Открытка с мандаринами

1

В холодильнике лежали отварная брокколи в кастрюле, морковный сок, гранат, сельдерей, полбатона цельнозернового хлеба, коробочка со сливочным маслом, печёночный паштет, бутылка молока, кусок говядины на суп, пару банок консервов про запас. Словом, ни намёка на то, что завтра владелица этого холодильника будет сервировать праздничный стол и отмечать Новый год.

Алина принципиально игнорировала шампанское, красную икру, мандарины, ананасы, “оливье” и “шубу” не только в конце декабря, но и вообще, последние лет 5, в любой месяц в году. Да и Новый год она примерно столько же, а может, и дольше, не считает за праздник.

— Зачем спускать столько денег на еду, которую в любой другой день, кроме 31 декабря, многие не едят? Да ещё ради того только, чтобы с бокалом шампанского и мёртвой ёлкой в углу кричать “Ура, мы снова постарели на год!”. Обыкновенная тупость. Я поужинаю, как нормальный человек, вечером, займусь делами и лягу спать, как обычно, в десять. Вот и весь новый год.

Так Алина ответила вчера новенькой в их отделе культурного наследия и архивного дела, Сонечке. Соня ещё не знала главное правило в Министерстве культуры: “Если хочешь сохранить праздничное настроение — никогда не говори про Новый год с начальницей архива Алиной Степановной”.

— Ну, почему тупость? Это же новые 365 дней, чтобы найти своё место в этом мире, исполнить желания, встретить любовь. Это же так тепло — собраться с близкими и зажечь бенгальские огни! А как пахнут мандарины! — Соня мечтательно закатила глаза.

— Я прохладно отношусь к мандаринам. И надеяться не на что — большая часть жизни прожита, — ворчала Алина, не отрываясь от монитора.

— Так вы же такая молодая, красивая женщина в расцвете сил и…

Только Алина открыла рот для дальнейших объяснений, главная специалистка отдела, Дарья Николаевна, примчалась вмиг и гаркнула, не оставляя той шанса высказаться:

— Сонечка, солнышко, принеси из приёмной конверт, такой он, жёлтый, с красной печатью. Очень срочно надо!

Дарья увела Соню за дверь и шепнула по пути:

— Бесполезно, Сонька, старой деве талдычить про счастье. Мы с ней только по работе и так, по мелочи. И ты дальше не лезь. А то заразишься от неё и тоже будешь до смерти одна!

— Ну, ладно. Я думала, после тридцати жизнь только начинается, и какая разница, одна ты или нет, — тихо вздохнула Соня. — На конверте-то что написано? Вдруг там много жёлтых.

— Нет конверта. Придумай легенду какую-нибудь и возвращайся.

Алина слышала шорох голосов за спиной и догадывалась, что он звучал о ней. Она уже давно не реагирует на шепталки — всегда делает вид, будто так сосредоточена на работе, что не замечает этой шелухи.

Пф, ей-то что, пусть говорят, что хотят. Это не у неё сын-подросток пришёл домой с прокуренной курткой. Не у неё муж изменяет, и не ей это терпеть уже десять лет. Она вообще лишена любых бытовых и семейных проблем, включая рядом живущих родителей, дальних родственников, внезапно приезжающих погостить, домашних животных и комнатных цветов.

Если уж кто и осуждает её, то из зависти, конечно. Не могут себе позволить вот такую жизнь, непохожую на тысячи других. Боятся не вписаться в общество. Алина не боялась — она гордо заявляла свой манифест одиночества и практичности. С ней всё в порядке, и даже лучше!

А жизнь, она, вообще, довольно бесполезная штука. Только работа и спасает от полной бессмысленности бытия. И, кстати, она никогда не ввалится домой с перегаром и не повиснет на шее финансовым грузом. Приходишь домой — работы нет, можно спокойно почитать книгу, посмотреть фильм, прогуляться. И деньги работа исправно приносит и требует не так уж много, в отличии от семьи. Лучшие в мире отношения для Алины.

*

Рабочий предпраздничный день подходил к концу.

 — С наступающим, Алина Степановна, хорошо вам провести каникулы! — Соня помахала начальнице рукой в белой варежке.

Дарья с выражением почти яростным посмотрела на Сонечку — сказано же было, никаких новых годов рядом с Алиной Степановной!

