По касательной

               

                Мария

   Было странно видеть его на асфальте в такой нелепой позе. По вывернутой руке ладонью вверх и застывшему взгляду немигающих глаз было понятно, что для него время уже остановилось. Еще по разлившемуся темно-красному пятну было понятно, что он упал сверху. Недалеко на лавке сидела женщина с набухшими красными глазами, из которых не останавливаясь текли слезы. Рядом две другие женщины, успокаивая, что-то ей говорили. Вокруг собрались люди: кто вышел из дома, кто задержался, проходя мимо. Первой приехала скорая и констатировала смерть, затем появились полицейские и, все осмотрев, дали разрешение увезти тело. Народ стал расходиться. Начались опросы свидетелей и соседей. Один из прибывших подсел к женщине и стал задавать разные вопросы, затем что-то записал в блокнот и уехал. Слух распространился быстро, и скоро все уже знали, что мужчина сам выбросился из окна шестого этажа, не в состоянии больше терпеть страшные боли. Дальше мнения разделились: кто говорил, у него была разрывающая голову мигрень, кто был уверен в невыносимых мучениях, доставляющих нестерпимые страдания, из-за рака, но все сошлись во мнении, что наша медицина-дрянь и лечить не умеют. "Да они в институтах в анатомичку, как на экскурсию ходят, а раньше туда, как домой ходили" - звучал все объясняющий довод. Были и такие, кто считал виноватыми глобалистов от медицины, мол упразднили первичную помощь на местах, объединили всех в крупных центрах и оставили население без врачебной помощи. В поликлиниках в основном бумажки пишут, а на пациентов две-три минуты остается! А лекарства, а аборты, да много еще чего!
   Наташа была врачом и жила в том же подъезде. Вечером она узнала о случившимся и зашла к жене погибшего. Наташа часто у них бывала, особенно последнее время, после того как он вернулся из больницы домой, так как врачи уже не могли помочь. У него была последняя стадия рака печени, и хотя печень является немым органом, в его случае боль была нестерпимая. Жена обратилась к знакомым, чтобы помогли достать наркотики, но предлагали всё больше "клубные" и легкие синтетические средства, а нужен был морфин, который выписывали понемногу, как будто больные могут и потерпят или умереть через два дня. Наташа делала ему уколы двойной дозы сибазона, и он иногда засыпал. Больше она ничем помочь не могла, да и сибазон  из-за особой отчетности достать не всегда получалось. Наташа помогала всем, кто к ней обращался, поэтому в подъезде ее любили и, рассуждая о медицине, всегда приводили в пример, говоря: "Вот, есть же хорошие врачи!". Она старалась защищать коллег, но соглашалась, что здравоохранение - область проблемная. За время болезни мужа Наташа стала для Марии, если не роднее, но ближе других родственников. Получилось так, что несчастье еще сильнее сблизило их, сделав подругами. Им обеим было по сорок с небольшим, обе привлекательные и работали в самых важных областях. Мария была учительницей.
- Маш, если получится, то думай, что Миша мучиться перестал. Раньше мучился, жутко мучился, а сейчас перестал. Для него это был выход. Он не от тебя ушел, а от физических страданий. Цепляться за такую жизнь любой ценой неправильно, цена слишком высока. Отпусти его, Маш.
Мария обняла подругу, и так они стояли, думая каждая о своем.
   Мария похоронила мужа и вернулась в школу. Она вела историю и в нагрузку географию в нескольких классов, так как учитель географии был один на всю школу. Работа эта оплачивалась, и Мария все чаще подумывала отказаться от истории, в пользу географии в полном объеме. Со временем она стала испытывать внутренний дискомфорт, преподавая историю школьникам. Все ее знания и понимание предмета все чаще входили в противоречие с требованиями трактовки того, что имело вполне конкретный исторический смысл. Она понимала, что история всегда будет неотделима от текущего политического момента,  а идеология не просто понятие, а мощный всеохватывающий механизм управления, подтверждением чему были семь послереволюционных десятилетий. Однако, сейчас в этом механизме образовался вакуум, для заполнения которого одной религии не хватает, тогда и появляются новые взгляды, формирующие историю.
