Чем сердце успокоится...

  В детстве моем бабуля гадала на картах.
 Немудреное вовсе гадание было.
 Подражательное, с минимумом манипуляций, и с окончанием этим: "Чем сердце успокоится".
 "На исходе лета",  фильм, посмотренный после книги об Оболенском, заставил досматривать его сквозь слезы.
 Старик-отец, это Оболенский.
 В памяти кино это не задержалось, хотя вполне возможно, что фильм и смотрелся.
 А сейчас - до слез.
 О Ирине, носящей и поныне фамилию мужа, как-то мало мыслится.
  Да и понятно почему - больно велик тот, кто был рядом с ней на излете его жизни и в юности ее.
 "Мячик поймал на лету. Имя твое - пять букв, как бубенец во рту."
  Может, катализатор.
 Без нее точно не было бы "Книги в письмах", а там такие россыпи!
  Думается, Дюжева Марина, игравшая в фильме молоденькую женщину, похожа на Ирину только взглядом, в котором есть и любовь, и уважение, и понимание глубины старика в пору немощи его телесной, но не оскудевшего умом и чистотой душевной.
 То, что было,  похоже, и не сыграть, только пройти по касательной.
 В реальной жизни Оболенского и Ирины , десятилетия их, "огромный труд души" обоих. На излете.
 "На исходе лета" - кино условное, по мотивам, как еще удалось такое снять, к Оболенскому разно относились и тогда, и сейчас.
 Заключительная глава книги - "Следственное дело".
 За нее и браться не хочется, нужды нет.
 То, что всегда были и будут те, кто видит иначе, принимается с трудом, но - как есть.
 Лежат же у меня документы на прадеда, ничем не заслужившего судьбы, отправившей его в лагерь, а потом в безвестность.
  А вот изумительную зарисовку из книги "Рекомендую: зажигайте свечи!" перечитывать хочется.
  Эйзенштейн в ней оживает, не мэтр кино, а щедрый учитель, делящийся на ходу находками столь огромными, что всю жизнь потом освещают.
 Леонид о своем замысле сказал, как сцену снять хочет с героем "Торговцы славой", готовящимся читать назавтра написанную ему речь, и ночью репетировавшим ее.
  По сюжету отцу сообщили о гибели сына, и идет нечестная, продажная игра, а в конце речи открывается дверь - сын вернулся.
 И Сергей Михайлович моментально придумывает акцент - зажечь свечи: две, еще три, затем все, и вдруг дверь распахивается, порыв ветра гасит их все. Нельзя не запомнить!
 Начало рассказа об этом эпизоде с "Эйзеном", как называет режиссера Оболенский, про метод Цицерона.
 "Три обращения: широкое ко всем (римляне)Жест! потом конкретнее: (Сограждане) - к ним протянуты руки - жест. И наконец(Друзья)Руки к груди."
 Фильм "Старый новый год" помните?
 Евстигнеев в бассейне: Римлянцы! Совграждане! Товарищи дорогие!
 Силен Эльдар Рязанов? Знание это или собственная находка?
 Оболенского за многое можно благодарить, жаль только, что утрачено гораздо больше, чем сказано.
  И ведь от одной его реплики цепочка тянется дальше и дальше.
 Равно, как фетовское - "звук все тот же поет, но с каждым порывом иначе..."
 Забылась же Чурикова-Офелия, в памяти только притягательно-нежная Вертинская.
 А "бесподобность", как пишет Оболенский, чуриковской Офелии и увидеть-то негде.
 У Тарковского играли Чурикова, Терехова,  Солоницын. Какие новые Гертруда, Офелия и Гамлет. Непривычные, непринятые, непонятые, незнаемые.
 Для Оболенского, с его знанием и пониманием, с его взглядом, Инна - бесподобна.
 А откроешь интернет, найдешь такой "свой взгляд", что неловко станет за читаемое, порочащее и актрису, и человека.
 Тарковский  писал, что Чурикова "относится к своим коллегам безо всякой ревности...", ему-то зачем приукрашивать?
 Он считал ее " по настоящему чистым человеком", и в роли Офелии не видел другой:
 "она придет к Гамлету и скажет, мерцая своими глазищами".
 Спектакль шел недолго, мало кому удалось понять замысел режиссера.
 Оболенский же наоборот, не мог не понять.
 Есть в книге прекрасная зарисовка, с подсказками, заканчивающаяся так - учись слушать - значит учись молчать...