— Софья, вы куда собрались? Сейчас только три часа, — впервые за день Алина прямо посмотрела на новенькую.

— Так ведь… Сокращённый день… Или нет?

Алина зависла на несколько секунд, но нашлась, что ответить:

— Вообще-то, нет. Это только наше министерство официально отпускают пораньше, потому что от нашего лица в четыре будет концерт в администрации. Но уходим мы не в три, а в три пятнадцать.

А сама она, когда вскоре все вышли из здания, осталась, как всегда, до шести и не ходила ни на какие концерты. Ведь это самая обычная, ничем не примечательная пятница. И 1 января, в понедельник, она бы лучше снова пошла на работу, чем ещё целую неделю отдыхать. Зачем?

2

Алина закрыла холодильник. Уже давно прошло обеденное время, аппетита так и не было. Странно. Она всегда хотела есть по часам: сразу после пробуждения, в шесть тридцать, ближе к двенадцати дня, чуть после семи вечера. И её здоровье говорило ей за это огромное спасибо — Алину не беспокоили никакие болезни, кроме насморка с три дня.

Но вот сейчас, как будто, и заболеть охота. Слечь с температурой, аккурат до 8-го января, менять на лбу уксусные компрессы, ставить жгучие горчичники, переворачиваться с боку на бок и спать почаще, чтобы меньше щёлкать телевизор, где всё в голубой мишуре и пластмассовом снегу. Где всё такое наигранное.

А лучше впасть в кому на следующую неделю, чтобы не выходить из дома, не наблюдать праздничное лицемерие. И не вспоминать ничего из прошлой жизни, в которой Алина чем-то была похожа на Соню и тоже строила глупые ожидания на Новый год.

Как раз в декабре, когда ей было 28, Алина встретила свою большую любовь. Он был намного старше, с наполовину седой головой и сухими морщинками по лицу. Не называл ей свой точный возраст, чтобы не отпугнуть, и всегда восхищался её почти юностью.

Какие же это были чувства! Никто никогда не читал ей свои стихи. Никто никогда так часто не поднимал её на руки и не качал в объятиях перед сном, как маленькую. Он поцеловал каждый сантиметр её тела по тысяче раз и пообещал такую жизнь, о которой она даже не пробовала мечтать. И была уверена, что она сбудется. Уже сбывалась, с тех пор, как они встретились.

Он точно Тот Самый.

Она была сражена его талантами. Он, вообще-то, только наблюдал и слушал по телефону, как под Новый год, их первый совместный, почти сразу после знакомства, Алина одна убиралась, бегала по магазинам, покупала продукты, готовила. Но умел расставить последние штрихи. Если уж сельдь под шубой, так были у неё роскошные золотые украшения в виде художественно уложенного желтка яйца. Если икра — то он советовал, как выбрать лососину, в которой она будет, и сам посолил, как надо, ни больше, ни меньше. Даже шампанское той самой температуры — он знал, когда поставить в холодильник и когда вынуть, по минутам.

И так во всём. Алина смотрела на него, как на божество.

Ничем хорошим, это, естественно, не закончилось. За месяц до первой годовщины, в ноябре, Тот Самый слегка остыл. Алина тогда подумала: “Устал, наверное. Доживём до Нового года, и всё будет хорошо”. Но он не оправдал её ожиданий и вскоре исчез. Звонила, писала, искала по социальным сетям. В ответ — леденящая тишина и “был в сети вчера, месяц назад, полгода назад”. У неё не было контактов его родных и знакомых, она не знала, где его искать.

Можно было бы подумать, а вдруг, умер? Почему сразу бросил? Но нет — был замечен ещё через год в городе — покупал в рыбном ларьке вяленого ерша. Сделал вид, что не заметил бывшую возлюбленную — прошёл мимо, будто между ними никогда не существовало “мы”.

Алина тряхнула головой, и её идеально прямое чёрное каре разлетелось в стороны на несколько секунд, позволяя воспоминаниям выпорхнуть в приоткрытое окно. Она сидела за столом на кухне и теребила идеально отглаженные льняные салфетки, разложенные на белоснежной скатерти, у которой не было ни единой лишней складочки и, на удивление, ни одного пятна.

Алина начала вспоминать, откуда у неё такая страсть к чистоте и сразу же остановила себя. Так, всё, этот день становится невыносимым! Наверное, она, правда, заболевает. Раньше эти пять, а может, больше, лет, ей как-то удавалось держаться, не просматривать вот эти внутренние картинки и не царапать лишний раз двери запертого сердца в попытках выпустить наружу его пленников.