   Мария вернулась в школу с окончательно созревшим решением сосредоточиться только на географии и, может быть, если позволит расписание и согласится директор, взять еще какой-нибудь гуманитарный предмет. С географией все сложилось, но с чем-нибудь другим не получилось, договорились только, что она может иногда подменять учителя литературы. Мария с программой была знакома и согласилась.
   Как-то, как раз на уроке литературы в девятом классе, разговор шел о Иване  Алексеевиче Бунине. Мария спросила, какие произведения писателя знают ребята.
- А почему я, вообще, должен его знать? - спросил вальяжно один парень. - Ведь он меня не знает.
Его слова вызвали дружный хохот.
- Татьяна Черниговская, академик и доктор многих наук, советовала не тратить время на разговоры с дураками, они только засоряют мозг. Вот я и думаю, стоит ли отвечать на такой вопрос? - обратилась к классу Мария. Хохот повторился. Парень вскочил и, бросив, что никто не давал ей права называть его дураком, вышел из класса. На следующий день в кабинете директора встретились родители парня и Мария. Директор уже выслушал претензии родителей, когда вошла учительница.
- Вот, Мария Аркадьевна, родители Приходова жалуются, что вы при всем классе назвали его дураком, чем вызвали смех, тем самым уронив достоинство их сына, - я правильно сформулировал претензию? - спросил он, обращаясь к родителям. Отец кивнул, прикрыв глаза. - У вас есть, что сказать? - он посмотрел  на Марию.
- А сын рассказал вам, почему я привела в пример слова академика Черниговской? - и она воспроизвела вчерашний случай.
- По вашему, я ошиблась в сути происшедшего? Детям свойственно расти, и в шестнадцать уже пора отвечать за свои слова. Если человек сказал глупость, то должен понимать, что это глупость, а коле не понимает, то ему следует объяснить, что я и сделала. Ведь после его слов все засмеялись, думаете они засмеялись, уловив его тонкий юмор? Нет, они смеялись над явной глупостью сказанного, возможно, не отдавая в этом отчет.
   Она замолчала в ожидании реакции родителей. И она последовала. Слово держал отец, по всему обладатель семейной истины в последней инстанции.
- По-вашему, если ребенок, что-то не знает, то он дурак? Да, я вам могу задать тысячи вопросов, на которые вы не ответите, так как я после этого должен к вам обращаться?
- Вы путаете причину со следствием, - ответила Мария, - я имею в виду мой вопрос и ответ вашего сына. Мы обсуждаем только ответ, надеюсь к вопросу у вас претензий нет?
- Ну почему же, я, например, тоже не знаю Бунина и не считаю, что это делает меня глупее.
- А он вас?
- Что он меня?
- Бунин вас знает?
Приходов старший понял, что попал в ловушку и соображал, как ответить, чтобы не показаться идиотом. Наконец он нашел выход, как ему показалось, весьма оригинальный и заявил, они все-таки знакомы.
- Так это чудесно! - обрадовалась Мария. - Познакомьте его с вашим сыном, и все будет в порядке.
Предвидя рост напряженности при продолжении разговора, директор предложил завершить беседу и считать, что ученик неудачно пошутил, а учитель пошутил в ответ. Мария обещала пояснить это при следующей встрече с классом и на прощание посоветовала всей семье попробовать слушать аудиокниги.
- Маша, вы уж постарайтесь как-то поаккуратней, я больше такого цирка не выдержу, - сказал директор улыбаясь, когда Приходовы ушли.

                Погодины

   Михаил Федорович Погодин стал директором случайно еще в восьмидесятых. В школу, где он преподавал математику, приехала делегация немецких учителей. Директор накануне попал в больницу, а завуч была в отпуске, и получилось, из руководства никого не оказалось, зато провести экскурсию по школе и поговорить о насущном согласился Погодин. Переводчицу, почему-то, прислали с английским, на котором многие из гостей не говорили, и тогда позвали Михаила Федоровича, который прилично изъяснялся на немецком. Мало того, что он показал школу с лучшей стороны, так потом собрал других учителей и устроил обмен мнениями между представителями советской и немецкой системами образования. Это было в духе времени. В министерстве образования одобрили положительный опыт Погодина и назначили его директором той самой школы. Прежний директор по состоянию здоровья не мог выполнять свои обязанности и его с почетом проводили на пенсию.
