальцами в борт, безотрывно следил безумными глазами за косой, на которой стоял их покинутый шалаш.

Они еще долго плыли по озеру. Заночевали в лодке. С рассветом, пожевав вяленой рыбы, Чудин повернул суденышко к устью речушки, ведущей к деревне.