Алина была уверена, за этой дверью — всего лишь приятная, ни к чему не обязывающая пустота. Было больно теперь снять замок и ошибиться.

Она встала и начала одеваться. Сегодня морозно, поэтому она достала из шкафа соболиную шубу до середины икры и пуховый платок на голову, а на ноги надела новенькие длинные сапоги из замши на толстом низком каблуке.

Алина решила пройтись по центру города, смешаться в толпой, поглядеть со стороны на клоунаду новогодней суеты и лишний раз поднять себе настроение осознанием, что она, всё-таки, чертовски умная женщина и выше всяких разных жизненных глупостей. Ну, и купить на ужин, на самый обычный субботний ужин, стейки из лосося.

Перед выходом она взяла с туалетного столика прямоугольный плоский флакон с красной крышечкой-куполом и мазнула за ушами и на платок несколько капель духов, гвоздично-жасминовых, илангово-розовых, пряных.

Любимый зимний аромат Алины — но она никому не рассказывала, что это самая обычная “Красная Москва”. Когда её поначалу спрашивали, чем от неё так невероятно пахнет, она отвечала: “Это что-то из нишевой парфюмерии. Очень сложно выговорить название, я не сильна в английском”. И все думали, что Алина Степановна жадничает делиться любимым парфюмом с коллегами.

На улице — ранние зимние сумерки в четыре дня, которые разбавляют фары машин и миллионы огней, развешанных на деревьях. Алина ехала в такси сорок минут, а это только половина пути. Обычно она добирается до центра за пятнадцать.

Ох, уж эти людишки! Уже 30 декабря, у них был целый месяц на подготовку к своему любимому празднику, а они, как всегда, спохватываются в самый последний момент. Машина проехала мимо ёлочного базара — продавцы только успевали принимать деньги от покупателей.

Алина представила, как все эти ёлки потом будут валяться возле мусорок, а к подъездам от них будут вести дорожки пожелтевших иголочек. Продавцы ёлок вообще задумываются, сколько деревьев они убили? А ущерб возмещать собираются?

Такси подъехало к ёлке на центральной площади. Алина расплатилась по карте и вышла. Надо сказать, это дерево ей немножко понравилось. Во-первых, оно искусственное, во-вторых, украшать в последние пару лет стали со вкусом — без дурацких разноцветных огоньков. Всё так лаконично, простые шторы гирлянд тёплого света и огромные сказочные звёзды.

Таким же светом, расставленные на площади, мерцали солдатики, мышки, балерины. Вся та атрибутика “Щелкунчика”, которого Алина никогда не смотрела. Могла бы — Тот Самый купил заранее два билета на балет в их второе Рождество. Но когда он пропал, смысла в “Щелкунчике” больше не было. В день постановки Алина рвала билеты и рыдала на полу в своей квартире.

Ёлке Алина поставила четвёрку — минус балл просто за то, что ей не повезло стать атрибутикой Нового года. А фигуркам — бескомпромиссную двойку. Такая банальщина. Других сказок, что ли, не нашлось?

Дорогу на светофорах переходили беспрерывные потоки людей. Удивительно, как этот город с узкими улицами может столько в себя вмещать. Пришлось толкаться вместе со всеми и нестись в неуправляемом потоке. Идея слиться с толпой оказалась Алине не по душе. Женщина пошла в сторону соседнего проспекта. Там поменьше магазинов, побольше кафешек, в которых сегодня и завтра суетливым гражданам сидеть некогда, и всего четыре полосы на дороге.

Людской водопад, действительно, схлынул. Теперь из сплошного месива пуховиков, шуб, шапок, криков можно было вычленить отдельных личностей. Вот бабушка семенит с пакетом из сетевого магазина — наверное, накупила колбасы, горошка и солёных огурцов. А вот юная девушка почти бежит куда-то, улыбается, в короткой дублёнке нараспашку, а обе руки заняты блестящими подарочными пакетами. А вот мужчина катит на санках дочку в жёлтенькой овечьей шубке. В руке у неё розовый леденец, и она без умолку что-то рассказывает — её, конечно, никто не слышит.