   Учителем Михаил Погодин стал не сразу. В девятом классе он влюбился в девушку из класса на год младше. Она только что вернулась из Египта, где прожила год с родителями. Женя пропустила учебу в седьмом классе, потому что в Каире при посольстве была только четырехлетка, и Миша с радостью стал помогать ей с учебой. Жене он тоже понравился, и до окончания школы они уже не расставались. Он поступил в Бауманский, она в ИНЯЗ. Еще студентами они поженились, но детей еще не было. В училище ему предложили поехать по обмену в Технический университет Мюнхена, и они с Женей решили, что ехать надо. Когда все уже было готово, в кафе, вступившись за жену, он набил морду какому-то мажору. Тот оказался сыном цековской номенклатуры, и Михаила отстоял только ректор училища. Однако, после этого разговоры о поездке в Германию уже не поднимались, более того, появились сложности и с аспирантурой. Михаил дождался окончание Женей института, и они оба пошли работать в свою школу: он учителем математики, она английского. Там и состоялся карьерный рост Михаила Федоровича Погодина.
       В этот вечер Михаил и Евгения Погодины вышли вместе из школы и направились к машине, припаркованной на небольшой стоянке у магазина напротив. Женя подошла со стороны пассажирского места, а Михаил замешкался, ища ключи в портфеле. Неожиданно к ним сзади подошли двое и, ткнули чем-то в спины. Погодин услышал тихий шепот:
- Ключи. Дернешься - завалим обоих.
Михаил прекратил рыться в портфеле и, не повышая тона, сказал:
- Это не моя машина. Я ее тоже приглядел, но раньше вас, впрочем, вам сейчас все объяснят, - он нажал кнопку на панели телефона. Двое, не ожидая такого развития событий, стояли в нерешительности.
- Дух, это Погода, - начал он, - здесь недоразумение вышло, ребята на нашей территории решили заработать. Ты объясни что к чему. 
Он передал телефон рядом стоящему парню. Тот послушно поднес его к уху.
- С тобой говорит начальник уголовного розыска майор Духнов. А кто ты, вошь залетная? Я сейчас объявляю план перехват, а к вашему месту нахождения посылаю все патрульные машины района. Догадайся, что будет дальше? Рядом с тобой мой человек, и если он хоть ноги промочит, то я вырву их у тебя. Выбирай, либо вы пропали, либо облава. У вас минута.
Парень еще постоял немного, отдал телефон и, сделав знак напарнику, зашагал вглубь дворов. Айфон оставался включенным, и Погодин обратился к майору:
- Леша, спасибо! Я смотрю, мастерство не ржавеет. Хотели машину нашу забрать.
- Ты, смотрю, тоже не прост! Я как услышал "Дух", "Погода", сразу все понял. Быстро ушли?
- Практически сразу. Ладно, с меня три партии в теннис.

                Майор и Лена

   В свои неполные пятьдесят майор Алексей Духнов имел большой послужной список различных заслуг. Был награжден за участие в чеченских событиях, которое сам заслугой не считал. После ранения остался  в Москве, где поступил на службу в уголовный розыск районного отдела полиции. Через пару лет стал начальником местного уголовного розыска. С Погодиным он познакомился, когда был еще опером. Так случилось, что школу обокрали, при этом ранили охранника и уборщицу. На шум из своего кабинета на втором этаже спустился Михаил Федорович, задержавшийся в школе, а через десять минут приехал наряд полиции. Так произошла их первая встреча, ставшая началом  приятельских отношений. Налетчиком оказался бывший выпускник школы, имевший к ней свои счеты, в чем признался на первом же допросе. Вынес он три компьютера из класса информатики и разбил молотком компьютер учительницы, которая, как выяснилось, отказала ему во взаимности. Сама Елена Петровна, молодая и очень привлекательная женщина, ни о чем не догадывалась, а случай, когда парень зажал ее в раздевалке, пытаясь поцеловать, сочла грубой выходкой, не справившегося с избытком гормонов, растущего организма. Никому ничего не рассказав, она продолжала преподавать информатику, но старалась одеваться не ярко и не смотреть на парня, чтобы не провоцировать его на подобные поступки. Волей случая Духнов познакомился с Еленой Кардовской как с представительницей потерпевшей стороны. Алексей стал часто бывать в школе под разными предлогами, которые сам придумывал. Главное было увидеть Елену. Скоро он понял, что влюбился. Она догадывалась, что поводы для встречи с ней выглядят не убедительно и, понимая, отношение к себе капитана, а женщина всегда это чувствует, никак не препятствовала их встречам.
   Елена была не замужем, но жила с молодым человеком по имени Николай. Они сошлись сразу после института. Он несколько раз предлагал ей выйти за него, но она не соглашалась, объясняя это непониманием необходимости штампа в паспорте, будто он может что-то принципиально изменить. Через год жизни в квартире Кардовской, купленной ей отцом после окончания института, она предложила Николаю пожить отдельно. Этого время Лене хватило, чтобы понять, что самым большим достоинством ее молодого человека есть внешняя красота, которой он прекрасно воспользовался, устроившись манекенщиком в дом моделей. Скоро ей стало ясно, что если остаться вместе, то она обречена на вечное выслушивание о его победах на подиуме и сплетнях из мира моды. Она  представила капризного самовлюбленного красавца, ожидающего, а вскоре и требующего к себе повышенного внимания. Сравнив воображаемого героя с тем, кого она видела перед собой сейчас, Лена не заметила большой разницы, а потому решила прекратить их совместную биографию. Именно в этот период и появился Духнов. Вероятно, после Николая любое проявление мужественности воспринималось Кардовской признаком настоящего мужчины.
   Алексей был разведен. Инициатором была жена, которая устала от вечных командировок и переживаний за его жизнь. Он не возражал, понимая, что с людьми его профессии жить тяжело, а порой невыносимо. Дочь Маша осталась с матерью, которая не препятствовала ее встречам с отцом и соглашалась, чтобы она иногда у него гостила. Можно сказать, они расстались друзьями.
   Духнов все сильнее чувствовал необходимость видеть Лену. По ее предложению они перешли на ты, что только усилило его стремление добиться взаимности. Кардовская была на пятнадцать лет младше Духнова, и это ей нравилось. Лене был симпатичен этот спокойный рассудительный человек с добрыми глазами. После поимки налетчика они продолжали встречаться вне школы. Как-то в кафе Алексей спросил Лену, не смущает ли ее, что он полицейский. Она удивленно на него посмотрела и ответила:
- Если ты считаешь, что твоя профессия делает людей черствыми или даже грубыми, то это не так. Возможно, душа покрывается коростой, когда постоянно за кем-нибудь разгребаешь, но грубым становится тот, в ком грубость заложена природой или воспитанием. Она не от профессии.
- Конечно, всем в душу не заглянешь, можно оставаться интеллигентом, живя и в деревне, но род деятельности на человека все-таки влияет. Например, в женской казарме не меньше пошлости, чем в мужской, а процент геев среди танцовщиков многим выше, чем у других, - привел примеры Алексей.
- Я и возражать не стану, - ответила Лена, - что заложено природой, все равно когда-нибудь проявится, нужно только, чтобы обстоятельства сложились. Воспитанием можно что-то привить, исправить, но суть изменить не получится.
- Ну да, если жил ты как свинья - останешься свиньею. Это Высоцкий, - напомнил Духнов.
- Я догадалась. Если туп как дерево - родишься баобабом...
- Но есть еще религия. Каким бы спорным не был этот вопрос, ее роль очевидна.
Кардовская внимательно посмотрела на Алексея и спросила:
- Ты верующий?
Он отрицательно покачал головой и добавил:
- На войне некоторые начинали верить. Извини, что привожу такой пример, я туда возвращаться не люблю. Они в критический момент начинали бога молить о спасении, и оставались живы, после чего иконку с собой стали носить, молиться, а некоторые на мине на следующий день подрывались или очередью срезало, а в кармане иконка и мозоль на языке от молитв. Так что случай, везение, ну и своя голова на плечах - вот от чего, в основном, зависит наша жизнь. Кому-то вера помогает, и пускай верят. Главное, чтобы помогала.