Алину в детстве тоже когда-то папа возил на санках. Она очень любила, когда он приезжал из своих бесконечных командировок и проводил с ней целые дни напролёт. Однажды они вообще на весь день ушли с санками — Алина, может быть, единственная девочка, что весь город за один день объехала на железных полозьях.

Это воспоминание застало её как раз тогда, когда она собралась переходить дорогу. Алина выпала на пару минут из реальности, не обращала внимания на светофор и пошла через дорогу по инерции, когда начали движение люди слева и справа. Прямо сейчас она снова та девочка, которой мир с санок кажется таким большим-большим, и от этого ощущения так тепло, почему-то.

Она вернулась после сильного толчка в плечо и вскрика. Посреди пешеходного перехода Алина врезалась в женщину в красном пальто, которая несла еловые ветки и бумажный пакет с мандаринами. Всё рассыпалось по дороге.

— Ну, что же вы! Девушка! Смотрите, куда идёте!

Владелица мандаринов и ели накричала на Алину и поспешила идти дальше. Вот-вот зелёный свет заморгает.

Как стыдно! И что теперь делать?

— Куда вы? А как же? Раздавят ведь… Мандарины…

Загорелся жёлтый. Женщина в красном пальто уже на другой стороне улицы и даже не обернулась, а только ускорила шаг.

Алина смотрела на эти злосчастные мандарины и не понимала, почему её будто приковало к асфальту. Можно же взять и уйти. И пусть колёса раздавят оранжевые мячики с зелёными листочками, пусть хвоя разотрётся между резиной и камнем. Будет ещё больше дурацкого праздничного духа. Кто-нибудь поскользнётся на мандариновой кожуре, конечно. Так им и надо.

Уже давно горел красный. Нетерпеливо визжали, возмущались машины. Алина опустилась на корточки и стала дрожащими руками собирать мандарины в сумку. Все не влезли. Тогда она быстро набрала их в охапку, сколько смогла, прихватила пару колючих веток и убежала с дороги.

3

Она зашла в ближайшую кофейню, села на высокий стул у окна и вывалила мандарины и ёловые лапки на длинную столешницу. Кое-что укатилось на пол, уложенный крупной узорной плиткой. Несколько посетителей ненадолго отвлеклись и наблюдали, как Алина приглаживает короткие чёрные волосы, расстёгивает шубные крючки и тяжело вздыхает. Каждый придумал свою легенду про её мандарины, а потом все вернулись к своим жизням и разговорам.

“Ну, и зачем ты это сделала? Балда!” — Алина смотреть не могла на рассыпанные перед собой фрукты и зелень. Она нашла неподвижную точку за окном, какую-то рекламу с девицей в красном платье с белой оторочкой, и уставилась в неё.

Так могло продолжаться бесконечно долго, но она услышала тонкий мужской голос, обращённый к ней:

— Здравствуйте. Что вам принести?

На Алину смотрел юноша в белой рубашке с красной бабочкой. Как же раздражает этот вездесущий красный цвет!

— Да, принесите чашку кофе.

— Какой?

— Какой есть.

— Есть любой. Вы с молоком любите или без?

Алина снова вздохнула.

— С молоком.

— Латте, флэт уайт, раф, на кокосовом, на миндальном. Принести меню?

— Боже, несите уже любой кофе с молоком! С обычным молоком!

Эти рафы и флэт уайты её просто выбесили. Зачем столько имён для кофе? Раньше было эспрессо да капучино — никакого мучительного выбора.

Официант исчез и вскоре вернулся с чашкой на блюдце. На чашке чёрными чернилами была нарисована украшенная шарами ёлка.

— Флэт уайт. Наш бариста посоветовал вам попробовать.

Алина жгла юношу взглядом. Он покраснел, коротко кивнул и больше не появлялся поблизости.

«Бариста советует попробовать. Кто он такой?» Ах, она так бы и опрокинула эту чашку на стол и ушла, оставив свои трофеи с дороги лежать на столе в кофейной луже! Хуже уже не сделаешь. Этот день, видимо, был запрограммирован на нелепость.

— Можно вас?

За спиной Алины кто-то стоял и мягко просил её внимания. Правда, для неё эта просьба могла стать пусковым крючком к нервному срыву.

— Кому что опять от меня надо!

— Вот.