Они замолчали. Каждый думал о своем. В кафе сидели уже почти за всеми столиками, но они никого не замечали, были слишком заняты разговором и друг другом.
- Знаешь, - прервала молчание Лена, - я иногда думаю о детях, лежащих в центре Димы Рогачева и других подобных местах, и на ум приходит одна и та же мысль: если он, - она подняла глаза к верху, - не может помочь, то он зачем? А если может и не помогает, то он кто? Это еще хуже. Можно здесь, конечно, риторики напустить и умно об этом поговорить, но мой вопрос совершенно конкретный, он лежит на поверхности. Мне никто вразумительно ответить на него не может. У нас пол страны, а то и больше, постоянно молятся, молятся, а живем все хреновей и хреновей.

                Глеб

   В кафе гурьбой с шумом вошла компания молодых людей. Они сдвинули два стола и оказались по соседству с Алексей с Леной. Они громко о чем-то говорили, взрывно хохотали, и активно матерились. Почувствовав настроение Духнова Лена забеспокоилась. Среди компании выделялся рослый парень, соответствующий всем признакам современного человека.
- Молодой человек, - обратился к нему Алексей, - можно вас на минуту.
Компания замолчала, и все повернулись к говорящему.
- Говори так, дядя. Какие-то проблемы? - спросил парень.
- Я бы попросил вас не ругаться и вести себя потише, это проблема? - ответил Духнов. Парень посмотрел по сторонам и громко обратился к присутствующим:
- Мы кому-то мешаем?
Алексей, не дожидаясь реакции посетителей, ответил:
- Здесь не собрание, чтобы голосовать. Здесь люди отдыхают. Проще исполнить мою просьбу.
- А то что? - с насмешкой спросил парень.
- А то тебе будет стыдно перед друзьями.
Раздался дружный хохот. Лена взяла за руку Духнова, хотя понимала, что его уже не остановить. Он спокойно подошел к парню и попросил его подняться. Тот встал, а вместе с ним встали еще четверо ребят.
- Я могу, конечно, еще раз повторить просьбу, но чувствую это будет бесполезно.
- Иди ка ты к своей бабе, пока чего не вышло...-  только успел сказать парень, как руки Духнова крест накрест уже держали лацканы его куртки, и после подсечки и резкого вращательного движения парня закрутило. Алексей продолжал, перехватывая руки, придавать телу новое ускорение. Сделав два круга, он отпустил куртку и парень рухнул к ногам приятелей. Все застыли от увиденного. Духнов сделал шаг в их сторону, и компания попятилась. Он присел перед парнем и негромко произнес:
- Запомни - наглость и хамство в итоге всегда наказуемо, а добро бывает с кулаками.
Парень медленно поднялся, и вся компания тихо покинула кафе. Духнов вернулся за столик и извинился за устроенное представление.
- Теперь, надеюсь, он поймет, что на каждую силу найдется другая сила и глупостей делать не будет. Хотя, черт его знает, может, я не прав, здесь не прошло - в другом месте получится.
Лена дотронулась до руки Алексея и сказала:
- Да все ты правильно сделал. Я хоть и не долго в школе, но насмотрелась. Похоже ты мажора наказал, а эти ребята мстительные.
   Они уже собирались уходить, как в кафе вошел тот парень с двумя приятелями в сопровождении двух полицейских. Со словами "это он" парень указал на Духнова. Полицейские подошли к Алексею и застыли, не зная, что делать.
- Товарищ майор, поступила информация, что в кафе драка. Приказ привезти зачинщиков в отдел, - доложил один из них.
- Драки не было, возьмите показания у посетителей, а зачинщика везите и не отпускать до моего приезда, - он красноречиво посмотрел на парня. - Основание - нарушение общественного порядка. Если какие адвокаты или звонки, не отпускать, пусть сидит. Телефон заберите.
   Алексей вернулся к Лене и с сожалением сообщил, что должен ехать разбираться с мажором. Расплатившись, он пообещал вечером позвонить и простился. Парня посадили в УАЗик и, записав показания посетителей, среди которых по собственному желанию оказалась и Кардовская, повезли в отдел.               
   У кабинета майора сидел человек, одетый во все дорогое.
- Вы Духнов? - обратился он к Алексею.
- Я. А вы адвокат?
- Приятно иметь дело с умным человеком.
- Именно поэтому я предлагаю вам не вмешиваться в наш разговор, требуя немедленного освобождения. Для административного ареста материалов не хватает, поэтому обойдемся без суда, но три часа, на которые я могу его задержать, он проведет здесь, несмотря на любые ваши старания.
- Сначала посмотрим, что у вас вообще есть, а потом будем делать выводы. Кстати, где задержанный?
- В пути, ждите, - ответил майор и закрыл дверь.
Вскоре привели задержанного, которого сопровождал адвокат. В паспорте значилось: Барсуков Глеб Валерьевич, 2000 года рождения, г. Москва.
- Вас друзья не Миллениумом зовут? - задал вопрос Духнов, изучая паспорт.
- Отец, - уверенно ответил Глеб.
- Мне передали ваше заявление. Говорить ничего не надо, - обратился майор к адвокату, - не знали, что в кафе был я, поэтому оно попало ко мне как к начальнику уголовного розыска. Если будете настаивать, я его передам любому дознавателю, но сначала послушайте. В заявлении написана неправда, которая квалифицируется как клевета или ложный донос. Вот здесь, - он потряс стопкой бумаг, - показания свидетелей, а это, - он положил сверху, - запись из кафе.
- Покажите запись, - потребовал адвокат.
Духнов вставил диск в ноутбук. Запись заканчивалась до того, как Алексей подошел к компании.
- А дальше, почему нет записи, как он меня бил? - возмутился Глеб.
- Вот здесь и начинается оговор и введение органы в заблуждение. На записи я тебя бью? Нет. В свидетельских показаниях что-нибудь об этом говорится? Нет. И последнее - если бы я тебя бил, то должны остаться следы. Где они? Где медицинское освидетельствование? - все это спокойно перечислял майор, глядя на адвоката, который понял, что предъявить они ничего не могут и думал лишь о том, как избежать обвинения Барсукова младшего в клевете.
- И что вы намерены предпринять? - поинтересовался адвокат, понимая, что главное - договориться с майором, чтобы он не подавал исковое заявление.
- Давайте я задам вопросы Глебу Валерьевичу и, от того как он ответит, будут зависеть мои дальнейшие действия. Согласны? - он обратился к обоим присутствующим.
Парень посмотрел на адвоката, и тот, прикрыв глаза, едва кивнул головой.
- Спрашивайте, - ответил Барсуков.
- Вы в кафе шумели?
- Ну.
- Давай по-русски.
- Ну, шумели.
- Смеялись во весь голос? Поясню: когда так смеются восемь человек и часто, любой начинает желать, чтобы вы заткнулись. Итак?
- Смеялись.
- Матерились на все кафе?
- Да сейчас все матерятся!
- Я кроме вас не слышал мата ни за одним столиком. Итак?
- Да, - вяло ответил Глеб.
- Я вас просил вести себя тише и не материться?
- Ну и что, мы свободные люди и живем, как хотим.
- А в твою свободную голову не приходила мысль о том, что твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека?
- Да что вы меня троллите ?! - не выдержал Глеб и посмотрел на адвоката. - Мне долго еще здесь торчать?
В ответ Духнов вызвал конвой. Парень зло посмотрел на майора с адвокатом, словно они были заодно, и ушел в сопровождении полицейского.
- Вы что творите, майор? - возмутился адвокат. - Решили отыграться за социальное неравенство?
- Вы про деньги? Зря, у меня вилла в Биаррице, устричная ферма и виноградники в Провансе. Полиция - это для души, - серьезно ответил Алексей. - Так, о каком  неравенстве вы говорите?
Адвокат слегка растерялся, потом усмехнулся и спросил:
- Оценил вашу шутку, но, что вы, все-таки, собираетесь предпринять?