В её руках оказалась фотография с белыми рамками, как из полароида. На заснеженной дороге лежали мандарины с листиками и еловые веточки. А над ними чья-то женская рука с бежевым полупрозрачным лаком на ногтях, одетая в расклешённый соболиный рукав. Сзади — размытые автомобильные огоньки и отблески гирлянд. И надпись внизу, на самой широкой части рамки:

“Твори чудеса своими руками. С Новым годом!”

— Я вас увидела и не могла удержаться от кадра. Все несутся куда-то, ничего не замечают. А вы как будто время остановили там, между машинами. Захотелось отдать её вам на память.

— Спасибо.

Алина разглядывала эту картинку так долго, что кофе достиг критически низкой температуры. Таинственная незнакомка с полароидом давно ушла — Алина даже не узнала, как она выглядела, как смотрела на неё. Только её слова, сказанные так по-доброму и с восхищением, звучали на повторе: “... несутся, ничего не замечают... А вы как будто время остановили…”.

4

Дома Алина неаккуратно повесила на плечики шубу и кое-как стянула высокие сапоги — этот странный день не оставил в ней и капли сил. И уже совсем никаких желаний — только скорее оказаться в кресле. Так она в него и упала — в свитере, обтягивающей трикотажной юбке и с платком на голове. Рядом положила сумку, доверху набитую мандаринами.

Она держала перед собой фотографию, подаренную девушкой, а в груди у неё была смесь усталости, раздражения и чего-то ещё, чему сейчас не найти названия, но оно просилось наружу настойчиво, с готовностью скандалить, если его не выпустить.

“Твори чудеса своими руками”. А когда она вообще делала это в своей жизни? Возможно ли это — делать чудеса?

Алина опустила руку в сумку и пробурила ей проход на самое дно, за маленькой шоколадкой, через холодную, бугристую цитрусовую кожуру, которую она иногда протыкала ногтями. Вот, узенькая плитка в синей обёртке. Завхозница всем подарила вчера утром. Милая бабушка.

Под бумажной упаковкой захрустела фольга. Женщина отломила дольку и положила на язык — она любила рассасывать шоколадки, никогда не жевала. И в этот момент она ощутила до невозможности знакомый запах, с которым её отбросило в другое измерение. В беззаботное, счастливое. Свободное.

Мандариновый запах, этот вездесущий и въедливый новогодний звоночек, смешался с шоколадными нотами и “Красной Москвой”, которая шлейфила от платка. Вот почему она она так любила эти духи!

Она вспомнила свою первую учительницу. В последнюю неделю декабря она оставалась с ней после уроков в небольшом кругу тех, чьи родители были заняты годовыми отчётами, делами, делами, делами и говорили фразами: “Понимаете, сейчас такое бешеное время, ребенок скучает, не знает, куда себя приткнуть. Мы сейчас ВСЁ сделаем, ВСЁ успеем, а вы их пока чем-нибудь займите, ради бога”.

Девочки и мальчики рукоделили с учительницей, пили чай с шоколадками, чистили мандарины, танцевали, помогали украшать коридоры, исследовали белок в школьной аллее. Всю начальную школу так было. Это было самое лучшее предновогоднее время, которое больше никогда не повторялось. Дальше было только неспокойно. Всё более неспокойно и суетно. С каждым декабрём всё хуже.

И вот от этой учительницы пахло Красной Москвой. Жасмин и какая-то восточная специя — так они на ней сидели. Алина однажды подсмотрела, как она доставала из ящика стола флакон с красной крышечкой. Как же её звали? Алина не могла вспомнить. То ли Людмила, то ли Лидия.

А вот духи врезались в память так, что она, совершенно не вороша в памяти эти моменты, на автомате взяла этот флакон в парфюмерном бутике, когда первый раз приехала посмотреть Петербург, после университета. И больше не расставалась с этим запахом.

Алина сосала кусочек шоколада, ломала оставшиеся, рвала кожуру мандаринов, расширяя тот маленький мир, который не стоило вот так безвозвратно хоронить, и не замечала своих слёз. Может быть, потому что в них счастья было чуть больше, чем горя.

Да, этот и завтрашний, последний день года она проведёт в соплях, размазывая тушь по щекам и заедая боль шоколадными и мандариновыми лекарствами, которые давно не принимала. Но за последние лет пять, а может, и больше, эти слёзы станут самым лучшим подарком на Новый год для Алины. Для той девочки, которой, наконец-то, разрешили погоревать по ушедшему чуду, чтобы потом найти его вновь.