Духнов посмотрел на часы, - Ему еще полтора часа сидеть. Пойду набью ему морду.
- Смотрю, вы большой шутник...- начал адвокат, но Алексей его перебил:
- Да бросьте, какие шутки? Заслужил. Вы нас в коридоре подождите. Может, в травмпункт вести придется.
   В камере никого кроме Барсукова не было. Майор приказал закрыть дверь и никого не впускать. Глеб лежал на дощатом прилавке, выполняющим роль кровати и стульев одновременно. При появлении Духнова он сел. Алексей опустился рядом.
- Ты сам не пробовал решать свои вопросы? Без папы, без адвоката? - спросил он. Глеб задумался и задал ожидаемый майором вопрос: "Сколько?"
- А у тебя сколько с собой?
- На карточке. Думаю хватит.
- Ты что, подставить меня хочешь? Это же легко отследят.
- А как? У вас же нет банкомата, - растерялся Глеб.
- А кроме денег у тебя в голове ничего не возникает?
- Скажите, что надо?
- Взрослеть тебе надо и думать о последствиях. Я не про кафе, а вообще. Отцу-то за тебя впрягаться, поди не в радость. Ты жизнь видел с одной стороны, а есть еще нищета, горе, насилие, убийства.
Духнов подошел к двери и постучал. Когда она открылась, он повернулся к Глебу:
- Свободен. Постарайся запомнить, что я тебе сказал. Всегда думай о последствиях.
Парень сидел на прилавке, опершись на него двумя руками и смотрел в пол. После слов Алексея он поднял голову и, взглянув на него, кивнул.

                ТриБор и Наташа

   В коридоре как маятник ходил с заложенными назад руками адвокат Борисов Борис Борисович. Увидев Глеба, он усмехнулся, кивнул Алексею и увез сына шефа. ТриБор, как звали его за глаза, работал на старшего Барсукова пять лет. Громких дел не выигрывал, да их и не было, а по разным другим вопросам проявил умение и хватку. Увидев Духнова, он сразу понял, что с ним можно договориться. Один раз он засомневался, но опасения не подтвердились. Ему даже был симпатичен этот странный майор. Он не первый раз вытаскивал Глеба из полиции, верно на этот раз серьезных усилий не потребовалось. В машине он задал тот же вопрос, что и Духнов - "О чем он думал, когда их попросили вести себя тише?" Глеб молчал. ТриБор не стал больше продолжать разговор, было хорошо уж то, что в ответ не прозвучало обычное: "Не парьте" либо "Не выносите мне мозг!"
   Борисов жил один. Жена ушла к другому, честно признавшись, что полюбила. Он встретил ее еще в институте, где отбил у какого-то старшекурсника, за что не раз его били, но Борис не отступил, и Ирина осталась с ним. Он ее любил, а она к нему очень хорошо относилась. Когда жена ушла, сын был уже взрослый и пережил это без душевных потрясений. Борис был готов отдать им квартиру, но Федор решил снять жилье, облегчив родителям вопрос - с кем ему оставаться. Ирина тоже сказала, что если уходишь, то нельзя еще что-то забирать, и Борисов остался один в трехкомнатной квартире, по которой сначала слонялся из комнаты в комнату, не зная, чем заняться. Они расстались друзьями и оставались ими до сих пор, изредка перезваниваясь. Уходить всегда легче, чем оставаться, но со временем Борис привык к одиночеству, и душевную боль вытеснила повседневность.
  Как-то сын спросил Бориса, почему он не боролся за маму, не пытался ее вернуть?
- Видишь ли, Федя, - ответил он, - часто бывает, что среди двоих кто-то любит сильнее. Этим "кто-то" был я. Зачем же мне мешать? Ведь мама ушла не к мужику, а к мужчине, которого полюбила. Зачем делать несчастными троих, если можно двоих из них сделать счастливыми? Настоящего мужчину из человека делает его отношение к женщине. Это не моя мысль, но я с ней полностью согласен.
   С тех пор прошло четыре года. Борис до сих пор с нежностью вспоминал бывшую жену и был рад изредка услышать по телефону ее голос, но уже не вспоминал с горечью былое, как случалось в первые пару лет. Он просто ее отпустил, отпустил совсем. Осталась только тихая радость оттого, что у нее все хорошо. Сам Борисов стал внимательнее относиться к жизни. В сорок пять он остро чувствовал, что остаток отпущенного срока он хочет прожить честно и наполнено. Он стал тщательно одеваться, причем мода не имела значения, главное, чтобы его внешность отвечала его эстетике, стал выбирать блюда, доставляющие удовольствие, пить только то, что хотелось. Смотрел только интересные ему фильмы и слушал музыку, отвечающую его душевному настрою. В общем, он старался получать от жизни только положительные эмоции. Это не исключало волнения и тревогу за дело, которым он занимался, случались и разочарования.
   В один из дождливых осенних дней Борис ехал к нотариусу по служебным делам. На остановке автобуса голосовала женщина с зонтом и сумкой наперевес. Борисов, сам не зная почему, остановился и подозвал ее рукой. Лица женщины не было видно из-за зонта, но его внимание привлекла большая сумка, и было понятно по тому, как нетерпеливо она махала рукой, что ей срочно куда-то надо, а автобуса все нет. Женщина перешагнула лужу и села рядом, перед этим стряся с зонта воду.
- Вижу вы спешите, куда ехать? - просто спросил Борисов.
- Мне, вообще-то надо в больницу, это на Вавилова. Вам по пути? - ответила она и, перестав возиться со своей поклажей, посмотрела на него. Что-то зацепило Бориса в тревоженном взгляде пассажирки, по лицу которой маленькими струйками стекали остатки дождя. Ему так захотелось убрать мокрый локон, закрывающий глаз, что он даже произвел машинальное движение, но вовремя остановился и предложил платок.
- Спасибо вам, а может мы поедем, у меня там больные? - попросила она.
- Конечно, извините, - пришел в себя Борисов и с рыком рванул с места. Он чувствовал какую-то удаль и желание поступать безрассудно. Однако, выработанное с годами чувство самоконтроля привело его в обычное состояние, которое ему не понравилось. "Почему я должен себя ограничивать в безобидных поступках?" - рассуждал Борисов, начиная злиться на свою излишнюю сдержанность и неожиданно для себя спросил:
- Я Борис, а как обращаться к вам?
Женщина взглянула на него и ответила:
- Вы хотите со мной познакомиться или спросили из вежливости?
- Познакомиться. Я думаю о вас уже пять минут.
- А почему вы думаете обо мне с таким неприветливым выражением?
- Это я злюсь на себя.
- За что же?
Борисов задумался.
- Да наверно, за то, что так неуклюже хотел познакомиться.
- Действительно, неуклюже получилось. Наташа, - ответила она и убрала вновь спавшую на глаза прядь.
- Наташа, вы врач?
- Хирург.
- А там скальпели, зажимы, катушки кетгута? - кивнул на сумку Борис.
- И много чего еще. Вы правы, это походная сумка хирурга, как я ее называю. Возвращаю ее в больницу. К сожалению, мой пациент умер, и она мне пока не нужна.
- Вы ему операцию дома делали? удивился Борис.
- Нет, конечно, у него был рак уже не операбельный. Я помогала, как могла, но боли были жуткие, и не в состоянии больше терпеть, он выбросился из окна. Страшный конец.
- Знаете, я адвокат и однажды защищал врача, дававшего такому же больному морфин сверх разрешенной нормы, чтобы избежать мучений. Наш гуманный суд осудил его на два года, и только благодаря врачам и уважаемым людям от медицины удалось отменить приговор в суде высшей инстанции. Но хватит о грустном. Как это все не печально, но жизнь продолжается, - глубоко вздохнув, произнес Борис. - И если вы согласитесь, я буду ждать вас в назначенное время в том же месте, где вас высажу.
Наташа вновь стала возиться с сумкой, зонтом и перчатками, а когда навела порядок, ничем не отличавшийся от того, как было, указала рукой:
- Вот у этой калитки, пожалуйста, - и выйдя из машины, обернулась и добавила, - в шесть вечера.